Люди леса (гл. 3)⁠⁠

Глава 1

Глава 2

Тепан никак не мог уснуть, несмотря на то, что лег на стылую кровать спустя пару часов после захода солнца, в эту пору уступающего место месяцу-бродяге после совсем короткого хозяйничанья на небе. Двусколье давно спало, а копалуха, несущая забытье из глубокой чащи, никак не прилетала к измученному охотнику. Его бабушка, частенько мучавшаяся бессонницей, любила говорить, что столь желанный для человека визит эта скромная птица откладывает из-за разговоров духов, пытающихся наперебой друг другу что-то посоветовать или подсказать ее подопечному.

«Таким старым людям как я, например, они настырно советуют встать и закончить начатые дела, либо сделать то, чего всегда хотелось в молодости, пока старость и болезни не заставили забыть о прежних устремлениях. Шутка судьбы в том, что их голоса невозможно не то, что различить, но даже и услышать; однако их бубнеж пугает несущую сон копалуху. А даже если бы и получилось понять, о чем они там галдят, то сил выполнить их наставления у таких стариков как я, все равно нет».

И, хоть Тепан был далеко не стар – ему исполнилось всего каких-то двадцать семь зим, - неслышимый гул духов раздавался вокруг него, вынуждая ворочаться на кровати. Впрочем, он отлично понимал, что ему пытаются сказать: Сотр подозревал его в убийстве Унху. Тепан думал о причинах возникшего страшного подозрения весь день, прошедший с момента последнего разговора с товарищем, однако была одна неизвестная переменная, не позволявшая разгадать эту загадку: состояние тела утопленника. Очевидно, Сотр с Шакулом обнаружили, что с ним что-то не так, пока доставали из реки, что объясняло их задержку и внезапно возникший короткий спор.

Однако попытка завязать разговор с Сотром не увенчалась успехом: весь день он пробыл в лесу, искал подходящую для иттармы лиственницу. Евья была старых привычек и верила, что кукла нужна, чтобы ис-хор — могильная душа, - не бродила, по привычке, среди живых, а поселилась в деревянном вместилище: через сорок восходов она поймет, что ее время в Срединном мире истекло, и уйдет в Верхний мир. Ну а с Шакулом разговаривать Тепану и вовсе не хотелось без крайней необходимости, которая, по его мнению, еще не настала.

Именно из-за того, что Тепана мучала бессонница, он первым заметил зарево пожара – около полуночи вдруг вспыхнул дом Евьи. Быстро вскочив на ноги, он на ходу накинул на плечи первую попавшуюся меховую накидку и вывалился на улицу. По пути к пожарищу, он схватил оставленный возле крыльца таз для стирки белья и, стуча в него камнем, побежал по улице, громко крича о несчастье. На зов откликались быстро: живущий в тайге люд знает, что зазевайся чуть – и огонь пожрет вместе с соседским домом и твой собственный, либо же и вовсе накинется на лес, заключив всю деревню в огненные объятия.

Началась тяжелая работа: все, кто мог ходить, привносили свою лепту в общее дело. Дом Евьи горел задорно, с утробным гулом, то и дело обрушивая на тушащих его людей снопы искр, да обдавая горячими языками. Тем не менее, близость реки, общие усилия и выпавший накануне по щиколотку снег сыграли свою роль – пожар удалось остановить до того, как он перекинулся бы на следующую жертву. Под дымящимися еще останками дома, растаскиваемыми баграми да вилами, обнаружили два обгорелых тела: хозяйки дома и ее сына.

-Ну, тут дело ясное, - сильно шепелявя, присвистнул крепкий старик, снимая капюшон с меховой опушкой. -Решила с горя дом поджечь, да одновременно с сыном душами в Верхний мир вознестись.  

Тепан, однако, не слышал старика. Среди закопченных дымом, утирающих грязный пот людей на него с ненавистью взирали зеленоватые глаза Сотра. Решив, что настало время поговорить по душам, чтобы разрешить возникшие между ними недомолвки, способные привести к плохому, Тепан двинулся к товарищу, отодвигая стоящих на его пути. Однако Сотр, заметив это, резко развернулся и ушел прочь, вскоре скрывшись в дыму еще продолжавших тлеть руин.

