Drood666

И, хоть Тепан был далеко не стар – ему исполнилось всего каких-то двадцать семь зим, - неслышимый гул духов раздавался вокруг него, вынуждая ворочаться на кровати. Впрочем, он отлично понимал, что ему пытаются сказать: Сотр подозревал его в убийстве Унху. Тепан думал о причинах возникшего страшного подозрения весь день, прошедший с момента последнего разговора с товарищем, однако была одна неизвестная переменная, не позволявшая разгадать эту загадку: состояние тела утопленника. Очевидно, Сотр с Шакулом обнаружили, что с ним что-то не так, пока доставали из реки, что объясняло их задержку и внезапно возникший короткий спор.

Однако попытка завязать разговор с Сотром не увенчалась успехом: весь день он пробыл в лесу, искал подходящую для иттармы лиственницу. Евья была старых привычек и верила, что кукла нужна, чтобы ис-хор — могильная душа, - не бродила, по привычке, среди живых, а поселилась в деревянном вместилище: через сорок восходов она поймет, что ее время в Срединном мире истекло, и уйдет в Верхний мир. Ну а с Шакулом разговаривать Тепану и вовсе не хотелось без крайней необходимости, которая, по его мнению, еще не настала.

Именно из-за того, что Тепана мучала бессонница, он первым заметил зарево пожара – около полуночи вдруг вспыхнул дом Евьи. Быстро вскочив на ноги, он на ходу накинул на плечи первую попавшуюся меховую накидку и вывалился на улицу. По пути к пожарищу, он схватил оставленный возле крыльца таз для стирки белья и, стуча в него камнем, побежал по улице, громко крича о несчастье. На зов откликались быстро: живущий в тайге люд знает, что зазевайся чуть – и огонь пожрет вместе с соседским домом и твой собственный, либо же и вовсе накинется на лес, заключив всю деревню в огненные объятия.

Началась тяжелая работа: все, кто мог ходить, привносили свою лепту в общее дело. Дом Евьи горел задорно, с утробным гулом, то и дело обрушивая на тушащих его людей снопы искр, да обдавая горячими языками. Тем не менее, близость реки, общие усилия и выпавший накануне по щиколотку снег сыграли свою роль – пожар удалось остановить до того, как он перекинулся бы на следующую жертву. Под дымящимися еще останками дома, растаскиваемыми баграми да вилами, обнаружили два обгорелых тела: хозяйки дома и ее сына.

-Ну, тут дело ясное, - сильно шепелявя, присвистнул крепкий старик, снимая капюшон с меховой опушкой. -Решила с горя дом поджечь, да одновременно с сыном душами в Верхний мир вознестись.  

Тепан, однако, не слышал старика. Среди закопченных дымом, утирающих грязный пот людей на него с ненавистью взирали зеленоватые глаза Сотра. Решив, что настало время поговорить по душам, чтобы разрешить возникшие между ними недомолвки, способные привести к плохому, Тепан двинулся к товарищу, отодвигая стоящих на его пути. Однако Сотр, заметив это, резко развернулся и ушел прочь, вскоре скрывшись в дыму еще продолжавших тлеть руин.

«Навещу его дома» - решил Тепан и пошел по заднему двору Евьи, вскоре оказавшись на нижней улице.

Дом Тымановых стоял на некотором отдалении от остальных, близь поймы Песера. Ходила молва, что грубому, неулыбчивому отцу охотника говорили, что жилище неплохо бы перенести в более надежное место, иначе в один прекрасный день подмытый берег под ним рухнет. Однако упрямый старик лишь нетерпеливо отмахивался от участливых соседей, говоря, что «не пяди земли реки не отдаст». Собственно, так оно и было: из года в год он укреплял берег камнями, подпирал сваями из лиственницы, засаживал тальником. Река же, словно пытаясь доказать человеку, что природа всегда заберет свое, каждую весну разливалась все шире, с остервенением атакуя укрепленный берег. Но это лишь распаляло Лосара, начинавшего свою страду с возвращением Песера в русло и до самых морозов, пока земля окончательно не окаменеет.

Тепан подозревал, что Сотр свой крутой нрав перенял от отца. Трудно было ожидать от него взвешенных решений; из-за своей пылкой натуры, он часто поддавался порыву, действуя без оглядки на последствия. Поэтому-то и нужно было как можно скорее убедить его в своей невиновности, пока Сотр не пошел со своими подозрениями к старосте.

«Или не попытался устроить самосуд» - мелькнула неприятная мысль в голове у Тепана, заставившая его поежиться.

Открыв калитку в невысокой изгороди, поставленной от дикого зверья, Тепан прошел к дверям и негромко постучал, по пути погладив выбежавшего к нему хрипло лающего спросонья Хултэпа – старого пса с темной короткой шерстью, которого Сотр иногда брал с собой на охоту, больше для компании, нежели для настоящей помощи. Открыл Лосар, держащий в руках лук с толстой стрелой на тетиве.

-А, это ты, - произнес старик, ослабляя тетиву. -Я-то думал, Вит-хон пришел за мной: судя по тому, как он поступил с вашим бедным другом, Водный царь не чурается грязных приемов.

-Приветствую тебя, Лосар, - Тепан не стал обращать внимания на тираду старика, судя по всему, слегка повредившегося умом на фоне своего противостояния с рекой. -Не позовешь ли Сотра? У меня есть срочный разговор к нему…

-Так он ведь вышел незадолго до тебя! - удивился Лосар. -Заскочил домой, взял что-то и убежал. Как это вы умудрились разминуться? Эх, молодежь! Так и в лесу охотитесь: белого лося рядом с собой не заметите!

-Странно, - медленно кивнул Тепан, про себя подумав, что единственной причиной того, что он не встретил Сотра на единственной дороге, ведущей от дома «непримиримых борцов» с Песером было то, что товарищ намеренно спрятался от него, завидев на пути. -Ну, я тогда пойду.

Всю дорогу, пока Тепан шел назад, ему казалось, что кто-то следует по пятам, присматривается к нему. С реки начало тянуть ледяным туманом, обладавшим, как считали жившие возле воды манси, собственной злой волей, норовящей покрыть крутой берег тонкой, практически незаметной наледью, достаточной для того, чтобы неосторожный путник поскользнулся и упал на лед, повредив конечность или, того паче, рухнув в промоину. В холодной пелене, окутавшей Двусколье в считанные минуты, окружающие предметы приобрели для Тепана зловещие черты: лиственница, стоявшая возле дома Ромбандеевых, представилась ему узкомордым менквом, разминающим свои лапы-ветви после долгого притворства обычным деревом, а зажженная у кого-то на подоконнике свеча – горящим глазом Яг-Морта.

«Не существует никакого “Лесного человека”!» - разозлился на себя Тепан. «Наверняка это был какой-нибудь больной зверь! Уж кто-то, а я-то не должен верить в чудовищ!» - однако несмотря на столь яростные мысли, ему было сложно убедить себя, что существо на той поляне не являлось героем половины страшных легенд, рассказываемых у костра.

Охотник резко остановился, однако звук шагов по снегу прекратился на долю секунду позже, словно туман заставлял его отдаваться эхом. До дома оставалось пройти совсем немного: повернуть на широкую тропинку, по которой женщины сходили к реке на стирку, пройти метров двести, где тропинка переходила в кривую грязную улицу, завернуть за обрушившийся дом уехавших в Иседонск Тояровых – и вот, неказистое прибежище Тепана окажется на расстоянии трех протянутых рук. Но вместо этого он сел на припорошенное снегом бревно и сделал вид, что решил поправить сбившийся на ногах чулки, сняв пимы.

Никто не купился на притворную заминку Тепана, длящуюся столько, что даже ребенку она бы показалась чересчур затянутой. Отчаянно ругаясь про себя, он одел обувь, и, насколько это было возможно, сгруппировался, словно нахохлившийся воробей. Он был намерен просидеть так хоть до рассвета, когда туман рассеется вслед за мглой, и обнаружить преследователя будет намного легче… или же до поры, пока тот не замерзнет настолько, что будет либо вынужден напасть, либо раскрыть себя.

