О чём не сказал Кирюша⁠⁠

— Папа!

Вздрагиваю, силясь разлепить веки и попутно осознавая, что нахожусь в критически неудобной позе — лежа на животе, уткнувшись лбом в диванный подлокотник, с затекшими руками и ногами.

— Пап!

Наконец открываю глаза. Дремотный туман рассеивается, выпуская разум из вязкого плена. Телевизор на стене бубнит новости, ветерок колышет занавеску, в окно сочится бледный осенний свет. Кирилл навалился на диван и тычет мне в лицо телефоном.

— Я заснул, что ли? — выговариваю невнятно, как больной или пьяный, с трудом принимая сидячее положение.

Кирюша кивает:

— Как всегда.

После ночной смены я отсыпаюсь пару-тройку часов, а потом заставляю себя бодрствовать весь день, чтобы к ночи достаточно умотаться для здорового сна, иначе режим окончательно скатывается в помойку. Разумеется, идеальный план часто терпит крах, и я вырубаюсь за просмотром какого-нибудь дурацкого шоу, сам того не замечая.

Утираю с подбородка слюну и спрашиваю, кивая на Кирюшин телефон:

— Что там?

— Мама звонила, — отчитывается. — Едет с работы. Почти приехала. Сказала, чтобы ты спустился на подъезд и встретил. У нее пакеты.

Машинально кидаю взгляд на полку с умной колонкой — часы высвечивают девять минут пятого.

— Так рано? — удивляюсь. — Что-то случилось?

Кирилл пожимает плечами и топочет в сторону детской. В проем видно, как он взбирается на кровать и стучит пальцем по экрану планшета, запуская какие-то свои мультики. Громкая музыка и наигранный смех долбят по мозгам так, что я невольно морщусь.

Октябрь забросал палой листвой тротуар перед подъездом. Пахнет сыростью и выхлопными газами. На детской площадке суетятся дети в ярких куртках, перешептываются мамаши с колясками. Старый собачник бросает ветку, и рыжий корги приносит ее обратно, деловито виляя задом. Середина осени выдалась непривычно мягкой, но теплота уже начинает сдавать позиции, и холодок закрадывается за шиворот, наполняя душу предвкушением неминуемой зимы.

Терпеливо выжидаю, переминаясь с ноги на ногу. Ветер вымывает из головы остатки сонливости, с мышц сползает слабость. Мимо тащатся машины с логотипом такси, я щурюсь, высматривая в салонах Катю, но тщетно. Выкурив две сигареты и поймав неясную тревогу, выуживаю из кармана телефон, чтобы набрать номер.

Катя отвечает после второго гудка:

— Да?

— Скоро?

— Что скоро?

Хмурюсь, ощущая, как тревога усиливается.

— Скоро будешь? Кирюша сказал, ты подъезжаешь уже.

— Куда подъезжаю?

— Ты позвонила Кириллу и сказала, чтобы я вышел тебя встретить. Я уже минут пятнадцать тут торчу.

Трубка недолго молчит, а потом удивленно выдает:

— Не звонила. Половина пятого только, я на работе.

Зачем-то задираю голову, чтобы найти взглядом наши окна на шестом этаже.

— Опять он шутки шутит, — говорю.

— Ты оставил ребенка одного? — волнуется Катя. — Ему пять! Быстро вернись!

Поднимаясь в лифте, я раздраженно перебираю в кармане мелочь. Кирилл любит дурацкие розыгрыши: может попросить достать из-под кровати мячик, которого там нет, а потом хохочет, глядя, как я корячусь в пыли и свечу фонариком по углам. Или делает вид, что обжегся об утюг, чтобы понаблюдать, как мы с Катей испуганно скачем и причитаем. Обычные шалости, ничего более.

Только вот тревога так и нарастает в груди пульсирующим комом. Это как стоять на берегу перед поднимающимся цунами и понимать, что деваться уже некуда.

Звеня ключами у двери, я различаю изнутри вскрик:

— Пап!

Связка выскальзывает из одеревеневших пальцев, со звоном ударяясь о бетонный пол лестничной площадки. Наклоняюсь и суетливо подбираю.

