Меня тут больше нет
МЕНЯ ТУТ БОЛЬШЕ НЕТ
Александр Скидановский
У старика ушла жена.
Нет, не туда, куда уходят пожилые люди. Жива, слава богу, жива. Хотя такая же старая и больная, как и сам старик.
Ушла к своей единственной дочери и внуку. В далёкий город.
Долго собиралась. Много вещей брать было неудобно. Прощаться старались без слёз. Провожать было некому.
Своих общих детей у них не было. Эта дочь — её единственный ребёнок.
Такси приехало вечером. Перед самым приездом машины позвонила дочь:
— Мама, не опоздай. Самолёт у тебя уже через три часа.
Они обнялись. Оба знали, что, скорее всего, в последний раз.
Она погладила его по щеке и молча ушла.
Старик остался стоять в прихожей. За дверью ещё слышались её шаги. Потом хлопнула дверь подъезда. Через несколько минут под окном заработал двигатель.
Он подошёл к окну и долго смотрел вслед красным огонькам.
Она оставила ему записки на бумажках. Заклеила их плотно скотчем. Хороший клей весь потратила на эту последнюю свою заботу о нём.
Теперь по всему дому белели её послания:
«Не забудь выключить».
«Закрыть».
«Выпить таблетки».
«Масло в холодильнике».
«Крупы здесь».
Не хватало только одной записки.
Чтобы на входной двери висел самый главный плакат. Большой, почти во всю ширину двери. И на нём, её крупным почерком, чтобы было всего несколько слов:
«Меня тут больше нет».
Чтобы каждое утро было всё понятно.
И хотя такого плаката не было, старик видел его отчётливо. А потом достал рулон обоев из кладовки, отрезал лист в ширину двери и плотно приклеил его на дверь. Потом принёс чёрный маркер из ящика стола и написал. Теперь всё стало на свои места.
Первую неделю он вздрагивал от каждого шума в квартире. Ему всё казалось, что она стукнула чашкой на кухне или в ванной зашумела вода.
Иногда он даже спрашивал:
— Нина, ты там?
И только потом вспоминал плакат на двери.
С плакатом верилось, что да, это правда: её тут нет и больше не будет.
По утрам он просыпался и аккуратно, по привычке, заправлял постель. Сначала свою половину, потом её. Подушку поправлял особенно тщательно, будто вечером она могла зайти и заметить, что он опять заправил кое-как.
Потом шёл на кухню и готовил еду. Готовил, потому что на дверце шкафчика было написано:
«Крупы и консервы здесь».
Он послушно доставал крупу и варил кашу.
Но бумажки, на которой было бы написано: «Садись, ешь», не было.
Поэтому поначалу он и не ел.
Не привык один.
Ставил перед собой тарелку, садился за стол и ждал. Сам не понимал чего. Потом каша остывала, покрывалась сверху тонкой плёнкой, и старик убирал её в холодильник.
Из дома он выходил вечером. Когда уже совсем темно.
Чтобы соседи, которых он помнил ещё младенцами в колясках в этом дворе, не спросили:
— А где Нина Аркадьевна?
Говорить правду он не хотел, а врать за всю жизнь так и не привык.
Однажды выйти незаметно не получилось.
У соседнего подъезда он встретил Ивана Петровича. Такого же старика, как и он. Три месяца назад тот похоронил жену.
Ещё недавно Иван Петрович был крепким пожилым мужчиной. Пускай с сединой. Но даже в старости ходил быстро, первым здоровался и любил остановить кого-нибудь во дворе и что-то весело или нервно обсудить.
Теперь он стоял у подъезда, тяжко опираясь на трость, которой ещё недавно у него не было.
Они увидели друг друга одновременно.
Старик хотел перейти на другую сторону двора, но остановился.
— Добрый вечер, — сказал Иван Петрович.
— Добрый.
Оба замолчали.
Иван Петрович посмотрел на него, потом отвёл глаза.
— Один теперь? — тихо спросил он.
Старик не сразу ответил.
— Уехала.
— Надолго?
— К дочери. Внук болен.
Иван Петрович кивнул. Он всё понял, хотя старик больше ничего не объяснял.
— Если что, заходи, — сказал он ему. — Просто так. Чай попьём.
— Спасибо.
— У меня чай всегда свежий. Только пить его не с кем.
Старик посмотрел на него и впервые заметил, как сильно тот изменился за эти три месяца.
Лицо осунулось, щёки провалились. Спина согнулась. Пальто висело на нём так, словно снято с чужого человека.
Иван Петрович не просто постарел.
Он одряхлел за три месяца на много лет.
Старик испугался этого лица. Испугался, что увидел в нём себя через несколько месяцев.
Поэтому больше не смотрел соседу в глаза.
— Ну, я пойду, — сказал он.
— Иди.
Они неспеша разошлись в разные стороны.
Старик шёл по знакомому двору и смотрел под ноги. Споткнуться было нельзя.
Теперь нельзя.
Раньше у него были свои руки и ноги и ещё две дополнительные пары дома — всегда готовые прийти на помощь.
Сейчас остались только эти.
Магазин был круглосуточный и всегда с покупателями.