В любом случае, Тепан был намерен найти того, чью осторожную поступь услышал в момент, когда остановился.

«А ведь я так сидел уже однажды» - с удивлением подумал Тепан. «Только в тот раз было лето».

***

Пока Тепану Гындыбину не исполнилось двенадцать зим, он был весьма рациональным, серьезным мальчуганом, посмеивающимся над верованиями окружавших его людей с тех самых пор, как начал говорить. Говорить он начал лишь на пятую зиму, до того не произнося ни единого членораздельного звука – родители уже и не верили, что их единственный сын когда либо обретет дар речи. Однако когда Тепан наконец-то впервые заговорил, то были не единичные простейшие слова из пары слогов, а целая обличительная речь, заставившая сидящих рядом воскликнуть от изумления.

В тот день к ним домой заявился брат отца, принеся с собой несколько колец из тальника для игры в Кусанг юх.

«Они сделаны не из обычного дерева, а из растущего у Жадной сосны» - озорно сверкая глазами, сказал Якур, протягивая кольца Тепану. «Это поможет тебе выигрывать у других ребят, ведь ветви этого тальника впитали часть силы Жадной сосны. Тебе достаточно лишь попросить их о победе, и ты увидишь, как кольца полетят прямиком на вбитый тобой кол. Достаточная причина начать говорить, как думаешь?» - подмигнул мальчику Якур.

«Бесполезно» - махнул рукой отец Тепана. «Он нем, как рыба».

«Я думаю, дядя, даже если Жадная сосна и существует, то растущие возле нее деревья, как и она сама, не отличаются ничем от тех, что растут в любом другом месте» - вдруг произнес Тепан тихо. «А эти кольца слишком тонки, чтобы я мог бросить их точно – их же ветром сдует!».

В доме воцарилась гробовая тишина, нарушенная грохотом разбившейся тарелки, куда мать Тепана накладывала еду для Якура – казалось, сам виновник охватившего его близких изумления был поражен не меньше их.

«Ты говоришь?!» - не веря своим ушам воскликнул отец. «Почему же раньше ты…».

Тепан лишь слегка пожал плечами на незаконченный вопрос.

«Сам не понимаю. Будто что-то мешало мне в горле…».

С тех пор он только и делал, что высмеивал остальных за «суеверия», словно характер первой произнесенной в его жизни речи определил все остальные. Через какое-то время Тепана перестали пускать на посиделки возле костра, где ребята любили рассказывать страшные истории, либо придуманные самостоятельно, либо услышанные от взрослых. Дальше больше: однажды Тепан во всеуслышание заявил, что «Медвежий праздник» не имеет никакого смысла, ведь мертвому животному абсолютно наплевать на проводящиеся по поводу его поимки извинительные обряды. Тогда покрасневший от стыда отец ухватил чересчур прямолинейного сына за ухо и увел домой, где, с трудом сдерживая бранные слова, объяснил, что к верованиям соплеменников нужно относиться уважительно, даже если он считает их глупыми.

Усвоив урок, Тепан перестал вести свои «обличительные речи» даже дома, помня наказ отца. Нарушить его он осмелился лишь тогда, когда возвратившийся после многолетнего изгнания в Двусколье Мухоморщик обрел чересчур большую власть над головами сельчан.

Нярох Соловаров был изгнан из Двусколья в ту пору, когда Тепану исполнилось всего девять зим. До изгнания, будучи умелым печником, Нярох зарабатывал тем, что помогал остальным ставить нянь кур – печи для выпечки хлеба. Глина в его руках становилась податливой и послушной, безропотно принимая нужные формы без острых углов и грозящих впоследствии изойти трещинами шероховатостей. За мастерство его даже в шутку прозвали сули хум – уж слишком надежны и долговечны были изготовленные им печи, словно и вправду Нярох был глиняным человеком.

Однако в какой-то момент Соловаров не на шутку увлекся грибными отварами. Поговаривали, что он наткнулся на Мухоморную лощину, где жар из подземного мира Куль-отыра поднимается настолько близко к земле, что даже в лютые морозы зима не может сжать там свою когтистую лапу, довольствуясь лишь самыми верхушками чахлых сосенок, так же, как и остальная растительность тяготящихся нарушением природных законов. Зато морочный гриб чувствует себя отлично посреди пожелтевшей, мелкой уремы; мельком взглянув на это гиблое место можно подумать, что здесь произошла кровавая трагедия – уж слишком много здесь растущих вплотную к друг другу красных в мелкую крапинку шляпок, налитых ядом.

Как бы то ни было, Нярох воспылал неуёмной любовью к дурману – однажды, под действием зелья, он до полусмерти избил свою жену, приняв ее за куля. Любого другого за подобное привязали бы к дереву, поставив ногами на несколько часов в муравейник, но Няроху повезло – избитая объявила всей деревне, что не держит зла на мужа, да и вообще – сама виновата, ибо подвернулась ему под пьяную руку. И пусть лесным законом его судить не стали, но и жить в Двусколье ему давать не собирались, а потому выгнали прочь, позволив забрать кое-какие пожитки.

Няроху пророчили скорую смерть из-за своей губительной страсти. В глубокой тайге, где легкомысленного путника подстерегают многие опасности, и небольшой овражек, скрытый палой листвой, может играть фатальную роль, находиться одурманенным и вовсе равно самоубийству. Однако Нярох умудрился выжить, то ли сумев побороть свою слабость, то ли просто по счастливому стечению обстоятельств.

Поговаривали, что его видели среди «черных лесорубов» ватаги Дмитрия Андронова. Некоторые опасались, что близко сойдясь с новыми знакомыми, среди которых было немало тех, кто не гнушался рубануть топором по плоти не древесной, но человеческой, Мухоморщик может попытаться отомстить. Но полотно судьбы развернулось таким образом, что никто и представить себе подобного не мог.

Нярох действительно вернулся в Двусколье после нескольких лет изгнания. Случилось это ранней весной, когда зима еще изо всех сил старалась показать, что не уступит лету, не позволит растопить скованную морозом землю. Из худого дурманщика с трясущимися руками и отливающей нездоровой желтизной кожей он превратился в крепкого широкоплечего мужчину, прячущего робкую улыбку в бороде. Его с трудом узнали лишь несколько человек, а когда сообщили о своем открытии остальным, то многие взяли под сомнение слова односельчан: уж слишком уж был не похож младший Соловаров на себя прежнего! Другой, на месте изгоя, может быть и попытался выдать себя за другого, начав жизнь в родных краях заново, да стараясь своими поступками не колыхать зерцало памяти. Однако Нярох нисколько не скрывал, кем на самом деле является.

«Это я, Нярох-мухоморщик. Вы меня выгнали прочь – и неправильно сделали. Надо было устроить лесной суд – за руки и к дереву, ногами в муравейник поставив. Но раз уж вы дали мне второй шанс, то и я вам добром отплачу: во время своих странствий я провалился в логово лесного куля, с которым в смертельную схватку вступил. И не брали его ни мои тумаки, ни оплеухи – лишь родовой нож, что мне когда-то отец подарил, смог демона ранить. Теперь он меня боится и выполняет, что скажу. Особо он ни на что не годен, однако может с ис-хор умерших людей общаться».

Жители Двусколья, конечно же, не поверили изгою, решив, что грибной яд, в конце концов, сделал его разум податливым для касания Куль-отыром. Однако остаться жить ему, после жарких споров на сходе возле дома старосты, все же разрешили – мужчины в то время все чаще уезжали на заработки в город, отчего в быту крепких рук отчаянно не хватало. К тому же, Нярох поклялся на тамге, что все его порочные страсти остались в далеком прошлом.  

«Один проступок с твоей стороны – и вылетишь из деревни быстрее, чем успеешь произнести имя Верховного!» - предупредили Няроха напоследок.