«Навещу его дома» - решил Тепан и пошел по заднему двору Евьи, вскоре оказавшись на нижней улице.

Дом Тымановых стоял на некотором отдалении от остальных, близь поймы Песера. Ходила молва, что грубому, неулыбчивому отцу охотника говорили, что жилище неплохо бы перенести в более надежное место, иначе в один прекрасный день подмытый берег под ним рухнет. Однако упрямый старик лишь нетерпеливо отмахивался от участливых соседей, говоря, что «не пяди земли реки не отдаст». Собственно, так оно и было: из года в год он укреплял берег камнями, подпирал сваями из лиственницы, засаживал тальником. Река же, словно пытаясь доказать человеку, что природа всегда заберет свое, каждую весну разливалась все шире, с остервенением атакуя укрепленный берег. Но это лишь распаляло Лосара, начинавшего свою страду с возвращением Песера в русло и до самых морозов, пока земля окончательно не окаменеет.

Тепан подозревал, что Сотр свой крутой нрав перенял от отца. Трудно было ожидать от него взвешенных решений; из-за своей пылкой натуры, он часто поддавался порыву, действуя без оглядки на последствия. Поэтому-то и нужно было как можно скорее убедить его в своей невиновности, пока Сотр не пошел со своими подозрениями к старосте.

«Или не попытался устроить самосуд» - мелькнула неприятная мысль в голове у Тепана, заставившая его поежиться.

Открыв калитку в невысокой изгороди, поставленной от дикого зверья, Тепан прошел к дверям и негромко постучал, по пути погладив выбежавшего к нему хрипло лающего спросонья Хултэпа – старого пса с темной короткой шерстью, которого Сотр иногда брал с собой на охоту, больше для компании, нежели для настоящей помощи. Открыл Лосар, держащий в руках лук с толстой стрелой на тетиве.

-А, это ты, - произнес старик, ослабляя тетиву. -Я-то думал, Вит-хон пришел за мной: судя по тому, как он поступил с вашим бедным другом, Водный царь не чурается грязных приемов.

-Приветствую тебя, Лосар, - Тепан не стал обращать внимания на тираду старика, судя по всему, слегка повредившегося умом на фоне своего противостояния с рекой. -Не позовешь ли Сотра? У меня есть срочный разговор к нему…

-Так он ведь вышел незадолго до тебя! - удивился Лосар. -Заскочил домой, взял что-то и убежал. Как это вы умудрились разминуться? Эх, молодежь! Так и в лесу охотитесь: белого лося рядом с собой не заметите!

-Странно, - медленно кивнул Тепан, про себя подумав, что единственной причиной того, что он не встретил Сотра на единственной дороге, ведущей от дома «непримиримых борцов» с Песером было то, что товарищ намеренно спрятался от него, завидев на пути. -Ну, я тогда пойду.

Всю дорогу, пока Тепан шел назад, ему казалось, что кто-то следует по пятам, присматривается к нему. С реки начало тянуть ледяным туманом, обладавшим, как считали жившие возле воды манси, собственной злой волей, норовящей покрыть крутой берег тонкой, практически незаметной наледью, достаточной для того, чтобы неосторожный путник поскользнулся и упал на лед, повредив конечность или, того паче, рухнув в промоину. В холодной пелене, окутавшей Двусколье в считанные минуты, окружающие предметы приобрели для Тепана зловещие черты: лиственница, стоявшая возле дома Ромбандеевых, представилась ему узкомордым менквом, разминающим свои лапы-ветви после долгого притворства обычным деревом, а зажженная у кого-то на подоконнике свеча – горящим глазом Яг-Морта.

«Не существует никакого “Лесного человека”!» - разозлился на себя Тепан. «Наверняка это был какой-нибудь больной зверь! Уж кто-то, а я-то не должен верить в чудовищ!» - однако несмотря на столь яростные мысли, ему было сложно убедить себя, что существо на той поляне не являлось героем половины страшных легенд, рассказываемых у костра.

Охотник резко остановился, однако звук шагов по снегу прекратился на долю секунду позже, словно туман заставлял его отдаваться эхом. До дома оставалось пройти совсем немного: повернуть на широкую тропинку, по которой женщины сходили к реке на стирку, пройти метров двести, где тропинка переходила в кривую грязную улицу, завернуть за обрушившийся дом уехавших в Иседонск Тояровых – и вот, неказистое прибежище Тепана окажется на расстоянии трех протянутых рук. Но вместо этого он сел на припорошенное снегом бревно и сделал вид, что решил поправить сбившийся на ногах чулки, сняв пимы.

