Моя борьба⁠⁠

-- Я убью её.

На меня смотрит пара только раскрывшихся глаз. Ребёнок уже не плачет и с интересом разглядывает моё лицо.

-- Я убью ее! -- истерика охватывает разум. Перед лицом картины мужа и первой ночи. Кровь. Боль. Три минуты длились вечность. Потом я впала в беспамятство. Которое стоило мне этого.

Я держу в руках маленькую жизнь. Заведомо мертвую.

Мёртвая жизнь.

Подняв ребёнка над головой, замахиваюсь. Девочка начинает плакать. Я тоже.

-- Роза! -- в палату влетает мама. Открытая дверь пропускает сквозняк. Он пролетает по газетным листам, висящим вместо обоев, толкает песок по холодному полу и немного отрезвляет меня. -- Рози! Не кричи!

В одно мгновение я закрываю рот и понимаю, что вокруг воцарилась тишина.

Около кровати стоит мама. Милая Татьян. Ей двадцать семь. Время, труд и рабство - пауки, покрывающие паутиной морщин женские лица.

Мне четырнадцать.

Я опускаю ребёнка и отдаю его матери. Под ногтями грязь, на ладонях шрамы и царапины. На запястье длинный продольный порез. Ещё не зажил.

-- Мамочка, давай убьём её, -- Я упала с кровати. Ребенок снова заплакал. -- Не могу, -- Я выдохнула. Второй день без еды. -- Не могу плодить грязь и смрад. Я не могу.

Сознание покидало меня под истошный вой дочери.

Очнулась я уже дома. Землянка с деревяшками вместо пола. Они постелены на холодную землю.

Мне было семь, когда отец выгнал мать, лишь изредка давая видеться со мной. Единственная дочь. Сыновей она так и не увидела. И никогда, вероятно, не увидит.

В двенадцать отец продал меня за хорошие деньги старому купцу с условием, что моё неповиновение будет стоить отцу двойной суммы, которую он получил. А мне - жизни.

В тот же день меня обвенчали. В ту же ночь я стала женщиной.

Мама говорила, что женщиной можно стать только один раз. И это всегда больно.

На протяжении шести месяцев раз в неделю я становилась женщиной. Когда живот стал мешать мужу - меня отправили к матери в землянку.

-- Где она? -- охрипшим голосом спросила я у темноты.

-- Она спит, -- тихо ответила темнота и поставила рядом со мной кувшин воды и ломоть хлеба.

-- Я хочу ее увидеть.

-- Рози, не надо. Отец обо всем знает, он приедет за малышкой завтра.

Мои глаза наполнились слезами. Я не могу допустить этого. Несколько раз глубоко вдохнув сырой воздух, набираюсь сил. Неимоверно болит все тело.

-- Татьян, ты же не хочешь этого настолько же сильно, как и я. Давай убьем ее.

Зажглась свеча. Тусклый свет падает на лицо матери. Там непонятные мне чувства. Тоска, безмятежность, безвыходность. Я понимаю, что лишив малышку жизни, я потеряю свою и отберу Татьянину.

Мама ложиться ко мне на кровать. Скрипучие пружины продавливаются под хрупким телом. Татьян обнимает меня и тихо говорит:

-- Рози, девочки, девушки, женщины - они для мужчин. Мы не можем это исправить. Завтра малышка будет у твоего отца, тебе не нужно об этом беспокоиться. Сейчас нужно лишь заснуть и завтра все пройдет.

-- Почему все так? Почему мы вынуждены жить как скот?

Мама тяжело вздыхает и крепко обнимает меня.

-- Я знаю только то, что родилась в стране, где женщина была наравне с мужчиной. Не было никаких разделений. После начала войны, когда мужчины страны умерли, женщин начали развозить по глухим селам и деревням. За несколько десятков лет все привыкли к тому, что женщин надо ненавидеть. Они - плод врагов. Ты - мое дитя. Когда-то, будучи немного младше тебя, -- мама тяжело дышит. -- Меня привезли с фермы, где женщин моей страны использовали вместо лошадей, в дом твоего отца. Меня выкупили за бесценок. Спустя некоторое время, на свет появилась ты. Твой отец ненавидел меня. Из страны войны, его отец привез сифилис, который загубил его жену. Любимую мать.