Первое время после нежданного возвращения Соловарова, жизнь в деревне текла своим чередом. Наскоро соорудив себе землянку, он все время стал посвящать помощи остальным: вставал еще до рассвета, после чего шел выполнять ту работу, что и прежде давалась ему лучше всего – делать хлебные печи нянь кур. Кроме того, Нярох подрядился изготавливать лодки-долбленки для пожилых рыбаков, в силу возраста не имевших возможности сделать этого самостоятельно. За труды же свои он брал символическую плату – обычно в виде небольшого количества еды, - чем быстро завоевывал расположение. И, в тот момент, когда в глазах даже самых недоверчивых перестали загораться подозрительные огоньки при виде бывшего изгоя, он созвал всю деревню на кладбище, чтобы показать то, о чем говорил по возвращении: как покорный его воле куль общается с ис-хор предков.  

Посередине большой лесной поляны, на которой ровными рядами стояли высотой с локоть некие подобия деревянных домиков с отверстием в одной из стен для подношений – все разной длины, в зависимости от роста погребенного в земле человека, - находился холм с огромной старой сосной на вершине, обвивавшей ее толстыми корнями. Рядом с холмом, как и на нем самом, никого не хоронили – земля там была каменистая и могильным душам было бы неудобно выбираться из тела, чтобы поселиться в жилище, специально для нее построенном сверху. Пробравшись на самый верх, к сосне, дурманщик позвал добровольца.

«Кто желает пообщаться со своим родственником или другом? Подымайся ко мне!».

В возбужденной, недоверчивой толпе послышались смешки, а кто-то даже кинул в Няроха несколько сосновых шишек, от которых тот ловко увернулся, спрятавшись за ствол сосны. Наконец, к холму шагнул один из стариков, чей вид явно говорил о том, что и ему скоро стоит оказаться в сырой земле. Нярох спустился к старику и помог взобраться ему на самый верх, проведя через корни, сжимавшие холм, словно огромный змей – добычу.

«Скажи имя того, с кем поговорить хочешь», - важно произнес Нярох.

«С женой моей – Альвой...».

Соловаров кивнул, аккуратно отодвинул старика, чтобы не мешал, после чего начал камлать. Сначала он весь мелко затрясся, словно в приступе сильнейшей лихорадки; зрачки закатились куда-то вовнутрь, оставив после себя лишь белки глаз. Изгой утробно загудел, обратив лицо к небу, а затем резко прильнул к дуплу в середине сосны, что было размером с крупное яблоко, и громко выкрикнул:

«Ай-куль, а ну приведи сюда ис-хор Альвы! Да поживее!» - в конце фразы Нярох крепко саданул по дереву кулаком, словно подкрепляя свои слова.

Затем он, уже перестав трястись, обратил вернувшиеся на место зрачки на своего добровольца, и поманил того рукой.

«Слушай», - он указал на дупло.

Старик подошел и послушно приложил ухо к дыре в сосне. Несколько мгновений он стоял без движения, а потом возопил:

«Альва! Я тебя слышу, сердце мое! Скоро и я к тебе присоединюсь!».

Толпа ахнула. Пока старик прислушивался к утробному голосу в сосне, отрывки которого было слышно стоявшим ближе всего к холму, несколько человек рвануло вперед, толкая друг друга локтями.

«Дай мне поговорить! Нет, мне!».

«Сегодня больше уже не получится», - поднял руки Нярох, останавливая влетевших на вершину людей. «У меня принуждение куля много сил забирает, да и он устает, капризничать начинает. Через три дня приходите - кого-то одного с ис-хор близкого человека смогу свести, но большего от меня не требуйте».

Конечно же, через три дня возле холма собралась уже чуть ли не вся деревня – у каждого жителя были ушедшие близкие, с которыми им не терпелось пообщаться до того момента, как и их очередь в другой мир переходить придет. Решая, чья очередь к сосне восходить, некоторые вступали в драки, порой борясь с друг другом так, словно были не соседями, готовыми поделиться едой суровой зимой, а кровными врагами. Нярох, видя все это безобразие, поступил, как многим показалось, весьма мудро: во всеуслышание заявил, что не даст возможности пообщаться с ис-хор тем, кто чинит драки или скандалы и предложил людям тянуть из корзины берестяные щепки – кому попадется щепка меченая, подрубленная с краю, тот и первый. Правда, ругани сильно меньше от этого не стало, но теперь хоть обходилось без кровавых драк на кладбище.

С той поры Нярох стал самым уважаемым жителем… Были, конечно, и те, кто ему не верил, но они старались держать свое мнение при себе, ибо Соловаров ныне пользовался таким почетом, что и иному старосте не снился. На общие средства ему построили новый дом, снабжали всем необходимым: от еды до одежды. Высказывались даже предположения, что бывший дурманщик ныне наделен божественной силой – кто же еще куля может одолеть? Но сам Нярох эти высказывания с усмешкой отметал: ему просто повезло, дескать.

Тепан воочию наблюдал истерию, охватившую деревню. Те, кому повезло пообщаться с ис-хор мертвого родственника хоть раз, впадал в некую зависимость, желая все чаще и чаще общаться с живущей в домике на кладбище душой. Кто-то стремился побольше узнать о жизни на той стороне, кто-то просил совета, ну а кому-то важно было убедиться в том, что обретший покой в земле человек не держит на него зла. Казалось бы – что в этом плохого? Но Тепан, чья интуиция подсказывала ему, что Нярох что-то скрывает, позволяла ему смотреть на сложившуюся ситуацию незамутненным взглядом.

А смотреть было на что. Никто особо не обратил внимания на то, что старый Порунь в скорости после «разговора» с Альвой удавился. Объяснили это тем, что он устал от немощи, что приносят многие лета, но Тепан отлично помнил обещание старика о скорой встрече с мертвой женой. Или, например, утопление «удачливого» Юзора – отличного пловца, которого незадолго до смерти уличили в жульничестве: он прятал в рукаве заранее подрубленную щепку, а когда подходила его очередь тянуть жребий, ловко выкатывал ее прямо в ладонь, пока рука находилась в корзине. Было еще много подобных, пусть и не настолько страшных случаев, твердо убедивших Тепана в том, что Нярох принес в деревню зло. И когда эта убежденность смешалась с любопытством, он решил проследить за Соловаровым.

Родителям Тепан сказал, что ночью рыбу пойдет ловить: дескать, товарищ показал ему, как из светлячков поплавок делать, отлично видимый во тьме. Мать поначалу вроде как заартачилась, уж слишком свежа память была про медведя, загрызшего родных Урнэ, но отец мудро заметил, что ежели сына с детства приучать лес бояться, то ничего из этого хорошего не выйдет.

«Тепан мужчиной растет, а ты из него труса, каждой тени боящегося пытаешься сделать» - укоризненно произнес отец. «Пусть идет».

Тепан поблагодарил отца и, для вида взяв с собой удочку, чуть ли не побежал на кладбище. Ему предстояло совершить невообразимый, по меркам остальных жителей, поступок: пересидеть среди могил ночь – время, когда души выбираются из своих домишек через отверстие для подношений и бродят по кладбищу, общаясь с друг другом. Оказаться живому среди ис-хор было хуже смерти: они вели между собой непринужденные разговоры, от которых у человека внутри головы все перекручивалось и переверчивалось так, что он сразу замертво валился, истекая кровью изо всех черепных отверстий. То, что для душ, оказавшихся по ту сторону, было делом обычным, у живого человека вызывало такое изумление, что извилины сразу друг за друга начинали заходить. Тепан в это не верил, потому что не верил и в существование душ. Но, на всякий случай, все же взял маленькие кусочки заячьего меха, которыми можно было бы заткнуть уши.

Тепан вошел на кладбище с последними лучами солнца. Несмотря на то, что было еще достаточно темно, ни одной живой души, кроме него, там не было: никто не хотел рисковать понапрасну. Спрятавшись напротив холма между часто стоявшими могилками одного из крупных деревенских родов, он стал ждать, сам не зная чего.