— Папа! — кричит Кирилл с той стороны. — Не заходи! Тебе нельзя!

Голос надрывный, отчаянный — ребенок не сможет изобразить такое для шутки.

— Не заходи, здесь…

Крик обрывается мычанием, будто кто-то зажал Кирюше рот. Потея и матерясь, наконец справляюсь с ключами и поворачиваю. Скрежещет замок, скрипит отворившаяся дверь, я ныряю внутрь как в ледяной бассейн.

Квартира встречает плотной тишиной. Тяжело дыша, застываю в прихожей и прислушиваюсь: не слышно ни телевизора в гостиной, ни планшета из Кирюшиной комнаты. Никаких криков или звуков борьбы, как будто здесь вообще никого нет.

— Кирилл? — зову неуверенно.

Ответа нет. Подхватив с полки железную ложку для обуви, я заглядываю в кухню, в гостиную, в нашу с Катей спальню и наконец — в комнату Кирюши. Везде пусто. Парят в солнечных лучах пылинки, царит гробовое безмолвие.

— Кирилл, если ты прячешься, лучше выходи, — говорю, сжимая ложку так, что грани до боли впиваются в ладонь. — А то ругаться буду!

По-прежнему без ответа. С колотящимся сердцем обхожу всю квартиру по-новой, изучая теперь каждый угол, заглядывая под стол и под кровати, за кресло, в шкаф. Передвигаю барахло на балконе. Дальше — на предательски задрожавших ногах — поочередно открываю окна и выглядываю, чтобы осмотреть тротуары и газоны внизу. Нигде не видно распластанного детского тельца, и душу заполняет облегчение, медленно перерастающее в глухое непонимание.

Вернув ложку на место, я набираю Катин номер, но динамик издает только короткий гудок, прежде чем заглохнуть. Нет сети, очень вовремя. В висках пульсирует так, что, кажется, голова вот-вот лопнет. Набираю номер службы спасения, но также тщетно.

— Странно, — бубню.

Раньше я не проверял, но много раз слышал от знакомых, что экстренный вызов можно совершить даже вне зоны доступа. Получается, байки.

Третий раз обойдя квартиру, нашариваю ногами в прихожей тапочки, чтобы выйти в подъезд за помощью к соседям, но дверь заперта, и ключа в скважине нет. Нутро леденеет от осознания — я слишком торопился, поэтому оставил ключ в замке с другой стороны. Теперь дверь захлопнулась, и никак не открыть.

— Твою ж мать.

Возможно, Кирюша выскользнул, когда я заходил — это легко не заметить в панике. Смеется теперь там, в подъезде, воображая, как я тут мечусь.

— Кирилл, открой! — требую вполголоса, чувствуя себя дураком. — Надо повернуть ключ!

Заглядываю в глазок, но площадка пуста. Мигает люминесцентная лампа, поблескивает спицами соседский велосипед. Возможно, Кирилл прижимается сейчас ухом к двери, чтобы слышать, что происходит внутри, поэтому его не видно. Или я только хочу так думать.

Еще раз позвав сына по имени, отстраняюсь от глазка. Нет. Чушь, бредятина. Я бы точно заметил, попытайся он проскочить мимо. Это ребенок, а не муха или мышь. Да и сам Кирилл уже закатил бы истерику, если бы оказался один в подъезде перед закрытой дверью. Тут бы ему не до пряток стало.

Под ногой что-то перекатывается, и я наклоняюсь, чтобы подобрать. Кусок ветхой грязной веревки с метр длиной, валялся у порога. Интересно, насколько давно — вроде ничего такого не было, когда я обувался, собираясь встречать Катю.

За спиной раздается шорох, и я резко оборачиваюсь, отбрасывая веревку. Сердце опять срывается в галоп, на спине выступает холодный пот.

— Кирилл!

По-прежнему никого.

Мне не могло показаться. По крайней мере, не хочется, чтобы показалось — нужно за что-то зацепиться, избавиться от этой беспомощности, развеять ощущение нежилой пустоты в собственной квартире. Надо что-то предпринимать, а не мыкаться от одной стены к другой, рассматривая пустоту.