Никто не купился на притворную заминку Тепана, длящуюся столько, что даже ребенку она бы показалась чересчур затянутой. Отчаянно ругаясь про себя, он одел обувь, и, насколько это было возможно, сгруппировался, словно нахохлившийся воробей. Он был намерен просидеть так хоть до рассвета, когда туман рассеется вслед за мглой, и обнаружить преследователя будет намного легче… или же до поры, пока тот не замерзнет настолько, что будет либо вынужден напасть, либо раскрыть себя.

В любом случае, Тепан был намерен найти того, чью осторожную поступь услышал в момент, когда остановился.

«А ведь я так сидел уже однажды» - с удивлением подумал Тепан. «Только в тот раз было лето».

***

Пока Тепану Гындыбину не исполнилось двенадцать зим, он был весьма рациональным, серьезным мальчуганом, посмеивающимся над верованиями окружавших его людей с тех самых пор, как начал говорить. Говорить он начал лишь на пятую зиму, до того не произнося ни единого членораздельного звука – родители уже и не верили, что их единственный сын когда либо обретет дар речи. Однако когда Тепан наконец-то впервые заговорил, то были не единичные простейшие слова из пары слогов, а целая обличительная речь, заставившая сидящих рядом воскликнуть от изумления.

В тот день к ним домой заявился брат отца, принеся с собой несколько колец из тальника для игры в Кусанг юх.

«Они сделаны не из обычного дерева, а из растущего у Жадной сосны» - озорно сверкая глазами, сказал Якур, протягивая кольца Тепану. «Это поможет тебе выигрывать у других ребят, ведь ветви этого тальника впитали часть силы Жадной сосны. Тебе достаточно лишь попросить их о победе, и ты увидишь, как кольца полетят прямиком на вбитый тобой кол. Достаточная причина начать говорить, как думаешь?» - подмигнул мальчику Якур.

«Бесполезно» - махнул рукой отец Тепана. «Он нем, как рыба».

«Я думаю, дядя, даже если Жадная сосна и существует, то растущие возле нее деревья, как и она сама, не отличаются ничем от тех, что растут в любом другом месте» - вдруг произнес Тепан тихо. «А эти кольца слишком тонки, чтобы я мог бросить их точно – их же ветром сдует!».

В доме воцарилась гробовая тишина, нарушенная грохотом разбившейся тарелки, куда мать Тепана накладывала еду для Якура – казалось, сам виновник охватившего его близких изумления был поражен не меньше их.

«Ты говоришь?!» - не веря своим ушам воскликнул отец. «Почему же раньше ты…».

Тепан лишь слегка пожал плечами на незаконченный вопрос.

«Сам не понимаю. Будто что-то мешало мне в горле…».

С тех пор он только и делал, что высмеивал остальных за «суеверия», словно характер первой произнесенной в его жизни речи определил все остальные. Через какое-то время Тепана перестали пускать на посиделки возле костра, где ребята любили рассказывать страшные истории, либо придуманные самостоятельно, либо услышанные от взрослых. Дальше больше: однажды Тепан во всеуслышание заявил, что «Медвежий праздник» не имеет никакого смысла, ведь мертвому животному абсолютно наплевать на проводящиеся по поводу его поимки извинительные обряды. Тогда покрасневший от стыда отец ухватил чересчур прямолинейного сына за ухо и увел домой, где, с трудом сдерживая бранные слова, объяснил, что к верованиям соплеменников нужно относиться уважительно, даже если он считает их глупыми.

Усвоив урок, Тепан перестал вести свои «обличительные речи» даже дома, помня наказ отца. Нарушить его он осмелился лишь тогда, когда возвратившийся после многолетнего изгнания в Двусколье Мухоморщик обрел чересчур большую власть над головами сельчан.