Как оказалось, вся решимость провести ночь на кладбище, начала вытекать из Тепана словно вода из дырявого ведра, стоило солнцу окончательно зайти за окоем, уступив ночной темноте. В кустах то и дело кто-то шнырял, шурша ветками. Юный манси, не впервой оказывавшийся ночью в лесу, отлично знал, что ночь – время, когда лес просыпается, наполняясь звуками вышедших из своих укрытий животных. Однако менее страшно от этого не становилось. В какой-то момент Тепан плюнул на пустую браваду перед самим собой и заткнул уши заячьим мехом – так и просидел до самого рассвета, ни разу не сомкнув глаз. И тогда-то он и увидел Няроха, идущего вместе с кулем по главной тропе: это было невысокое, еще ниже своего малорослого спутника косматое существо, худое как палка, лицо которого скрывала спутавшаяся, неопрятная борода. Куль был одет в серую от грязи рубаху, доходившую ему до колен; на ногах виднелись стоптанные ботинки.

«Так он не врал!», - мелькнуло в голове у замершего Тепана. «Он действительно подчинил лесного духа! Правда, выглядит он совсем не так, как обычно описывают его собратьев...».

Когда дурманщик и подчиненный им дух подошли к холму, Нярох достал из-за пазухи глиняную кубышку, с хлопком вытащил пробку и сунул кулю – пей, дескать. Тот выхватил протянутую посудину и с жаждой прильнул к горлышку, норовя залить в себя все содержимое залпом, но Нярох не дал ему этого сделать, выхватив бутылку.

«Остальное потом» - покачал указательным пальцем он и кивнул головой в сторону холма. - «Полезай».

«Куль» расстроенно крякнул и полез в малюсенькую нору между корней, отодвинув скрывавший ее камень. Он смешно извивался и сучил ногами, пока не скрылся в этой норе, после чего Нярох схватился за камень и сказал прямо в нору:

«Только попробуй уснуть, как в прошлый раз! Тогда отвара несколько дней не увидишь!» - и подвинул камень на место.

И тут Тепан все понял. Его соседи обманывали, ругались, дрались – ради разговора не с лесным духом, обитающим в древнем дереве, а с обычным человеком. Скорее всего, «куль» был каким-нибудь забулдыгой из окрестных деревень, которого Сотр где-то нашел во время своего изгнания и смог «приручить» с помощью ядовитого напитка.

Судя по тому, как легко у Няроха получилось обмануть жителей родного Двусколья, он не впервой применял свои хитрости. А может, именно родной дом и стал тем местом, где он начал одурманивать других людей вместо того, чтобы одурманиваться грибами сам. В любом случае, Тепан решил рассказать все отцу.

«Обманщик» - одними губами прошептал Тепан, боясь пошевельнуться.

Спустя некоторое время к холму начали тянуться люди; довольно быстро у его подножия собралась целая толпа. И, как и в предыдущие разы, довольный Соловаров спускался вниз, выкладывал на холстину берестяные щепки, тщательно перемешивал их, а потом сваливал в плетеную корзину, которую протягивал к нетерпеливо протянутым рукам. Пока все внимание было сосредоточено на корзину и выуживаемым из нее щепкам, Тепан, стараясь не шуметь, прошел за деревьями и покинул кладбище.

Первым делом он побежал к отцу, который сидел дома и мастерил новые черканы. Сбивчиво рассказав об увиденном, Тепан ожидал, что отец вскочит в гневе и, немедля, пойдет требовать у старост лесного суда над обманщиком, но тот лишь отложил в сторону т-образный костыль ловушки и тяжело взглянул на сына.

-Кому еще ты об этом рассказал? - напряженно спросил он.

-Никому, кроме тебя.

Сертуш облегченно вздохнул.

-Ты не должен никому об этом рассказывать. Ты понял меня?.

-Но почему?! - вскричал Тепан. -Все должны узнать об обмане!

-Я тебе сказал: никому не говорить! - взревел отец, вдруг разозлившись. -Если ты хоть кому-то скажешь об этом, то я заберу у тебя свое имя!

Тепан опешил. Он раскрыл столь вопиющий обман, а отец грозится забрать у него имя? Против воли, по щекам потекли слезы.

-Ты понял? - чуть смягчившись, спросил отец.

-Да, - еле слышно ответил Тепан, утирая кулаком влагу с лица.

-Хорошо. Иди, отдохни, ты ведь наверняка не выспался среди ис-хор, не так ли?

Тепан кивнул и зашел за чувал, от которого летом, нетопленного, исходила приятная прохлада. Стоило ему лишь улечься на свою лежанку, как сон разом окутал его.

Добравшись до своей избы, со смертью отца начавшей неумолимо ветшать из-за нелюбви Тепана к работе по хозяйству, охотник переоделся в сухую одежду, придвинул поближе к кровати электрообогреватель и завалился спать, погрузившись в царство Морфея, едва голова коснулась подушки. Снилась та самая поляна, где он совсем недавно играл роль «живца», только теперь то ли умышленно, то ли случайно, веревки были затянуты его «деловыми партнерами» чересчур крепко, а клинок в самодельных ножнах на предплечье отсутствовал. Уже была видна отвратительная морда Яг-Морта, медленно выходившего на поляну, однако браконьеры не спешили на помощь.

«Стреляйте же! Ну!» - хотел было завопить Тепан, но одновременно с изумлением и ужасом обнаружил, что рот у него заткнут кляпом.  

«Ничего личного, просто мы жить хотим» - произнесла вышедшая откуда-то сзади фигура с прибором ночного видения на голове, мешавшим рассмотреть лицо говорившего, после чего полоснула чем-то острым по бедру охотника. Судя по фонтану крови, начавшему бить из места пореза, была задета бедренная артерия.

Яг-Морт, распознав беспомощность жертвы, неуклюже подбежал к Тепану и начал слизывать длинным языком кровь прямо с земли, словно не желая потерять ни капли вкусного лакомства. Наконец, когда ему это наскучило, он поднял голову к охотнику и разинул пасть, светившуюся тем же красноватым светом, что его глаза.

«Извини, что охотился на твоих землях!» - хотел выкрикнуть Тепан, вместо этого промычав что-то нечленораздельное.

«Скажи другим, чтобы…» - начало было существо, но тут его прервала серия раскатистых выстрелов, не дав договорить.

Тепан открыл глаза, будучи вырванным из кошмара настойчивым стуком в дверь, от которого весь хлипкий косяк ходил ходуном. Несколько мгновений он лежал, тяжело дыша после ночного ужаса и надеясь, что настойчивый визитер решит, что дома никого нет, после чего уйдет прочь.

-Бахтияров утонул, - громко произнес знакомый голос за дверью. -Ты если дома, то может сходим, посмотрим?

Слова Сотра заставили Тепана вскочить, уронив обогреватель на пол. Поспешив в прихожую, он откинул дверной засов и впустил раннего гостя, быстро пожав протянутую в приветственном жесте руку.

-Как понять – утонул?

-Так и понимай, - угрюмо ответил Сотр. -Пошел порыбачить и не вернулся; по утру его тело увидели на середине реки. Я сам толком ничего не знаю – мальчишка Евплоевых забежал по пути ко мне, когда домой бежал скорбную новость сообщить. Надо сходить, глянуть.

-Пошли, - решительно сказал Тепан, наскоро одевшись и бросившись следом за своим высоким приятелем, делавшим один шаг на его два.

