Однажды в Одессе⁠⁠

Щука заявился чуть ли не с рассветом, что граничило с безрассудством. Ранних визитеров Граф не жаловал, а попадать ему под горячую руку в городе дураков уже не было. Впрочем, он отличался не только скорой расправой, но и мозгами: если подручный вламывается в дом поперек завтрака, значит, дело того стоит.

– Теть Фира, здрасте, я до Графа! – протараторил Щука, просачиваясь мимо открывшей дверь тети Фиры.

– Поглядите на него, он до Графа! – понеслось ему вслед. – Я вас спрашиваю, с каких это пор Лейбушка у нас в графьях ходит? Давай-давай, шуруй по нашим хоромам, щаз тебя твой граф в своей столовой угостит…

Граф и впрямь завтракал, поэтому на ввалившегося Щуку глянул мельком, куда большее внимание уделив тарелке. Тот понятливо замер, дожидаясь, пока на него посмотрят. Неторопливо вытерев пальцы салфеткой, Граф откинулся на стуле и наконец поднял на Щуку глаза:

– Ты что, часы пропил или взаклад оставил? Не то время, чтобы взъерошенным по чужим домам бегать. Если, конечно, не по работе, но работы я тебе не давал.
– На склад оружие привезли!

Граф подался вперед.

– Брешешь! До привоза неделя, верные люди врать не станут!

– А я тебе, что, лох какой, которому по ушам задарма ездят? – обиделся Щука. – Дело верное, Катман своими глазами видел! Разгрузили на склад сегодня ночью, а завтра утром другим поездом отправлять будут!

Граф пошарил рукой по столу, не глядя нащупав пачку папирос. Достал одну и прикурил, задумчиво выпуская дым в потолок.

– А Катман твой – он, что, из писателей в легавые переметнулся? Так это он зря. И там, и там не платят, только в писаках тебе мозги делают, а в мусорах их и выбить могут.
– Да не, – замотал Щука головой, – Жека до них интереса не имеет.
– Откуда тогда за отправку завтрашнюю знает?
– Так брат у него груз охраняет, Катман сказал, сегодня приехал, а утром уже дальше двинет!

Граф побарабанил пальцами по столу.

– Хороший куш, да только мимо, – с досадой проговорил он. – За сутки мы не обернемся, а на дороге кагалом наваливаться и грузовик курочить – в нас всех дырок понавертят, и не под ордена.
– Еще одно важное до тебя есть, – Щука понизил голос. – Катман сказал, может ключ от склада раздобыть.
– Он больной или придуривается? – вытаращил глаза Граф. – Кто ему ключ даст? Нехай в книжках своих придумывает, а то я ему жилку творческую подрежу, чтоб голову не морочил.
– Граф, я не знаю, или он тронулся, или жить надоело, но божится – ключ достать может. Правда, условие ставит.

– Условие? Мне? – прищурился Граф. – Имею интерес послушать. Автомат-то ему вряд ли требуется?
– Не, не требуется. Он, это…с нами хочет.
– Щука, не делай мне нервы.
– Да чтоб я сдох!
– И на кой ему с бандитами тягаться до дела?
– А я знаю? Говорит, для вдохновения. Мол, делать ничего не будет, ни мешать, ни помогать, так, посмотреть хочет. Книжку, говорит, потом про бандитов напишу.
– Ловко выдумано! Он, значит, с понтом под зонтом на дело пойдет, а мне следить, чтоб нигде не прокололся, пока мы наводим шорох?
– Обещает, что никуда не сунется без твоего слова.

Граф с силой вдавил окурок в пепельницу и поднялся.

– Обмозговать надо. Приведи его сюда через час. Побалакаем.

Через час они встретились втроем. Катман заметно нервничал, теребил в руках трость, мял собственную шляпу.

– Ты хромой или франт? – кивнул Граф на трость. – Надо знать, кто на дело просится.
– А? А, это…это я так, просто, – писатель торопливо отставил трость в сторону. – Так красивее.
– Ладно, специалист по красоте. Говори давай прямо, на кой с деловыми людьми хочешь. Ты знаешь вообще, что за такое бывает?
– Я…понимаете, Лейб Арьевич…
– Бекицер, Евгений Петрович. Время идет, склад стоит невзятый. Ну?
– Говорят, на складе голем.

Граф бросил быстрый взгляд на Щуку, но тот опустил глаза.