Нярох Соловаров был изгнан из Двусколья в ту пору, когда Тепану исполнилось всего девять зим. До изгнания, будучи умелым печником, Нярох зарабатывал тем, что помогал остальным ставить нянь кур – печи для выпечки хлеба. Глина в его руках становилась податливой и послушной, безропотно принимая нужные формы без острых углов и грозящих впоследствии изойти трещинами шероховатостей. За мастерство его даже в шутку прозвали сули хум – уж слишком надежны и долговечны были изготовленные им печи, словно и вправду Нярох был глиняным человеком.

Однако в какой-то момент Соловаров не на шутку увлекся грибными отварами. Поговаривали, что он наткнулся на Мухоморную лощину, где жар из подземного мира Куль-отыра поднимается настолько близко к земле, что даже в лютые морозы зима не может сжать там свою когтистую лапу, довольствуясь лишь самыми верхушками чахлых сосенок, так же, как и остальная растительность тяготящихся нарушением природных законов. Зато морочный гриб чувствует себя отлично посреди пожелтевшей, мелкой уремы; мельком взглянув на это гиблое место можно подумать, что здесь произошла кровавая трагедия – уж слишком много здесь растущих вплотную к друг другу красных в мелкую крапинку шляпок, налитых ядом.

Как бы то ни было, Нярох воспылал неуёмной любовью к дурману – однажды, под действием зелья, он до полусмерти избил свою жену, приняв ее за куля. Любого другого за подобное привязали бы к дереву, поставив ногами на несколько часов в муравейник, но Няроху повезло – избитая объявила всей деревне, что не держит зла на мужа, да и вообще – сама виновата, ибо подвернулась ему под пьяную руку. И пусть лесным законом его судить не стали, но и жить в Двусколье ему давать не собирались, а потому выгнали прочь, позволив забрать кое-какие пожитки.

Няроху пророчили скорую смерть из-за своей губительной страсти. В глубокой тайге, где легкомысленного путника подстерегают многие опасности, и небольшой овражек, скрытый палой листвой, может играть фатальную роль, находиться одурманенным и вовсе равно самоубийству. Однако Нярох умудрился выжить, то ли сумев побороть свою слабость, то ли просто по счастливому стечению обстоятельств.

Поговаривали, что его видели среди «черных лесорубов» ватаги Дмитрия Андронова. Некоторые опасались, что близко сойдясь с новыми знакомыми, среди которых было немало тех, кто не гнушался рубануть топором по плоти не древесной, но человеческой, Мухоморщик может попытаться отомстить. Но полотно судьбы развернулось таким образом, что никто и представить себе подобного не мог.

Нярох действительно вернулся в Двусколье после нескольких лет изгнания. Случилось это ранней весной, когда зима еще изо всех сил старалась показать, что не уступит лету, не позволит растопить скованную морозом землю. Из худого дурманщика с трясущимися руками и отливающей нездоровой желтизной кожей он превратился в крепкого широкоплечего мужчину, прячущего робкую улыбку в бороде. Его с трудом узнали лишь несколько человек, а когда сообщили о своем открытии остальным, то многие взяли под сомнение слова односельчан: уж слишком уж был не похож младший Соловаров на себя прежнего! Другой, на месте изгоя, может быть и попытался выдать себя за другого, начав жизнь в родных краях заново, да стараясь своими поступками не колыхать зерцало памяти. Однако Нярох нисколько не скрывал, кем на самом деле является.

«Это я, Нярох-мухоморщик. Вы меня выгнали прочь – и неправильно сделали. Надо было устроить лесной суд – за руки и к дереву, ногами в муравейник поставив. Но раз уж вы дали мне второй шанс, то и я вам добром отплачу: во время своих странствий я провалился в логово лесного куля, с которым в смертельную схватку вступил. И не брали его ни мои тумаки, ни оплеухи – лишь родовой нож, что мне когда-то отец подарил, смог демона ранить. Теперь он меня боится и выполняет, что скажу. Особо он ни на что не годен, однако может с ис-хор умерших людей общаться».

Жители Двусколья, конечно же, не поверили изгою, решив, что грибной яд, в конце концов, сделал его разум податливым для касания Куль-отыром. Однако остаться жить ему, после жарких споров на сходе возле дома старосты, все же разрешили – мужчины в то время все чаще уезжали на заработки в город, отчего в быту крепких рук отчаянно не хватало. К тому же, Нярох поклялся на тамге, что все его порочные страсти остались в далеком прошлом.  