Унху Бахтияров был одним из пяти товарищей, отмеченных артмил, то есть удачей. По крайней мере, так считали сами члены «удачливой пятерки», в которую входили, помимо самого Унху, Тепан Гындыбин, Сотр Тыманов, Прокопий Енизоров и Семен Саратин. Чуть больше года назад, дружившие с детства молодые люди встретили тройку браконьеров, когда направлялись в родную деревню со строящегося туристического приюта, где они шабашили все лето за смешные деньги, помогая администрации обустраивать базу. Чужаки, обрадовавшись внезапной встрече, выдвинули друзьям заманчивое предложение: продавать им дичь по «хорошим» ценам. Нетрудно было догадаться, что бродящие по заповедным лесам браконьеры готовы платить дай бог если треть цены от той, что можно было бы получить на любом, даже самом завалящем рынке, однако живущий в окрестностях люд в покупке дичи не нуждался, а до ближайшего населенного пункта, где лесная добыча пользовалась хоть каким-то спросом, Двусколье отделял не один десяток сложного пути.  

Недолго думая, товарищи приняли предложение, согласившись со словами Унху о том, что им попались посланники артмил. Ведь теперь перед ними открывался источник дохода, способный помочь перебраться на «Большую землю», куда рвалась вся молодежь медленно, но, верно, увядающей деревни. Так они и познакомились с Женей Волковым, Алексеем Кругловым и Егором Пастуховым.

Первое время браконьеры платили исправно и весьма хорошо по меркам живущих в глухомани «людей тайги». Они приезжали примерно раз в месяц-полтора, вставали лагерем где-нибудь неподалеку от Двусколья и принимали всю добычу, что приносили им охотники. Тепану и его товарищам строго-настрого запретили распространяться о «взаимовыгодном сотрудничестве» в деревне, но те не собирались этого делать и без чужих наставлений: было бы глупо делиться с кем-то таким источником денег. Поначалу манси охотились вместе, но затем рассудив, что могут это делать и по одиночке, начали раздельно разбредаться по урманам – пусть загонять зверя так было сложнее, однако подобный подход лишал необходимости вступать в споры при дележке денег, выясняя, кто больше вложился в процесс.

Семен сумел обзавестись крохотной комнатушкой в деревянном бараке на окраине Иседонска и всерьез намеревался, подкопив еще денег, переселиться в «каменную тайгу». От односельчан, конечно же, было трудно скрыть свое улучшившееся благосостояние: если живущий один Тепан, равнодушный к состоянию хозяйства, внешне практически ничем не выделялся перед остальными (хотя новенькое ружье и дорогая, явно не местного «производства», одежда была предметом зависти соседей), то его товарищи не стесняясь жили «на широкую ногу» - их дома считались, по меркам местной глуши, настоящими усадьбами. Но сколько не допытывали «отмеченных удачей» знакомые, те так и не поделились своим секретом, со временем начав агрессивно реагировать на повторные попытки их расспросить.

Но в начале прошедшего лета браконьеры вдруг заявили, что дичь плоха.

-Да за ту дрянь, что вы нам подсунули, с вас вычесть нужно весь заработок! Знаете ли вы, как на нас теперь смотрят покупатели? Наша годами выстраиваемая репутация едва ли не рухнула из-за вашей дичи с десятисантиметровыми червями! – разорялся Женька Волков во время той встречи.

Охотники переглянулись.

-Чья добыча это была? – угрюмо спросил Сотр, медленно обводя взглядом стоящих рядом товарищей, помотавших головами в ответ. -Наверняка твоя, Тепан. Ты известен своей легкомысленностью.

-Это у меня-то легкая голова?! – возмутился Тепан. -Да вам до моего подхода к делу как до Нуми-Торума!

-Эй вы, хватит тратить наше время! – рявкнул Волков, прекращая спор. -За то, что вы нам принесли такую гадость, я урезаю плату до трети от начальной, ясно? В счет покрытия убытков от восстановления репутации, так сказать…

-Но это же очень мало! – едва ли не жалобно воскликнул Унху, морща лоб.

-Не нравится, можем вообще прекратить наше сотрудничество, - едко произнес Леха, протирая очки.

-Нет-нет, мы согласны, - поспешил сказать Унху, съежившись под гневными взглядами товарищей. -Наша вина.

Когда разговор был окончен, Сотр подозвал к себе товарищей.

-У нас нет выбора, - медленно начал он, глядя куда-то вверх. -Если им еще раз попадется плохое мясо, то они могут разорвать с нами. А вы сами понимаете, что хворь, насланную Когтистым стариком не заметить: личинки практически неразличимы глазом. Нужно идти охотиться на склоны Койпа, - закончил он, не обращая внимания на судорожный вздох Унху.

-Это глупо, - возразил Тепан. -Вы не заметили, но я видел, как их старший улыбнулся, когда мы согласились; я уверен, что это лишь попытка сбить цену. Нам нужно вернуться к разговору и настаивать на прежних условиях.

-Не вздумай даже! – гаркнул Семен, толкнув Тепана. -Не нравится, можешь не охотиться, но мы будем!

Тепан внимательно взглянул на товарищей и понял, что спорить бесполезно: это были совершенно не те люди, что были год назад. Да, внешне они практически не изменились: Сотр был все тем же долговязым юношей, чьи черные, как смоль волосы, на висках уже тронула седина; у Прокопия никуда не делся его неизменно задумчивый взгляд, рассеянно блуждавший по сторонам, от чего у собеседника могло возникнуть ошибочное ощущение, будто круглолицый молодой манси тебя не слушает; тощий Унху, не изменяя семейной традиции, продолжал носить многочисленные амулеты из причудливо обработанных камешков и звериных зубов; и лишь Семен сменил традиционный лузан и холщовые брюки на камуфляжную одежду наподобие той, что носили браконьеры, в остальном, однако, остававшимся все тем же серьезным охотником, считавшимся в Двусколье самым ловким.

И все же, это были совершенно другие люди – так попавший в «ложный овраг» человек выбирается из него совершенно другим, ибо там, на дне незаметной со стороны ямы, пахнущей гнильем и полной склизких, опутывающих незадачливую жертву корней, таился злобный лесной дух, наконец дождавшийся своего часа, завладевший людской личиной.

Тепану было нечего делать, кроме как согласиться с остальными – он не меньше них хотел покинуть вдруг ставшее для него невыносимо тесным Двусколье, где жизнь текла слишком размеренно для молодой души, жаждущей новых знаний и впечатлений. Так они начали охотиться у подножия Койпа, высокой горы с конической вершиной, некоторыми соплеменниками до сих пор почитавшейся соплеменниками как священной. А чтобы не возникало лишних споров, между молодыми охотниками была заключена договоренность придерживаться своеобразного графика, согласно которого каждый поочередно охотился четыре-пять дней, после чего право промысла на благодатной земле переходило к следующему.  

***

Сотр растолкал столпившихся на берегу Песера людей, напряженно обсуждавших случившееся горе. Ближе всех к реке стояла отчаянно рыдавшая мать-старушка Унху, со злобой взглянувшая на подошедших друзей.

-Это вы в-виноваты! – крикнула она, всхлипывая. -Озлобленный Вит-хон утопил моего сына!

-Тише-тише, Евья, - Сотр попытался успокоить женщину, погладив ее по плечу, однако стоило ему прикоснуться, как она отпрянула, словно он болел мертвой плесенью. -Что произошло? И где тело Унху?

-Да вон же! – заверещала старуха, тыча узловатым пальцем на середину реки.

Товарищи взглянули туда, куда указывала Евья и обомлели: на стрежне, где воды бежали так быстро, словно пытались убежать прочь от зимы, покоился Унху. Его тело, слегка подаваясь в стороны под силой течения, оставалось на месте, будто и впрямь удерживаемое рукой водяного бога. Со стороны могло показаться, что известный своей нелюбовью к воде охотник решил во что бы то ни стало научиться плавать на спине пока не стал лед, чудесным образом держась на поверхности без каких-либо усилий… Однако это впечатление мигом рассыпалось, стоило взглянуть на бледное, выделявшееся среди темной реки лицо, способное принадлежать лишь мертвецу.

-Как он там оказался? – медленно спросил Сотр.

-Порыбачить пошел, - ответил кто-то из толпы. -На берегу нашли сети.