– Про такого не слыхал. Что за фраер? Залетный? Кличка-то почетная.
– То не кличка, то голем. Оружие охраняет. Настоящий. Понимаете? Я, как писатель, просто не могу упустить случая…

– Ша! Евгений Петрович, вы таки хотите сказать, что претесь до опасного мероприятия, чтобы познакомиться с живым куском глины? Вам нет других занятий?

– Это не просто кусок глины! – возмутился писатель. – Это, понимаете, наша история, наше общее прошлое, наше, в какой-то мере, всё! И, когда выдается подобная возможность, упускать ее – преступление ничуть не меньшее, чем какой-то там грабеж!

Граф поднял брови.

– Пусть даже его делают такие уважаемые люди, как вы и ваши товарищи, – сметливо добавил Катман. – Но вы меня понимаете?

– А то. У нас на складе свой интерес, у вас – свой. Знаете, будь я нечестным человеком, я бы исключительно согласился. Но Граф никогда не скрывает своего мнения, а потому я скажу: вы, Евгений Петрович, валандаться с нами будете зря. Если и есть в Одессе големы, так уж они бы нашли себе место поприличнее пыльного склада. А вы, имейте в виду, если на дело подвяжетесь, так уже не отмоетесь, будете соучастником. Есть голем, нет голема – то в участке будет до лампочки, если загребут. Улавливаете мысль?

Бледный Катман, помедлив, кивнул.

– Я все равно пойду, – сказал он. – Я даже без вас пойду, если вы откажетесь…

– Кстати, ключ вы где сообразили? Не брательник ли подсобил?
– Он ничего не знал! – вскинулся писатель. – Он не видел, как я взял! Он тут вообще не при чем!
– Ша, Евгений Петрович! Не гремите. Мне до вашего брата дела нет. Ключ есть?
– Есть.

– Ну, значит, сходим с вами, так уж и быть. Вам ваша глина, нам оружие. Только, Евгений Петрович, давайте без глупостей. Голема на складе я вам прощу – вы ж предупредили, тут по-честному. А вот если сдать надумаете брату или стукнуть – первым вас в расход пущу. Я человек деловой.

На том и порешили.

***

– Нет, как вам это нравится? – риторически вопросил Граф, изучив обстановку. – Щука, что там Гаврик и Мелкий?
– Все чисто, ни души.
– Вот и у меня такая же картина, и не по душе такие краски. Где охрана? Писатель, что скажешь? Ты, что ли, ее снял?

Бледный то ли от холода, то ли от страха Катман яростно замотал головой.

– Это не я! Я не при чем!
– Да ладно тебе трястись, оставь экспрессию для допросов.
– К-каких еще допросов?
– Цыц, говорю. Про охрану твой брат говорил чего?
– Не говорил, да и откуда ему знать. Зачем там охрану снаружи ставить, если внутри все равно гол…

– Если ты продолжишь делать мне голову големом, я тебя ему скормлю.

Писатель уяснил и заткнулся. Вернувшиеся с разных сторон Гаврик и Мелкий подтвердили сказанное ранее: охраны не было ни на одном углу. Ночь тихая и безлюдная, и все, что отделяло бандитов от оружия – запертая дверь, слабо освещаемая лунным светом.

– А что, в Одессе закончились замки? – хмыкнул Граф, издалека понявший, что имеет дело с металлолом. – Писатель, а ты уверен, что там вообще что-то есть? Выглядит так, будто мы пошли до дяди Геши за нафталином.

Катман что-то заблеял, но Граф отмахнулся, не слушая. Все равно уже здесь.

– Ключ, Евгений Петрович, будьте любезны. И не тушуйтесь, уже поздно.

Отправленный к двери Гаврик возился буквально с полминуты, после чего железо брякнуло, и дверь открылась. Шкет подал сигнал, и вся банда черным ручейком просочилась внутрь.

– Без кипеша, – тихо сказал Граф, едва за последним, Щукой, закрылась дверь. – Простукиваем, свет не зажигаем, не курим. Писатель, будешь по складу шарахаться, смотри, чтоб без шума.
– Я не буду, – внезапно сиплым голосом откликнулся Катман. – Я уже нашел.

Граф обернулся. В темноте склада, высоко, почти под самым потолком неподвижно светились две красные точки. Глаза постепенно привыкали к темноте, и уже можно было разглядеть, что две эти точки не просто висят в воздухе, а принадлежат чему-то большому, бесформенному, темному…и живому.

– Голем! – взвизгнул Щука, разрушая звенящую тишину. – Голе-ем!