«Один проступок с твоей стороны – и вылетишь из деревни быстрее, чем успеешь произнести имя Верховного!» - предупредили Няроха напоследок.

Первое время после нежданного возвращения Соловарова, жизнь в деревне текла своим чередом. Наскоро соорудив себе землянку, он все время стал посвящать помощи остальным: вставал еще до рассвета, после чего шел выполнять ту работу, что и прежде давалась ему лучше всего – делать хлебные печи нянь кур. Кроме того, Нярох подрядился изготавливать лодки-долбленки для пожилых рыбаков, в силу возраста не имевших возможности сделать этого самостоятельно. За труды же свои он брал символическую плату – обычно в виде небольшого количества еды, - чем быстро завоевывал расположение. И, в тот момент, когда в глазах даже самых недоверчивых перестали загораться подозрительные огоньки при виде бывшего изгоя, он созвал всю деревню на кладбище, чтобы показать то, о чем говорил по возвращении: как покорный его воле куль общается с ис-хор предков.  

Посередине большой лесной поляны, на которой ровными рядами стояли высотой с локоть некие подобия деревянных домиков с отверстием в одной из стен для подношений – все разной длины, в зависимости от роста погребенного в земле человека, - находился холм с огромной старой сосной на вершине, обвивавшей ее толстыми корнями. Рядом с холмом, как и на нем самом, никого не хоронили – земля там была каменистая и могильным душам было бы неудобно выбираться из тела, чтобы поселиться в жилище, специально для нее построенном сверху. Пробравшись на самый верх, к сосне, дурманщик позвал добровольца.

«Кто желает пообщаться со своим родственником или другом? Подымайся ко мне!».

В возбужденной, недоверчивой толпе послышались смешки, а кто-то даже кинул в Няроха несколько сосновых шишек, от которых тот ловко увернулся, спрятавшись за ствол сосны. Наконец, к холму шагнул один из стариков, чей вид явно говорил о том, что и ему скоро стоит оказаться в сырой земле. Нярох спустился к старику и помог взобраться ему на самый верх, проведя через корни, сжимавшие холм, словно огромный змей – добычу.

«Скажи имя того, с кем поговорить хочешь», - важно произнес Нярох.

«С женой моей – Альвой...».

Соловаров кивнул, аккуратно отодвинул старика, чтобы не мешал, после чего начал камлать. Сначала он весь мелко затрясся, словно в приступе сильнейшей лихорадки; зрачки закатились куда-то вовнутрь, оставив после себя лишь белки глаз. Изгой утробно загудел, обратив лицо к небу, а затем резко прильнул к дуплу в середине сосны, что было размером с крупное яблоко, и громко выкрикнул:

«Ай-куль, а ну приведи сюда ис-хор Альвы! Да поживее!» - в конце фразы Нярох крепко саданул по дереву кулаком, словно подкрепляя свои слова.

Затем он, уже перестав трястись, обратил вернувшиеся на место зрачки на своего добровольца, и поманил того рукой.

«Слушай», - он указал на дупло.

Старик подошел и послушно приложил ухо к дыре в сосне. Несколько мгновений он стоял без движения, а потом возопил:

«Альва! Я тебя слышу, сердце мое! Скоро и я к тебе присоединюсь!».

Толпа ахнула. Пока старик прислушивался к утробному голосу в сосне, отрывки которого было слышно стоявшим ближе всего к холму, несколько человек рвануло вперед, толкая друг друга локтями.

«Дай мне поговорить! Нет, мне!».

«Сегодня больше уже не получится», - поднял руки Нярох, останавливая влетевших на вершину людей. «У меня принуждение куля много сил забирает, да и он устает, капризничать начинает. Через три дня приходите - кого-то одного с ис-хор близкого человека смогу свести, но большего от меня не требуйте».

Конечно же, через три дня возле холма собралась уже чуть ли не вся деревня – у каждого жителя были ушедшие близкие, с которыми им не терпелось пообщаться до того момента, как и их очередь в другой мир переходить придет. Решая, чья очередь к сосне восходить, некоторые вступали в драки, порой борясь с друг другом так, словно были не соседями, готовыми поделиться едой суровой зимой, а кровными врагами. Нярох, видя все это безобразие, поступил, как многим показалось, весьма мудро: во всеуслышание заявил, что не даст возможности пообщаться с ис-хор тем, кто чинит драки или скандалы и предложил людям тянуть из корзины берестяные щепки – кому попадется щепка меченая, подрубленная с краю, тот и первый. Правда, ругани сильно меньше от этого не стало, но теперь хоть обходилось без кровавых драк на кладбище.