— Кирилл, я тебя слышал! Это не смешно, так делать нельзя!

В очередной раз обхожу все комнаты. В голове гремит нарастающее понимание, что случилось нечто плохое. Непонятное, странное. И будет просто прекрасно, если плохие предчувствия не оправдаются, и все окажется очередным Кирюшиным розыгрышем. Пусть все окажется всего лишь очередным розыгрышем, я не буду злиться и отчитывать его, обещаю.

Колонка в гостиной показывает без десяти пять — с момента моего звонка Кате прошло всего двадцать минут. Опустившись на диван, снова проверяю телефон, но сеть так и не появилась. Теперь это выглядит не случайностью, а закономерностью — меня заперли в четырех стенах, лишив возможности связаться с кем-либо. Наверное, в квартире установлена глушилка, как в шпионских фильмах. Я не должен кому-то или чему-то помешать — значит, это тщательно спланированное похищение. Кирилла сейчас везут куда-то, связанного, с кляпом во рту. Скоро глушилку отключат, чтобы позвонить и потребовать выкуп.

Пальцы привычно запускают банковское приложение — проверить баланс. На дисплее вспыхивает большой восклицательный знак с уведомлением об отсутствии соединения. Попытавшись запустить сайты в браузере, я натыкаюсь на такое же. Ни мобильный, ни домашний интернет не подключаются. Видимо, это тоже продумали.

— Да кому мы вообще нужны, — выплевываю сквозь зубы. — Что за тупорылый бред, а!

Подскакиваю с дивана и снова открываю окно. Надо звать на помощь, орать “пожар”, вопить как резаный. Каждая минута промедления непростительна.

Как назло, во дворе пусто. Разбежались дети, скрылся собачник, нет сплетниц с колясками. Не проезжают машины, не видно случайных прохожих. Только неподвижные громадины многоэтажек и мертвые припаркованные автомобили. Плавно ползут по небу редкие облака, тускло бликует в окнах закатное солнце. Секунду назад собиравшийся орать во всю силу, теперь я не могу выдавить и хрипа. Грудную клетку стиснуло стальными прутьями, даже дышать получается с трудом.

Все не могли разойтись мгновенно, как по щелчку пальцев. Так не бывает.

Я все еще сплю.

В комнате Кирилла что-то падает с глухим стуком, и я ковыляю туда на негнущихся ногах. Сердце уже даже не бьется, а трепыхается, как живая рыба в желе. На плечи наваливается обреченная усталость, тревога отступает под ее давлением. Вспышка испуга миновала, оставив внутри выжженную равнину, и я сделался роботом, лишенным эмоций. Осталось только непробиваемое непонимание, окружившее со всех сторон кирпичной стеной.

Звук издала упавшая с полки фотография. Присев на корточки, медленно подбираю ее с ковра, чтобы проверить, не разбилась ли рамка. Пару месяцев назад какой-то уличный фотограф докопался до нас во время прогулки — снимал контент для соцсетей, а мы выглядели точно сладкая семейка из рекламы ипотеки на билборде. “Как с картинки” — так он льстил, добиваясь согласия. Когда скинул результаты, Катя пришла в такой восторг, что распечатала несколько фото и расставила по квартире в рамках. Это одна из них: Кирюша застенчиво прячет руки за спину, глядя куда-то поверх кадра — на меня или на Катю, наверное.

Хмурюсь. Лицо немного смазано, будто Кирилл дернул головой в момент спуска затвора, хотя раньше все фотки выглядели идеально. Бездумно провожу большим пальцем по стеклу, словно можно стереть искажение как пыль, и возвращаю на место.

Из прихожей доносится отчетливый скрип половиц, как под чьими-то шагами. Тут же двигаюсь туда, не успев ничего обдумать — теперь все внутри меня сжалось в одно банальное любопытство, зудящее желание узнать, что будет дальше и в чем вообще задумка всей этой дурацкой игры.

Прихожая ожидаемо пуста. Если бы тут кто-то и правда находился, то успел бы спрятаться разве что в кухне, но и там по-прежнему никого. Растерянно пошаркав туда-сюда, я отмечаю, что веревка на полу исчезла.