-Да он же ненавидел воду, - пробормотал Тепан. -Даже неглубокие лужи обходил стороной, а пил лишь тогда, когда жажда уж совсем замучает, - на ум охотнику пришла рассказанная когда-то то ли в шутку, то ли всерьез история Унху о том, что в детстве шаман предсказал ему, что смерть будет ждать его в воде.

-Ненавидел, - согласилась Евья, волком смотревшая на друзей ее погибшего сына. -Да, видимо, понял, что ради прекращения того проклятого дела, которым вы занимались, можно и страх реки перебороть. Однако не подумал он, что боги заодно могут быть и злобу с помощью других на своих обидчиках выместят.

Сотр быстро взглянул на Тепана. В его глазах читался безмолвный вопрос: что рассказывал Унху своей матери и не побежит ли она, будучи обезумевшей от горя, жаловаться старосте?

Наконец принесли принадлежащую рыбаку Шакулу лодку, чтобы на ней доплыть до тела. Помогать Шакулу вызвались Тепан с Сотром, однако тот выбрал лишь долговязого охотника. Вручив Сотру пеньковую веревку, чтобы накинуть на окоченевшего Унху, Шакул сильным рывком оттолкнул лодку от берега, после чего запрыгнул в нее и короткими гребками весел стал взрывать темную поверхность реки, двигаясь поперек течения.

Тепан, как и все стоявшие рядом с ним на берегу суденышке, наблюдал за тем, как узкий облас, под весом находящихся на нем мужчин глубоко погрузившийся в воду, приблизился к мертвецу, после чего рыбак выбросил самодельный якорь из наполненных камнями сетей. Сотр, неуютно чувствовавший себя на утлом суденышке рядом с имевшим недобрую славу Шакулом, осторожно опустился на колени и попытался было накинуть связанную петлей веревку на правую руку Унху, одновременно держась за борт лодки, но тут что-то на теле утопленника привлекло его внимание. Резко вскочив, он обернулся к следившему за ним с усмешкой рыбаку и что-то сказал, после чего и тому передалась взволнованность Сотра, заставив бросив весла кинуться к телу Унху.

Тепан с недобрым предчувствием смотрел, как Шакул и Сотр начали о чем-то возбужденно спорить, то и дело оглядываясь на стоявших на берегу зрителей. Несмотря на яростный тон разговора, ни единого слова не доносилось до ушей посторонних: говорившие явно не хотели, чтобы кто-то узнал о сути их препирательств.

-Что они там копаются? – проворчал кто-то из толпы, нарушив молчание, невольно воцарившееся в тот момент, когда облас с находившимися в нем людьми направился к жертве Вит-хона.

Сотр, выглядевший куда как более обеспокоенно, чем его оппонент, очевидно понял, что их задержка выглядит подозрительно; согласившись с доводами Шакула, он несколько раз кивнул головой, после чего пожал ему руку. После этого Шакул вернулся на свое место, бросил Сотру лежащий под лавкой брезентовую мешковину и, немного подгребая веслами, расположил корму обласа перпендикулярно берегу – так, чтобы своим телом загородить, насколько это возможно, своего спутника, склонившегося над Унху.

«Беда не приходит одна» - вспомнил Тепан любимую поговорку Семена, как нельзя точно описывающую складывающуюся ситуацию.

Шакула в деревне называли нехорошим словом – «выверт».  В то время, пока остальные его сородичи старались избегать лжи, прибегая к ней лишь в исключительных случаях, когда этот страшный поступок мог спасти чью-то жизнь или положение в обществе, Шакул в ней купался. Сутулый рыбак с короткими, непослушными волосами и неизменно хитрым прищуром карих глаз, он не гнушался обмануть знакомых, рассказав им о «хорошем» лове там, где рыбы отродясь не видели, чтобы пока они вытягивают со дна лишь тину, в другом месте выгребать полные сети. Мог настращать деревню бродящим ночью по околице медведем-людоедом, чтобы с заходом солнца никто носа на улицу не сунул, пока он обирает чужие сумьяхи. Со временем, конечно, соседи раскусили гнилую натуру «выверта» и перестали верить в его небылицы, однако не будь он собой, чтобы и в этом случае не суметь найти выхода: Шакул стал говорить правду, точно зная, что ему не поверят.

«Да говорю вам, в этом году мшара возле Чертового круга почти сухая, в топь не провалишься! Зато грибов и ягод – уйма!» - положив руку на сердце, вещал Шакул.

«Ага, так мы тебе и поверили! Наверняка ступишь на ее призывные изумрудные скатерти и тут же по пояс в чарусе окажешься!» - отмахивались от него, избегая богатых на дары леса мест.

И теперь, увидев, как Сотр о чем-то договорился с «вывертом» над телом Унху, Тепану стало не по себе.

Когда лодка причалила к берегу, Тепан увидел, что на голову мертвеца надета мешковина, стянутая на уровне плеч тканевой тесемкой. Никто не стал спрашивать, для чего это было проделано: очевидно, лицо сына Евьи выглядело настолько безобразно, что не стоило ранить душу матери еще больше, оставляя его лик открытым миру.

-Не нужно тебе его сейчас видеть, - сурово произнес Шакул, вставая на пути Евьи, когда та бросилась к Унху, вытянутому из воды. -Дай горю маленько улечься, иначе оно может погубить тебя.

Евья попробовала было оттолкнуть вставшего у нее на пути рыбака, но тут ее сзади мягко, но твердо обхватили руки нескольких женщин, впервые за много лет согласившихся с доводами «выверта», и повели в дом к одной из них.

Тепан подошел к Сотру, вместе с Шакулом и двумя другими мужчинами грузившему утопленника на грубо сколоченные носилки, чтобы унести в дом к Евье для приготовлений к похоронам. Его друг посмотрел на него с каким-то ожесточением, граничащей со злобой; Тепан решил, что это невольная реакция на произошедшее, способная, не разбираясь, обрушиться на первого встречного. Попросив остальных дать ему пару минут на короткую передышку после извлечения трупа из воды, Сотр отвел Тепана в сторону, где никто не мог подслушать их разговор.  

-Почему ты пришёл раньше с охоты? – внезапно накинулся он на товарища; его голос сочился подозрительностью. -Твоя пора была до конца недели, а ты пришел на четыре дня раньше!

-Произошло, кое-что, - многозначительно ответил Тепан. -Не будет больше охоты.

-Что ты такое несешь?!

-Яг-Морт напал на нас. Евгения больше нет. Мы попытались подловить Яг-Морта, но он сумел сбежать.

-Яг-Морт, значит, - медленно повторил Сотр с нехорошей усмешкой. -Ну, Семен с Прокопием как раз приедут из Иседонска с запасом патронов и новой экипировкой. Мы и его в добычу запишем…

-Это не шутка! - попытался вразумить товарища Тепан. -Я видел его своими глазами!

-Не шутка… - эхом отозвался Сотр и пошел к носилкам, не оборачиваясь.

С хмурого неба посыпался снег.

Тепан оторвал взгляд от аккуратно поставленной на пень головы, в щеки которой были воткнуты костяные иглы, заставлявшие отсеченную часть тела жутко ухмыляться, и обернулся к товарищам мертвеца. Те, обычно суровые, невозмутимые мужики выглядели жалко: широкоплечий, стриженный «под ноль» Егор, испуганно озираясь по сторонам пятился назад, словно намереваясь сбежать с места кровавой расправы как можно быстрее, в то время как второй – выглядящий несколько комично из-за своих «интеллигентных» очков с роговой оправой, покоящихся на свернутом в давней драке носе, беспрестанно курил, каждые несколько секунд проверяя патроны в своей «Сайге».

-Знаешь, - Тепан обратился к курильщику, которого, насколько он помнил, звали Алексеем. -Запах табака разлетается в тайге на сотни метров.

Алексей на мгновение застыл, после чего поспешно сплюнул окурок на землю и тщательно растоптал берцем.