Старик выбрал его потому, что раньше, когда они ходили вдвоём, это была, наверное, единственная торговая точка в округе, куда они заходили крайне редко.
Значит, никто не задаст вопрос, которого он боялся и который снова ударил бы куда-то в грудь:
— А где ваша бабушка?
Он покупал сахар кусочками, белый хлеб и чай.
На витрины с вкусно пахнущими копчёностями смотрел равнодушно.
Единственное, что он хотел себе из прошлой жизни, — молоко.
Но не свежее, а сгущённое.
Две банки.
Чтобы не ходить часто. Про запас.
В конце месяца принесли пенсию.
Почтальон была единственной, кто знал, что выплату сюда теперь нужно приносить одну. Вторую начисляли уже где-то в другом отделении, в далёком городе.
— Как вы тут? — спросила она.
— Нормально.
— Нина Аркадьевна звонит?
— Звонит.
Это была правда.
Жена действительно звонила. В первый раз сказала, что долетела хорошо. Во второй спросила, пьёт ли он таблетки и не забывает ли закрывать газ. Потом звонки стали реже и короче. Её дочь сказала, что звонок по межгороду дорогой.
О себе она почти ничего не рассказывала.
На заднем плане иногда кто-то тяжело дышал или плакал.
Наверное, внук.
Старик сказал:
— Ты не переживай. У меня всё хорошо.
Она ответила:
— Я знаю. Я не переживаю.
И они оба поняли, что врут друг другу.
На второй неделе старик вспомнил, что есть телевизор.
В новостях говорили о незнакомых событиях и людях. Показывали города, в которых он никогда не был, политиков, которых он не запоминал, и войны, причины которых он уже не пытался понять.
Старик вдруг осознал, что совсем выпал из жизни.
Последние годы единственным окном в мир была она — его жена.
Она рассказывала, что подорожало, кто умер, кто женился, кто из соседей заболел и почему нельзя покупать масло в больших бутылках.
Теперь она далеко.
Ухаживала за своим внуком — сыном дочери, которую родила тридцать семь лет назад, ещё до знакомства с ним.
Внук был болен тяжёлой болезнью. Ему требовался постоянный уход.
Дочь сама не справлялась: одна, в чужом краю, да ещё и, видимо, прошлая тяга к спиртному до конца не ушла. Потому, наверное, и родила больного сына.
После первой поездки к дочери жена сказала старику:
— Отдать внука в интернат для инвалидов — всё равно что убить. Только не сразу. Пока хватит сил, буду ухаживать за ним. Ты сможешь прожить без меня, а он — нет.
Старик тогда ничего не ответил.
Он и сейчас не знал, обидела его эта фраза или просто оказалась правдой.
Продать квартиру и уехать всем в тот город — так было бы правильно.
Но старик там не выживет.
Слишком жарко, а у него гипертония и еле-еле стучащее сердце после череды инфарктов.
Оставалось дожить последние свои дни здесь.
В родном городе.
В доме, в который он въехал пятьдесят лет назад. В только что построенный тогда микрорайон с одинаковыми пятиэтажками-хрущёвками.
Он помнил, как они были счастливы этой новой квартире. И такое же счастье было за каждым окном этого нового дома. Как было уютно вечером на кухне, если здесь выключить свет, а в ванной — включить.
Через небольшое окошко под потолком ванной свет, как ночник, освещал стол и их двоих, сидевших напротив друг друга. Они сидели и тихонько мечтали о счастливом будущем.
Но, видимо, правда, что счастье похоже на клавиши пианино: белые чередуются с чёрными, диезами и бемолями.
Такое счастье бывает только раз в поколение.
Детям достались времена перемен, а внукам — последствия.
Старик снова начал выходить днём.
Просто понял, что ночью стал хуже видеть и однажды едва не упал возле магазина.
Соседи всё-таки останавливали:
— А где Нина Аркадьевна?
Он отвечал:
— У дочери.
И сразу шёл дальше, чтобы не пришлось объяснять.
С Иваном Петровичем они больше не встречались.
Через несколько месяцев скотч начал отклеиваться.
Бумажки одна за другой падали на пол.
Старик каждый раз молча поднимал их и приклеивал обратно. Купил в магазине новый рулон скотча. Разглаживал каждую записку ладонью, чтобы держалась крепче.
Пока они висели на стенах, ему казалось, что она просто вышла ненадолго.
В тот вечер он долго сидел на кухне.
Выключил свет, а в ванной опять оставил.
Через маленькое окошко под потолком мягкий свет падал на стол, как и много лет назад, когда они сидели здесь вдвоём.
Теперь будущее уже прошло.
Перед сном старик обошёл квартиру.
Проверил газ.
Закрыл окно.
Выпил таблетки.
Всё сделал так, как она написала.
У входной двери остановился.
Большой лист всё ещё держался крепко:
«Меня тут больше нет».
Старик провёл по нему ладонью и тихо сказал:
— А я пока здесь, Нина. Пока здесь.
Он лёг на свою половину кровати.
Её подушку, как всегда, поправил и укрыл краем одеяла.
Ночью одна из записок отклеилась и упала на пол.
На ней было написано:
«Утром не забудь выпить таблетки».
Но утром старик уже не проснулся...