С той поры Нярох стал самым уважаемым жителем… Были, конечно, и те, кто ему не верил, но они старались держать свое мнение при себе, ибо Соловаров ныне пользовался таким почетом, что и иному старосте не снился. На общие средства ему построили новый дом, снабжали всем необходимым: от еды до одежды. Высказывались даже предположения, что бывший дурманщик ныне наделен божественной силой – кто же еще куля может одолеть? Но сам Нярох эти высказывания с усмешкой отметал: ему просто повезло, дескать.

Тепан воочию наблюдал истерию, охватившую деревню. Те, кому повезло пообщаться с ис-хор мертвого родственника хоть раз, впадал в некую зависимость, желая все чаще и чаще общаться с живущей в домике на кладбище душой. Кто-то стремился побольше узнать о жизни на той стороне, кто-то просил совета, ну а кому-то важно было убедиться в том, что обретший покой в земле человек не держит на него зла. Казалось бы – что в этом плохого? Но Тепан, чья интуиция подсказывала ему, что Нярох что-то скрывает, позволяла ему смотреть на сложившуюся ситуацию незамутненным взглядом.

А смотреть было на что. Никто особо не обратил внимания на то, что старый Порунь в скорости после «разговора» с Альвой удавился. Объяснили это тем, что он устал от немощи, что приносят многие лета, но Тепан отлично помнил обещание старика о скорой встрече с мертвой женой. Или, например, утопление «удачливого» Юзора – отличного пловца, которого незадолго до смерти уличили в жульничестве: он прятал в рукаве заранее подрубленную щепку, а когда подходила его очередь тянуть жребий, ловко выкатывал ее прямо в ладонь, пока рука находилась в корзине. Было еще много подобных, пусть и не настолько страшных случаев, твердо убедивших Тепана в том, что Нярох принес в деревню зло. И когда эта убежденность смешалась с любопытством, он решил проследить за Соловаровым.

Родителям Тепан сказал, что ночью рыбу пойдет ловить: дескать, товарищ показал ему, как из светлячков поплавок делать, отлично видимый во тьме. Мать поначалу вроде как заартачилась, уж слишком свежа память была про медведя, загрызшего родных Урнэ, но отец мудро заметил, что ежели сына с детства приучать лес бояться, то ничего из этого хорошего не выйдет.

«Тепан мужчиной растет, а ты из него труса, каждой тени боящегося пытаешься сделать» - укоризненно произнес отец. «Пусть идет».

Тепан поблагодарил отца и, для вида взяв с собой удочку, чуть ли не побежал на кладбище. Ему предстояло совершить невообразимый, по меркам остальных жителей, поступок: пересидеть среди могил ночь – время, когда души выбираются из своих домишек через отверстие для подношений и бродят по кладбищу, общаясь с друг другом. Оказаться живому среди ис-хор было хуже смерти: они вели между собой непринужденные разговоры, от которых у человека внутри головы все перекручивалось и переверчивалось так, что он сразу замертво валился, истекая кровью изо всех черепных отверстий. То, что для душ, оказавшихся по ту сторону, было делом обычным, у живого человека вызывало такое изумление, что извилины сразу друг за друга начинали заходить. Тепан в это не верил, потому что не верил и в существование душ. Но, на всякий случай, все же взял маленькие кусочки заячьего меха, которыми можно было бы заткнуть уши.

Тепан вошел на кладбище с последними лучами солнца. Несмотря на то, что было еще достаточно темно, ни одной живой души, кроме него, там не было: никто не хотел рисковать понапрасну. Спрятавшись напротив холма между часто стоявшими могилками одного из крупных деревенских родов, он стал ждать, сам не зная чего.