— Это уже не смешно! — громко говорю в никуда. — Заканчивайте!

Опять помучив телефон, окончательно убеждаюсь в его бесполезности. Колонка в гостиной показывает десять минут шестого — значит, примерно через час вернется Катя, я освобожусь из этой ловушки, и можно будет предпринять хоть что-нибудь.

Черт, целый час. При исчезновении ребенка каждая минута на счету, а тут час маяться бездельем, да еще сознавая, что в квартире находится кто-то чужой. Спрятавшийся неизвестно где и преследующий одному ему понятные цели.

— Кирилл! Кирилл, ты слышишь меня?

Тишина.

Устав шататься без дела, я устраиваюсь на диване в гостиной так, чтобы откинуть голову и упереться взглядом в потолок. В груди словно тлеют угли, и бессильная злоба может разгореться в любой момент негасимым пожаром, не оставив шансов мыслить разумно. Сжимаю кулаки. Нельзя поддаваться панике, так будет только хуже. Нельзя вести себя опрометчиво. Нельзя терять бдительность — возможно, похитители только этого и ждут. Не исключено, что на меня нападут тоже.

Поскорее бы вернулась Катя.

Понимаю, что задремал, когда затекают ноги. Кривясь, покачиваю ступнями, чтобы разогнать кровь. В голове густое холодное месиво вместо мозгов, мысли путаются, перед глазами плывет. Да уж, не потерять бдительность явно не получилось. С хрустом потягиваясь, я замечаю, что в гостиной стало темно, и вздрагиваю. На часах начало девятого. Сознание мгновенно проясняется, желудок скручивается в ледяной комок, колени сковывает слабость.

Обхожу квартиру, чтобы включить везде свет и убедиться, что ничего не изменилось — я один, Кирилла нет, Катя не вернулась. Докапываюсь до телефона, но тот по-прежнему отключен от всех внешних систем, а любая попытка позвонить заканчивается коротким гудком и сбросом.

Потираю виски. У Кати есть свои ключи. А даже если бы забыла на работе или потеряла, то стучалась бы до тех пор, пока я не проснусь — такое уже проходили. К тому же, мои ключи торчат снаружи, так что открыть может вообще любой желающий. Получается, она просто не приехала. Возможно, задержалась — но такого раньше не бывало. А возможно, ее похитили, как Кирюшу.

Снова выглядываю в окно — ни души. Уличные фонари заливают блеклым желтым светом тротуары, ветер играет целлофановым пакетом на детской площадке. Холодный вечерний воздух пахнет влажным асфальтом. В соседних домах ни одного горящего окна.

Из комнаты Кирилла вид еще унылее — здесь только гаражи с недостройками, так что и в обычное время не особо оживленно, а сейчас вовсе чудится, будто все застыло, как на паузе. Несколько минут разглядываю темное небо, борясь с желанием орать благим матом, а потом закрываю окно.

Взгляд цепляется за фото на полке — теперь Кирюшино лицо вовсе неразличимо, как если бы его стерли ластиком. Долго щурюсь, рассматривая под разными углами, будто это оптическая иллюзия, но ничего не меняется.

— Нет, я точно сплю.

С другими фото — в нашей спальне и в гостиной — та же история. Стерлись лица, потерялись незначительные детали, перепутались буквы в вывесках на фоне. У Кати в одном ухе пропала серьга. Срослись пальцы, поддерживающие лямку сумки. Принт в виде льва у меня на футболке сделался невнятной красочной кляксой.

Вернув на место рамку с очередным испорченным фото, я оборачиваюсь и вздрагиваю: в дверном проеме мелькнула рука и что-то, похожее на голову. Кто-то наблюдал за мной со спины и спрятался, когда я его увидел.

— Эй!

Опять обхожу комнаты, заглядываю в шкафы и даже в тумбочки. Сердце выдает неровный ритм, дыхание сбивается. Кажется, будто кто-то неотступно следует по пятам, но стоит обернуться, и он тут же растворяется в воздухе. Раньше я никогда не испытывал ощущение взгляда в спину, думал, это что-то вроде самовнушения или художественной выдумки, но теперь чье-то пристальное внимание чувствуется почти физически.