Ловлю каждое слово, как глоток воздуха. Мама впервые рассказывает о жизни. Эта женщина много лет была чужой, а сейчас тяжело думать о том, что она пережила.

-- Поэтому отец забирал твоих детей себе? Он ненавидел тебя?

-- Он и сейчас ненавидит меня. И тебя… Когда ты появилась, он хотел просто выкинуть тебя. Однако, если у мужчины меньше двух детей, или нет хотя бы одного сына, то это позор. Ведь род надо продолжать. Я сказала, что убью себя, оставив его с позором в виде дочери. Да еще и с грязной кровью. Он согласился оставить тебя, при условии, что я рожу ему еще детей.

-- Почему он не мог взять в жены местную женщину? Ведь не всех женщин привезли сюда.

-- Женщин из сел и деревень убивали и насиловали мужчины нашей страны, как бы прискорбно это не звучало. Тех, которые остались - перевезли в город. И только зажиточные люди смогли вернуть их домой. Остальные мужчины лишились жен. Я не могу объяснить тебе все до конца, потому что порой и сама не понимаю, чем провинилась для такого. Но одно могу сказать точно - я спасла твою жизнь единожды. Не дай мне потерять тебя.

Я не могу больше слушать. Ненависть к женщинам, построенная на войне, крови и смерти. Своими руками я продолжаю это.

-- В городе знают, что происходит в деревнях? На окраинах?

-- Правда всегда горькая. Сейчас это очень сложно исправить. Всем комфортно. Люди привыкли. Скот не жалуется на то, что его забивают. Лошадь не устраивает революцию из-за работы в поле. Понимаешь? Мы - скот. -- Мама обнимает меня. Я провожу рукой по ее влажной от слез щеке.

-- Скот ничего не скажет, -- нежно отвечаю.

Татьян гладит мои волосы, перебирая запутанные пряди. Я сажусь и пытаюсь встать с кровати. Перелезая через маму, понимаю, что все тело болит. В животе будто поселился огромный еж, катающийся и прыгающий внутри.

На слабых ногах иду к небольшой люльке, подвешенной к потолку. Когда-то здесь лежала я.

Слабое пламя свечи озаряет новорожденное личико. Я чувствую, что в груди что-то ноет.

-- Она голодная, -- шепчу я.

Но мама уже не слышит. Она спит. Вероятно, последние несколько дней сильно измотали ее.

Беру малышку на руки и понимаю, что безмерно люблю ее. Не головой. Что-то внутри меня кричит о том, что это мое дитя и его надо спасать. Дрожащими руками поднимаю ее с люльки и подношу к груди. Глазки открываются. Ребёнок начинает тихонько всхлипывать. Кормлю ее. Тепло разливается внутри, заполняя сердце.

Беру пару тряпок и плотно укутываю дочку. Она послушно молчит. Иду к двери. Заперто. Ключ у Татьян.

Кладу малышку в кроватку и краем глаза замечаю ключ на столе.

-- Спасибо, мам, -- шепчу я.

Звездное небо тоскливо встречает меня.

-- Я знаю, что у меня есть только один шанс, -- обращаюсь я к всевышнему. Слышу тихие всхлипы. -- Не сейчас, родная, -- покачиваю сверточек.

Сейчас нужно идти в сторону дороги. Там есть шанс на спасение. Я не знаю, как мне выбраться отсюда, но нужно действовать быстро.

В ноги впиваются сучья и палки. Летний лес, наполнен прохладой и влагой. Я вдыхаю воздух. Кажется, на вкус свобода именно такая. Ветер осторожно гладит верхушки деревьев. Прижимаю малышку к себе. Полуночная тишина создает иллюзию покоя.