Граф онемевшими губами попытался приказать тому заткнуться, но не успел. Орущий от ужаса Щука выхватил пистолет, а этот жест являлся самым заразительным в Одессе.

Три ствола грохнули разом. От пальбы заложило уши – непривычный к таким приключениям писатель заткнул их пальцами и закричал едва ли не громче пистолетов. Красные точки замерцали, от их владельца донеслось глухое ворчание. Граф прыгнул в сторону раньше, чем успел понять, что делает – и вовремя. Огромная глиняная рука пронеслась мимо него и сграбастала Мелкого. Тот успел пискнуть и захлебнуться кровью, хлынувшей изо рта, глаз и ушей. Пальцы голема разжались, и искалеченное тело рухнуло на пол. Стало слышно, что кричит писатель.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – хрипел он, пятясь. – Его нельзя атаковать!

Гаврик метнулся мимо, к двери, но споткнулся и покатился кубарем, вереща от страха и боли. Голем настиг и его – поднял за одну ногу, второй рукой взялся за другую и дернул, разорвав несчастного.

Щука, белый настолько, что это было видно даже в темноте, бросил пистолет и прижался к стене, выставив обе руки перед собой.

– Н-н-не надо…

Ударом кулака голем впечатал его в стену. Склад содрогнулся, но устоял. Граф упал на колени – то ли от толчка, то ли от страха. Красные точки приближались к нему.

– Я…я не стрелял, – хрипло проговорил Граф, чувствуя рядом смерть. Он достал пистолет, отбросил в сторону и поднял руки.

– Не двигайтесь, – донеслось до него тихое. Он с трудом вспомнил, что где-то рядом еще есть писатель. – Иначе он может…

Что может голем, Граф уже видел трижды и знал, что даже в случае пощады не забудет никогда. Груда живой глины нависла над ним. Но не трогала. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем голем выпрямился и сделал шаг назад, снова сливаясь с темнотой. Только два глаза непрерывно следили за оставшимися в живых гостями, причем, по ощущениям Графа, за обоими разом.

– Отходите назад, – шепнул Евгений Петрович, подавая пример и отползая ко входу. – Только медленно…

Граф не рискнул подняться на ноги – так и пополз, не вставая с колен. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас сломает ребра. Голем не двигался. Он не двигался ни когда оба они – писатель и бандит – добрались до выхода, ни когда они вскочили, и, рванув дверь, разом выскочили наружу, едва не ободрав бока о косяки. Упоительный воздух свободы и жизни чуть не сбил Графа с ног вторично, но тут уж он удержался. Они бежали так долго, пока не оставили позади и склад, и улицу, и весь этот район Одессы, который с утра всколыхнет новость о жесточайшем тройном убийстве налетчиков из шайки Графа.

– Почему? – спросил, тяжело дыша, Граф, когда они наконец остановились. – Почему, Евгений Петрович, он не спустил с нас шкуру? Трех шлемазлов разорвать ему на один щелчок, а пятерых не стал?

– Дело не в количестве, Лейб Арьевич. Вы на него не нападали, он не напал на вас. На склад мы вошли законным образом, открыв замок. Дверь не взламывали, значит, для голема мы не грабители. Вот он и убил только тех, кто начал в него стрелять.

Графа прошиб холодный пот: до него дошло, что случилось бы и с ним, если бы он пренебрег помощью Катмана и предпочел бы пойти на дело только своей бандой, сорвав замок с петель.

– Лейб Арьевич, – помолчав, проговорил писатель, – вы никогда не думали, что иногда жизнь подает знаки? Например, завязать? Заняться чем-нибудь другим?

– Я вас умоляю, – мрачно буркнул Граф. – На завод идти, хухры-мухры за мелкий гешефт разводить?

– Для завода вы и впрямь не подходите, – согласился Катман. – А вот язык у вас богатый, образный. Может, в нашу, писательскую братию?

– И про что я писать буду? Биографию, что ли? Чтоб читали с удовольствием перед тем, как на кичу отправить? Или вон про этого, – он нервно кивнул назад, – чтоб вся Одесса говорила, какой Граф больной на всю голову?

– Про голема писать не надо, – покачал головой Евгений Петрович. – Я и сам передумал. Не того порядка вещи, чтобы в книгах их рассказывать. А вот про жизнь-то вполне можно. Главное ж не то, про какую. Главное – как.

– Ладно, – буркнул Граф, – покумекаю. Банду все равно всю, считай, похоронил. Может, ваша правда.

Писатель из него и впрямь получился хороший. Пусть про голема так никогда и не написал ни строчки.