— Я знаю, что ты здесь! Я тебя видел!

Ушей касается звук помех — тихое неравномерное шипение, как из сломанного радио. Застываю на месте, полностью обращаясь в слух. Сквозь шум можно различить речь, но слов не разобрать. Кажется, доносится из комнаты Кирюши.

На его кровати телефон и планшет. Уверенно двигаюсь к ним, но почти сразу понимаю, что шипение раздается из самих стен, словно в бетоне замурованы старые приемники. Верчу головой, прислушиваясь.

Фото Кирюши сплошь размыто — я уже не уверен, что это действительно мой сын. Вся обстановка кажется незнакомой и чужеродной, будто кто-то старательно воссоздавал мою квартиру, но провалился в каждой мелкой детали: не тот узор обоев, не тот цвет пледа на кровати. Одна дверца шкафа раньше висела немного косо, из-за чего между ними всегда зияла щель, но теперь все идеально плотно.

— Подожди… Немного… Осталось недолго…

Звучит совсем рядом. Каждое слово произносится с новой интонацией, новым голосом, с новым фоновым шумом, будто кто-то надергал обрывки из разных телепередач и интервью, чтобы сложить свое послание.

— Кто здесь? — выкрикиваю. — Что это значит?

Снова бросаю взгляд на Кирюшин телефон, осененный догадкой — он может оказаться рабочим. Возможно, это только мой превратился в бесполезный кирпич. Надо было сразу подумать.

Подхватываю телефон с кровати и жму кнопку разблокировки. Сердце тут же ухает вниз — вместо значка сети крестик. Переведя дыхание, медленно опускаю взгляд ниже, зацепившись за что-то подозрительное. Открыт журнал вызовов, последний — “Мама”, в 16:07. Примерно в это время Кирилл разбудил меня, чтобы передать слова Кати.

Значит, она все-таки звонила.

Шум помех сходит на нет. Уловив краем глаза движение, поворачиваю голову и замираю манекеном. В проеме горбится существо, отдаленно похожее на человека — серая сухая кожа, тонкие жилистые ноги. Руки неестественно вытянутые, настолько, что пальцы с крепкими желтыми ногтями достают до пола. Одежды нет, но все тело увешано обрывками старых веревок — короткие и длинные, они обвязаны вокруг талии, наброшены на плечи, переплетены вокруг запястий и шеи. Голова овальная и бугристая, без волос, без глаз, без ушей и без носа. Только широкий тонкогубый рот, приоткрытый то ли в улыбке, то ли в голодном оскале. Влажный синеватый язык облизывает кривые почерневшие зубы.

Крик вспарывает мое горло с такой силой, что во рту появляется привкус крови. Гость наклоняет голову, будто с любопытством рассматривая меня несуществующими глазами. Когда воздух в легких кончается, и я подаюсь назад, он говорит:

— Ты обманут… Ты выбран… жертвой… Нет дороги… назад… Скоро все закончится.

Губы движутся в рассинхроне с речью, как при некачественном дубляже. Звучит все по-прежнему рвано — голоса, женские и мужские, жизнерадостные и нейтральные, четкие и невнятные, будто вырваны из разных источников: звонки и голосовые сообщения, мемные видео и выпуски новостей. Они складываются в монолог, напоминая послания преступников из старых фильмов, где слова и буквы, вырезанные из журналов, наклеивали на лист бумаги, чтобы выложить текст. Как будто у гостя нет своего голоса, и ему приходится использовать то, что произносили когда-то другие.

— Кто ты такой? — выговариваю хрипло.

Существо пытается подобраться ближе, по-животному сутулясь и опираясь костяшками пальцев об пол, но замечает, как я испуганно дергаюсь, и останавливается. Губы снова размыкаются невпопад со словами:

— Алло, Кирюша? Папа спит?

Голос теперь один — Катин.