Внутри сжимается и разжимается еж. Очень больно. Настолько, что хочется просто упасть и не вставать. Малышка начинает плакать. С каждой секундой все громче и громче. Тряпки становятся влажными.

-- Т-с-с-с, дорогая, ты же не хочешь, чтобы нас нашли?-- Качаю сверток с ребенком и пытаюсь не останавливаться. Каждый шаг, как биение сердца. Остановишься - умрешь.

Где-то из чащи леса послышались выстрелы. Я вздрагиваю.Вероятно, собаки егеря услышали нас. Малышка начинает громко плакать. Прижимаю ее к груди, чтобы заглушить крик, и бегу. Силы берутся из неизвестного источника.

Еще выстрел.

Я понимаю, что целятся в мою сторону. Охота в этом лесу запрещена. Но не на женщин. Каждая сбежавшая из дома превращается в пушечное мясо. Как взбесившегося пса - ее умерщвляют.

Подгоняемая животным страхом, бегу. Ноги несут вглубь леса, за деревья. Прочь с тропинки, где я как на ладони для незримого охотника. Спрятавшись в колючем кустарнике, отвожу лицо малышки от груди. Она все еще всхлипывает, но уже не плачет. В глазах - ужас. Кажется, будто я смотрю в зеркало, а не на новорожденного ребенка. Все женщины рождаются с таким взглядом?

Снова выстрел. Слышу собак. Но они будто где-то далеко. Совсем позади меня. Сколько я иду? На улице светает. Значит, я почти у дороги.

Боюсь смотреть вниз. Там ноги, разбитые в кровь. Ночной охотник, кто бы он ни был, сильно измотал меня. Малышка снова плачет. Хочет спать и кушать.

-- Ну что же ты … -- Я понимаю, что у ребенка нет имени. Вспоминаю про маму. Через пару часов ее не станет. -- Татьян. Я тоже хочу кушать. До дороги немного осталось. Я уже слышу гул машин.

Кажется, это и придало мне сил. Гул машин означает возможное спасение. Если мне повезет, я доберусь до города. Там я смогу рассказать правду. Это заставит людей открыть глаза!

Отец, ты думал, что подчинил Татьян? Думал, подчинил меня?

Меня пробрал смех.

Я уже вижу ее. Нужно лишь подняться немного, собраться с силами и, может быть, кто-нибудь остановится. Мне хотя бы до города. Хотя бы до больницы.

В городе все по другому. Женщина сама выбирает себе мужчину, ее не заставляют работать на поле. Она сама вольна выбирать себе работу. Мама рассказывала, как одну красавицу из деревни однажды продали в город. Она потом вернулась и подарила каждому по пакету еды. Потому что сама работала. Потому что люди в городе добрее и лучше.

Из-за своих мыслей не слышу воплей малышки Татьян. Так оно даже лучше. Наконец, поднялась. Мимо проезжали машины. До этого я видела машины всего два или три раза в своей жизни. Железные гиганты с огромной скоростью проносились мимо.

Я сделала шаг. Затем второй. Шаг за шагом я выходила на дорогу. На меня неслась железная махина в несколько раз больше обычной. Оглушающий шум и темнота.

***

Снова больница с обшарпанными стенами. Мне уже не страшно. Все тело обмотано, в каждой руке по иголке. Рядом пищит какой-то аппарат. Я снова отключаюсь.

Меня бьют по щекам. С неистовой силой, будто пытаясь не разбудить меня, а наоборот, вогнать в вечный сон.

Открыв глаза, вижу отца. Перекошенное от гнева лицо. Вижу его таким второй раз. Первый был, когда осколком вазы я резала себе руку, будучи беременной.

В его дыхании чувствуется злость. Нечеловеческая злость. И тут я все понимаю. Улыбаюсь. Получаю удар кулаком по лицу и снова медленно теряю сознание.

-- Чтобы завтра она была уже под крестом, -- кричит отец. Его крик затихает на останках сознания.