-Первое правило тайги: никогда не оставайся один! – выкрикнул Тепан Егору, уже было повернувшемуся, чтобы побежать по берегу вдоль реки, которая здесь, в верховьях, все еще не сковалась льдом несмотря на конец ноября, в этом году остававшийся бесснежным несмотря на минусовые температуры.

Браконьер виновато и несколько сконфуженно покосился на Тепана, словно был застукан за чем-то неприличным.

-Что же нам делать? – хрипло прошептал Леха.

Охотник посмотрел на бледное лицо, покоящееся на пне срубленной березы, пущенной браконьерами на дрова, после чего перевел задумчивый взгляд на еще более бледное лицо говорившего. О том, что они будут делать дальше, Тепан начал думать еще в тот момент, когда, явившись на привычное место встречи с браконьерами – на поляну посреди густого сосняка неподалеку от Песера, - Алексей с Егором со смехом заявили ему, что их старшой отлучился по нужде в кусты минут пятнадцать назад, да так до сих пор и не вернулся.

Они демонстрировали свое остроумие, прохаживаясь над долгим отсутствием Женьки ровно до тех пор, пока совсем рядом не раздался нечеловеческий рев неведомого существа. Тогда-то, прибежав на звук, долго отзывавшийся эхом в урманах, они и обнаружили своего товарища. Сперва браконьеры высказали осторожную догадку, что кровавая расправа – дело лап обезумевшего от голода шатуна, - однако костяные иглы, пришпилившие мимические мышцы, разом разрушили данное предположение.

-Мы убьем того, кто это сделал, - наконец произнес Тепан.

-А как найдем его? – нервно теребя нагрудный карман камуфляжной куртки, где лежала пачка сигарет, спросил Леха.

-По следам пойдем, - иронично ответил охотник.

-Так ведь снега нет, как ты их найдешь? Или по веточкам сломанным, да по траве примятой следопытствовать будешь?!

Тепан подошел вплотную к браконьеру, знаком показав его товарищу, судя по его виду так до конца и не отказавшемуся от идеи сбежать, приблизиться к ним.

-А теперь слушайте меня внимательно, - шепотом произнес он, стараясь, чтобы ни единое слово не донеслось до посторонних ушей. -Сделаем мы так…

***

Сторонний наблюдатель, волею судеб оказавшийся в этом глухом месте на Северном Урале, наверняка был бы привлечен громким яростным спором, отзвуки которого разлетались на сотни метров вокруг. На поляне, с трех сторон окруженной толстыми соснами, а западной оконечностью упирающейся в тягуче журчащую на перекатах ледяную реку, двое мужчин в камуфляжных одеждах с оружием в руках напирали на третьего, одетого в лузан из брезентовой ткани поверх теплого свитера смуглого манси. Можно было подумать, что двое браконьеров, решивших поохотиться на территории заповедника, случайно столкнулись с одним из местных жителей, решившим сделать нарушителям замечание… Однако из обрывков гневных речей довольно быстро становилось понятно, что браконьеры связаны деловыми отношениями с объектом их агрессии.

-Решил с нами по одному расправиться, а потом деньжата наши себе забрать? – хрипло рычал браконьер в очках, тыча на безголовое тело, лежащее рядом с пнем метрах в десяти от конфликтовавших людей. -Сознавайся – это ведь ты убил Женьку, больше некому!

-Я здесь не причем! – исступленно оправдывался охотник, чье положение усугублялось тем, что его двухствольное ружье висело за спиной, в то время как карабины его оппонентов были направлены ему в грудь. -Я на жировку кабанью ходил, капканы проверял!

-Ну, конечно! – вторил товарищу другой браконьер, широкоплечий, беспрестанно оглядываясь по сторонам, словно ожидал засады. -Сознавайся давай! А не то колено прострелим и тут подыхать оставим!

-А знаешь, - вкрадчиво произнес тот, что был в очках. -Я придумал: мы его к дереву привяжем, а сами пока до ближайшей деревни за участковым – так он и сбежать от нас не сможет, и следов преступления не скроет!

-Отличная идея! – пробасил широкоплечий, в конце «дав петуха». -Стой на месте, не двигайся, а не то Леха тебе разом голову снесет!

Тепан, понимая безвыходность ситуации, покорно протянул вперед руки, и Егор, несколько суетясь, крепко стянул их веревкой, после чего подвел охотника к толстой сосне и привязал к стволу. Лишь когда дело было закончено, Егор запоздало спохватился, что нужно было бы снять висевшее на спине у пленного ружье. Но для этого пришлось бы развязывать Тепана, давая ему лишнюю возможность сбежать, поэтому немного подумав, браконьеры решили оставить все как есть, лишь посильнее затянув путы и вытащив из нагрудного патронташа пленника боеприпасы. Бросив напоследок несколько бранных слов, «товарищи по промыслу» быстро пошли прочь, никак не реагируя на просьбы Тепана не оставлять его на морозе обездвиженным.

-Ничего, за пару-тройку часов не сдохнешь, не так уж холодно! – лишь усмехнулся «интеллигент». -Ну, может пальцы, а то и руки отморозишь, но это не страшно – Женька вон, по твоей милости и вовсе головы лишился!

Когда браконьеры, громко переговариваясь, ушли ниже по течению, где у них в прибрежных зарослях была спрятана резиновая лодка, Тепан с удивлением отметил, что у него сильно дрожат руки. Ему не было холодно, ибо теплые одежды надежно защищали его от некрепкого пока еще мороза несмотря на то, что он стоял почти без движения. Дело было в страхе; но в страхе не сознательном, что обитает в закоулках головы и может быть подчинен сильной воле – а всю жизнь проживший в тайге Тепан как никто другой умел использовать его, наполняя тело недостижимой в обычных условиях силой и ловкостью, обостряя органы чувств, - нет, дело было в страхе душевном.

«Ис-хор пилысьмал тгиньтас» - сказал отец Тепана Сертуш, рассказывая ему про случай в молодости, когда гроза застала его на широкой елани, начав швырять молнии прямо рядом с ним. Вот и сейчас Тепан испытывал тоже самое: его ис-хор – душа, - наполнилась страхом. А это говорило только об одном: где-то поблизости ходила сама Смерть, примеряясь к охотнику.

-Ерунда, это все ерунда, - в сердцах пробормотал Тепан, злясь на себя за невовремя всплывшее в памяти суеверие.

Он чуть повернул левое предплечье, после чего изо всей силы прижал к нему правое, чтобы острое лезвие короткого ножа, притороченного под рукавом свитера к запястью левой руки кожаным ремешком, чувствительно впилось в кожу. Боль сделала свое дело, выгнав из головы Тепана мысли о предчувствующей будущее душе. Нужно было сконцентрироваться на главном, не прозевать момент появления убийцы, наверняка захотевшего расправиться со столь лакомой добычей.

Ноябрьский день быстро померк, сменившись густыми сумерками. На небо, к вечеру расчистившееся от серой хмари, выплыло «волчье светило» в окружении ярких, колючих звезд. Стало быстро холодать; ноги охотника начал сковывать мороз, втискиваясь в устойчивые к его ледяным иглам пимы. Где-то неподалеку раздался ужасный вопль славящейся своими расшатанными нервами выпи, ставшей еще более беспокойной из-за отсутствия снега.

«Наверное, он ушел» - подумал Тепан. «Хотел бы напасть, давно бы уже напал; а мне не хватало и вправду нескольких пальцев лишиться».

С этими мыслями он уже собрался было потянуть зажатый в левой ладони ходовой конец веревки, чтобы развязать стягивавший его руки узел, как вдруг услышал поступь лап неизвестного существа, крадущегося со стороны реки среди сосен. Тепан насторожился: он безошибочно узнавал тяжелое топтание хозяина тайги, осторожную поступь лисицы или нахальную походку волка, двигавшегося в сопровождении стаи, однако раздававшийся из темноты звук шагов был ему незнаком. Некто, бредущий по жухлому хвойному ковру, не мог быть человеком, ибо шаг был слишком частым, что говорило о наличии четырех лап, но и элегантностью лесного зверя не обладал, то и дело спотыкаясь о коренья и производя чересчур много шума даже для больного, не пытающегося таиться шатуна.