— Разбуди его, пусть встретит меня. Я буду совсем скоро, с тяжелыми пакетами, пусть спустится и поможет мне, хорошо? Сам сиди в комнате и никуда не выходи.

Тяжело дышу, силясь разложить происходящее в голове по полочкам, но все падает и разваливается, одно налезает на другое, никак не складываясь во что-то цельное.

— Да? Что скоро? Куда подъезжаю? — продолжает гость голосом Кати. — Не звонила. Половина пятого только, я на работе.

Умолкает и неловко, задом, ползет к выходу. Покачиваются бесчисленные веревки, перекатываются под тонкой кожей узелки мышц.

— Зачем? — спрашиваю. — Для чего ей это? Что с Кириллом?

Вместо ответа опять мешанина разных голосов:

— Осталось недолго… Все почти… забыто.

Существо скрывается в недрах квартиры, и я остаюсь в Кирюшиной комнате один. Медленно сползаю по стене и обнимаю колени. Дрожащий, обессиленный, пропахший потом, я сам себе напоминаю маленького ребенка, разбуженного среди ночи плохим сном. Мозг бессмысленно перебирает вопросы без ответов, в горле засела неизбывная тошнота.

Не знаю, сколько проходит, когда страх и тревога улегаются настолько, что появляются силы подняться на ноги и в сотый раз обойти комнаты.

— Эй, ты где? Я хочу поговорить! Что с моим сыном?

Все неуловимо меняется на глазах: люстра в гостиной потеряла очертания, превратившись в округлый комок света, словно крошечное угасающее солнце на потолке. Цифры на колонке стали ломаными символами, напоминающими письмена вымерших народов. Диван и кресла обесцветились, лишились узоров, потеряли форму. На ощупь — набитые ватой мешки без корпуса. Холодильник в кухне не открывается, магнитики с городами обратились в глупые разноцветные нашлепки. Цветы на окне — торчащие из горшков стебли с неровными, не похожими друг на друга листьями.

— Выходи!

Мир за окнами стал сплошной тьмой, будто кто-то прикрыл стекла черной непроницаемой тканью. Сколько ни всматривайся — не различить ни тротуаров, ни машин, ни качелей, ни зданий. На фотографиях в рамках нечеткие силуэты, отдаленно напоминающие людей. Телевизор не включается, телефоны тоже перестали подавать признаки жизни.

Долго брожу из комнаты в комнату, пока не останавливаюсь у большого зеркала в прихожей. Со мной тоже что-то не так: исчезли зрачки, поблекла радужка. Выровнялись рытвины на щеках, оставшиеся от подростковой угревой сыпи. Кожа гладкая как пластик, зубы слились в цельные белые пластины, волосы сидят на макушке неестественным париком. Подношу к лицу руки — стерлись линии на ладонях и отпечатки пальцев, исчезли ногтевые пластины.

Из гостиной высовывается безглазая голова, и я неровно шагаю к ней, забыв обо всем остальном.

— Отвечай! — даже собственный голос звучит слишком безэмоционально, будто и он растерял детали. — Что тут происходит?

Существо ползет навстречу, похрустывая суставами и вертя головой.

— Скоро полночь… Осталось немного…

Добравшись до меня, оно неожиданно выпрямляется и сжимает мои плечи пальцами. Прикосновения твердые и сильные — сразу ясно, что вырваться не выйдет. Оторопевший, я инстинктивно хватаюсь за запястья. Кожа, шершавая и холодная, лишена любых признаков жизни.

Рот разевается, транслируя голос Кати:

— Ты там?

Молча разглядываю черные зубы и смиренно дожидаюсь продолжения. Дыхание гостя пахнет прокисшим молоком, слежавшимся бельем, плесневелой подвальной сыростью.

— Слышишь меня? — нетерпеливо зовет Катя. — Ты же там, да?

Догадываюсь:

— Ты говоришь со мной? Прямо сейчас?

— Да! Да, он позволил!

Долго молчу, мысленно собирая все вопросы, а потом, так и не найдя, с чего начать, тупо выговариваю:

— Кирюша пропал.

— Нет-нет! — по Катиному тону слышно, как она едва сдерживает слезы. — С Кириллом все хорошо. Это ты пропал.