Как оказалось, вся решимость провести ночь на кладбище, начала вытекать из Тепана словно вода из дырявого ведра, стоило солнцу окончательно зайти за окоем, уступив ночной темноте. В кустах то и дело кто-то шнырял, шурша ветками. Юный манси, не впервой оказывавшийся ночью в лесу, отлично знал, что ночь – время, когда лес просыпается, наполняясь звуками вышедших из своих укрытий животных. Однако менее страшно от этого не становилось. В какой-то момент Тепан плюнул на пустую браваду перед самим собой и заткнул уши заячьим мехом – так и просидел до самого рассвета, ни разу не сомкнув глаз. И тогда-то он и увидел Няроха, идущего вместе с кулем по главной тропе: это было невысокое, еще ниже своего малорослого спутника косматое существо, худое как палка, лицо которого скрывала спутавшаяся, неопрятная борода. Куль был одет в серую от грязи рубаху, доходившую ему до колен; на ногах виднелись стоптанные ботинки.

«Так он не врал!», - мелькнуло в голове у замершего Тепана. «Он действительно подчинил лесного духа! Правда, выглядит он совсем не так, как обычно описывают его собратьев...».

Когда дурманщик и подчиненный им дух подошли к холму, Нярох достал из-за пазухи глиняную кубышку, с хлопком вытащил пробку и сунул кулю – пей, дескать. Тот выхватил протянутую посудину и с жаждой прильнул к горлышку, норовя залить в себя все содержимое залпом, но Нярох не дал ему этого сделать, выхватив бутылку.

«Остальное потом» - покачал указательным пальцем он и кивнул головой в сторону холма. - «Полезай».

«Куль» расстроенно крякнул и полез в малюсенькую нору между корней, отодвинув скрывавший ее камень. Он смешно извивался и сучил ногами, пока не скрылся в этой норе, после чего Нярох схватился за камень и сказал прямо в нору:

«Только попробуй уснуть, как в прошлый раз! Тогда отвара несколько дней не увидишь!» - и подвинул камень на место.

И тут Тепан все понял. Его соседи обманывали, ругались, дрались – ради разговора не с лесным духом, обитающим в древнем дереве, а с обычным человеком. Скорее всего, «куль» был каким-нибудь забулдыгой из окрестных деревень, которого Сотр где-то нашел во время своего изгнания и смог «приручить» с помощью ядовитого напитка.

Судя по тому, как легко у Няроха получилось обмануть жителей родного Двусколья, он не впервой применял свои хитрости. А может, именно родной дом и стал тем местом, где он начал одурманивать других людей вместо того, чтобы одурманиваться грибами сам. В любом случае, Тепан решил рассказать все отцу.

«Обманщик» - одними губами прошептал Тепан, боясь пошевельнуться.

Спустя некоторое время к холму начали тянуться люди; довольно быстро у его подножия собралась целая толпа. И, как и в предыдущие разы, довольный Соловаров спускался вниз, выкладывал на холстину берестяные щепки, тщательно перемешивал их, а потом сваливал в плетеную корзину, которую протягивал к нетерпеливо протянутым рукам. Пока все внимание было сосредоточено на корзину и выуживаемым из нее щепкам, Тепан, стараясь не шуметь, прошел за деревьями и покинул кладбище.

Первым делом он побежал к отцу, который сидел дома и мастерил новые черканы. Сбивчиво рассказав об увиденном, Тепан ожидал, что отец вскочит в гневе и, немедля, пойдет требовать у старост лесного суда над обманщиком, но тот лишь отложил в сторону т-образный костыль ловушки и тяжело взглянул на сына.

-Кому еще ты об этом рассказал? - напряженно спросил он.

-Никому, кроме тебя.

Сертуш облегченно вздохнул.

-Ты не должен никому об этом рассказывать. Ты понял меня?.

-Но почему?! - вскричал Тепан. -Все должны узнать об обмане!

-Я тебе сказал: никому не говорить! - взревел отец, вдруг разозлившись. -Если ты хоть кому-то скажешь об этом, то я заберу у тебя свое имя!

Тепан опешил. Он раскрыл столь вопиющий обман, а отец грозится забрать у него имя? Против воли, по щекам потекли слезы.

-Ты понял? - чуть смягчившись, спросил отец.

-Да, - еле слышно ответил Тепан, утирая кулаком влагу с лица.

-Хорошо. Иди, отдохни, ты ведь наверняка не выспался среди ис-хор, не так ли?

Тепан кивнул и зашел за чувал, от которого летом, нетопленного, исходила приятная прохлада. Стоило ему лишь улечься на свою лежанку, как сон разом окутал его.