Несколько минут молчание нарушается только беспомощными всхлипами из вонючей пасти существа. Хлопаю глазами, так и не сумев подобрать слова.

— Я не хотела, правда, — наконец выдавливает Катя. — Просто у меня не было выбора… Точнее, был, но какой же это выбор… Ты бы тоже так поступил. Это не так уж просто, поэтому я…

Перебиваю:

— Что произошло?

— Он… Я не знаю, откуда он взялся, это было так давно.

— Ты про этого монстра?

— Да, это… Петельщик. Так я его назвала, в детстве еще. Его не видит никто, кроме меня. Не видит, пока он не забирает их.

Петельщик не выпускает меня, и пальцы впиваются в плечи до боли. Рассматриваю серую кожу, веревки, потрескавшиеся губы и уже не испытываю страха. Понимание, что Кирилл в порядке, отодвинуло все остальное на дальний план. Не знаю, что теперь будет, но за самое главное я спокоен.

— Он появляется очень редко, — продолжает Катя. — Первый был так давно, я… совсем еще ничего не понимала. Он сказал, что забирает тех, кого забывают. Спросил, кого я хочу забыть, Галку или бабушку. Тогда я выбрала Галку, и…

— Что за Галка?

— Собака наша, щенок, мне подарили… Или я подобрала на улице… Сейчас уже нельзя вспомнить, я даже породу уже… Только то, что она была. Петельщик забирает воспоминания о том, кого забрал, их остается так мало, что почти ничего и нет.

Слушаю, каменея нутром.

— В общем, тогда Петельщик дал мне веревку и сказал, что Галка должна через нее переступить, так она к нему и попадет. Я положила веревку перед Галкой, она перепрыгнула и пропала. Тогда я сразу поняла, что случилось что-то плохое, но… Этого не отменить. Здесь ничего не сделать.

Слышно, как Катя шмыгает носом, утирая слезы.

— В следующий раз он появился через пять лет, я уже в школе училась. Он дал мне поговорить с Галкой, понимаешь? Я слышала, как она скулит, через его рот, а она слышала меня. Как мы с тобой сейчас. А потом… Петельщик предложил выбрать между Настей, моей подружкой, и папой.

Невольно усмехаюсь:

— И раз уж твой папа жив-здоров, выбрала ты Настю.

— Да, но с ней было сложнее. Не хотела перешагивать через какую-то стремную веревку. Тогда я подумала, а зачем вообще это делаю, хотела отказаться, но… Петельщик ночью появился в стенах и сказал… Он так страшно разговаривает, мне потом это в кошмарах снится… Он сказал, если не выбрать, если не сделать, как он хочет, то он заберет обоих. Я не хотела проверять, я… Подстроила так, что… Настя была в туалете, в школе, а я ждала, и я вот просто положила веревку под дверь, и она перешагнула, когда выходила, — Катя ненадолго умолкает, собираясь с мыслями. — Ее так искали. Листовки, волонтеры, вертолеты. Без толку. А потом как-то все прекратилось, и в газетах больше не писали, и по телевизору не говорили. Все вроде знали, что была Настя, а что с ней случилось — уже как будто никому и нет дела.

Петельщик наклоняется ближе, будто обнюхивая меня. Зловоние изо рта становится плотным и почти невыносимым, я сглатываю рвотные позывы, стараясь не заглядывать в голодную пасть.

— Потом прошло четырнадцать лет, я давно перестала о нем вспоминать. Думала, это все не по-настоящему, типа, знаешь, детская фантазия, защитная реакция психики. Умер щенок, и я придумала монстра, который его просто украл. Исчезла подруга, и я снова к нему обратилась, потому что не хотела верить, что она… тоже умерла. Я себя в этом убедила. Поверила, что Петельщика не существует. Но он появился снова, и дал мне поговорить с Настей, а она… Мне рассказала. Про то, что происходит с теми, кого я выбрала.

— И что с ними происходит?

— Это для меня прошло четырнадцать лет, а для нее всего несколько часов. Она сказала, что все еще там, в школе, но там больше никого нет, и все меняется, становится каким-то… никаким. Сказала, все исчезнет, когда в ее этом мире наступит полночь. Тогда все ее окончательно забудут, и Петельщик сможет ее забрать. Она плакала, обвиняла меня, а я… Представляешь, я не могла даже вспомнить толком, почему мы с ней дружили, куда ходили вместе, как проводили время. Просто помнила, что была Настя, без подробностей.

Невольно обвожу взглядом стены с потерявшими рисунок и текстуру обоями. Одежда на вешалке — серое тряпье, не опознать ни пальто, ни курток. Все кругом исчезает, истаивает как свеча, растворяясь в забвении, вычеркиваясь из памяти.

Шепчу:

— А после этого разговора он предложил выбрать между мной и Кириллом?

— Да, и я…

— Почему ты не сказала мне?

— Ты бы не поверил! Или, я не знаю, я… Просто не понимала, как ты можешь отреагировать, ты бы… я не знаю… Я не хотела рисковать Кириллом. Я люблю вас обоих, но… Ты или он… Это же совсем не выбор. Как и всегда, если подумать. Ты же понимаешь меня?

Невольно киваю. На Катю не получается разозлиться. Ее можно осуждать за то, что не старалась разобраться, не пыталась сопротивляться, не искала способы избавиться от Петельщика. Но за выбор ее винить невозможно.

— Я отпросилась с работы пораньше, спряталась на лестничной клетке этажом выше и позвонила Кириллу, чтобы выманить тебя. Потом просто положила веревку у порога и сказала тебе поскорее возвращаться, помнишь? Конечно, помнишь, для тебя же это было совсем недавно.

Спрашиваю дрогнувшим голосом:

— Сколько у вас прошло?

— В-восемнадцать. Восемнадцать лет, — Катя продолжает быстро, будто не хочет, чтобы я успел испугаться. — Он совсем взрослый! Поступил на медицинский, он такой умный, я так горжусь! Выучил английский, хочет побывать везде. Уверенный такой, амбициозный! Он, — скатывается в рыдания. — Он хотел защитить тебя… п-предупредить. Такой маленький ведь был, а уже все понял. Понял, что происходит что-то плохое, хотел помешать тебе зайти, хотел спасти папу. А потом… Он так ждал тебя. Петельщик высасывает все воспоминания о тебе, но все равно… Кирилл помнил так долго. Даже сейчас, мне кажется, он помнит гораздо больше, чем я.

Подняв меня над полом как тряпичную куклу, Петельщик подносит мое лицо ко рту, будто вот-вот вцепится зубами.

Щеки горят от слез, грудь ходит ходуном, но я стараюсь, чтобы голос звучал ровно:

— Он уже предложил тебе следующий выбор?

— Нет еще, но… Я точно не выберу Кирилла, не бойся. Я клянусь, с ним все будет в порядке, даже если мне придется выбрать себя. Ты веришь? И прости, пожалуйста! Ты сможешь меня простить? Скажи, пожалуйста, что прощаешь, ведь я все сделала правильно, я…

Голос Кати обрывается, как будто кто-то бросил трубку. Обмякнув в лапах Петельщика, я безвольно повисаю над полом. Последние силы испарились, истаяли. Больше нет смысла бороться, и с самого начала не было.

Он снова шевелит губами, только теперь из пасти слышно не голоса, а тиканье старых часов, громкое, четкое и неумолимое.

Тик-так. Тик-так.

Затаив дыхание, воображаю, как секунда за секундой обо мне помнят все меньше. С каждым “тик” из Катиной головы вытряхиваются наши встречи, с каждым “так” Кирюша забывает, как я катал его на плечах и подбрасывал к потолку.

Тик-так. Тик-так.

Тик.

Зажмуриваюсь. Невидимые часы в пасти Петельщика заряжают бой, объявляющий наступление полуночи. Его пальцы впиваются в мои плечи сильнее, так, что рвется кожа, и швыряют меня прочь. Накатывает дезориентирующее ощущение невесомости, а потом все становится пустотой.

Автор: Игорь Шанин (https://t.me/dbttrfls)