Наконец существо приблизилось настолько, что Тепан уже мог различить некоторые его подробности в ярком свете луны, ввергнувшие охотника в еще большие сомнения относительно природы ночного гостя. Оно остановилось на границе сосняка и не спешило выходить на открытое пространство, то ли не решаясь напасть на жертву, то ли наоборот, готовясь это сделать наиболее эффективно. На первый взгляд его можно было действительно принять за шатуна, не успевшего нагулять жира перед зимовкой – бурая, местами облезлая шкура обтягивала тощее тело, тяжело осевшее на задние лапы после выматывающего ночного перехода в поисках еды. Однако ни у медведя, ни у любого другого животного, известного Тепану, глаза не горели тусклым, красноватым светом, слегка подсвечивавшим плешивый череп с широким покатым лбом, вытянутым лицевым отделом и огромной разинутой пастью, полной острых кривых зубов.

«Яг-Морт!» - мелькнуло в голове у Тепана, завороженно наблюдавшего, как чудовище из преданий медленно вышло на поляну, а затем, глядя прямиком на него, издало утробный рев, к которому примешивался пронзительный свист.

Короткая, яростная вспышка боли пронзила голову охотника, от чего в его глазах потемнело; одновременно с этим, позади сосны совсем рядом с ним раздался короткий хлопок – в низком тембре выстрела Тепан безошибочно узнал «Сайгу», любимое оружие знакомых ему браконьеров. По сравнению с ревом Яг-Морта, выстрел из карабина прозвучал совершенно невнушительно; так могло бы звучать осторожное тявканье щенка рядом с рычащим волком. И все же, этого оказалось достаточно, чтобы напугать чудовище: застигнутое врасплох, оно неуклюже развернулось и рвануло прочь, ломая ветки – в последний момент перед тем, как скрыться в лесу, Яг-Морт, как показалось Тепану, встал на задние лапы, будто так ему было удобнее бежать.  

С исчезновением Яг-Морта парад загадочных существ не закончился. На смену ему с противоположного края поляны выбежали две темные фигуры, с загадочно выглядящими устройствами на головах: на глаза у них были надвинуты длинные окуляры в виде бинокля, от которых к небольшой коробочке, покоящейся на уровне затылка, отходили толстые провода; хитрая конструкция крепилась ремешками и металлическими скобами к шлемофонам, надежно стянутым понизу тесемками. Выглядящие футуристично в глухое тайге незнакомцы несколько раз беспорядочно пальнули из карабинов вслед скрывшемуся Яг-Морту, заставив Тепана, к этому моменту разрезавшего путы с помощью ножа, поморщиться.

-Бесполезно, - произнес он, потирая руки. -Только патроны зря тратите.

-Это что такое было?! – с истеричной ноткой в голосе взвизгнул Егор, поднимая окуляры прибора ночного видения. -Заревел он так, что у меня аж пальцы свело – я же себе чуть ступню не отстрелил!

-Может, мутант какой? – тяжело дыша предположил Леха, напряженно поправляя один из проводов. - Что скажешь, Тепан?

-Какой, к черту, мутант! – не дав ответить охотнику рявкнул Егор, кулаком ударив товарища в плечо. -Он в конце и вовсе на задние лапы встал, словно человек!

-Я-то толком ничего и не разглядел – один «глаз» сбоит, ничего не видать, - попытался оправдаться Леха, потирая ушибленное плечо.

-А это и есть человек, - вытаскивая из-за спины заряженное еще утром ружье, прервал свое молчание Тепан. –«Лесной человек» или, как говорят коми, Яг-Морт. Пока, надеюсь, мы его спугнули, но не будем испытывать судьбу – нужно убираться из его угодий как можно скорее. Если единственным мертвецом среди нас к утру так и останется лишь Женька, то нам, считайте, несказанно повезло.

-Тебе нужно отдохнуть, - вдруг хрипло сказал Лавров. -Скажи, где ты сейчас живешь, я отвезу. А я пока проверю кое-какую версию…

-Ну уж нет! – запротестовал Щукин. -Все равно спать не смогу, пока не поймаю Рыжкова, поэтому поеду с тобой!

-Ладно, - нехотя согласился комитетчик. -Что ты узнал от Порфирии? – спросил он после недолгого молчания.

-Да какой-то бред, - отмахнулся Щукин. -Дескать, пока ты лежал в госпитале после ранения, то ее предсказания о смерти не сбывались, от чего она мигом потеряла расположение раненных солдат, и кто-то сдал ее комиссару. И лишь то, что, цитирую: «таких как ты не было рядом в лагере, позволило ей завоевать расположение начальника в лагере». Кстати, ты не говорил, что лежал здесь!

-А зачем? – тихо произнес Лавров. -К чему тебе эта абсолютно бесполезная информация?

Щукин пожал плечами и уставился в окно, за которым в августовских сумерках мимо пролетали частные дома и ржавые гаражи, стоящие на окраине Иседонска – «Победа» выезжала за город. Он начал размышлять о том, что же за «версию» хотел проверить следователь, и сам не заметил, как его начало сильно клонить в сон – сказывалась предыдущая бессонная ночь на службе вкупе с пережитыми тревогами и сомнениями.

-Что-то еще она говорила? – вопрос Лаврова донесся до Щукина сквозь пелену дремоты.

-Чтобы я не верил таким как ты «вековикам». Дескать, ей еще мать про таких рассказывала…

-Видимо, сходит с ума наша мадам, - чужим голосом отозвался Лавров.

-Видимо… - после этого в салоне воцарилась тишина и Щукин захрапел.

Снилась ему Познань зимой сорок пятого и, судя по тому, как свободно ходили некоторые красноармейцы посреди руин города-крепости, близилась окончательная капитуляция немецкого гарнизона. Командиры нещадно ругали своих подчиненных, замечая их легкомысленно шагающими посреди обманчиво безобидных развалин, но солдаты, прошедшие беспощадную мясорубку января–первой половины февраля, лишь беспечно махали рукой в сторону зиявших выбитыми окнами древних зданий – дескать, врагу ведь там даже и спрятаться негде! Однако такая недооценка зажатого в угол врага то и дело служила плохую службу: то тут, то там вспыхивали мелкие стычки с солдатами засевшего в Форте Виняры гарнизона, пытавшимися покинуть город в тайне от коменданта цитадели, решившего держать оборону до конца.

В какой-то момент некоторые из красноармейцев с негласного одобрения командования сформировали небольшие отряды и устроили «охоту на крыс» (так они прозвали нацистов, сбегавших из Форта), яростно отбивавшихся несмотря на свое явно обреченное положение. Судя по тому, как светило солнце, впервые за много дней нашедшее прореху в мутной пелене туч, Щукин понял, что причуды Морфея занесли его в восьмое февраля сорок пятого – в день, когда он вместе с Вячеславом Лавровым, Алексеем Бобровым и Василием Власкиным обнаружил группу из пяти фрицев, укрывшихся в двухэтажном хозяйственном здании, на удивление хорошо сохранившемся.

Отпустив польского мальчишку, показавшего им «крыс», Бобров, выбранный на роль командира их импровизированного отряда благодаря огромному военному опыту, решил подобраться к немецкому укрытию со стороны огороженного деревянным забором двора. Остальные безоговорочно бросились выполнять приказ, кажущийся им единственно правильным: со стороны пустынной улицы у здания было несколько больших окон, представлявшихся отличными пунктами наблюдения, в то время как полный различного мусора двор можно было рассмотреть лишь через подвальное оконце – единственное в глухой кирпичной стене. Согласно плану, через него должен был пролезть имевший самые скромные габариты Щукин и открыть остальным стальную дверь черного хода, чтобы те оказались прямо в убежище ничего не подозревающих беглецов.

«Но там же стекло» - вдруг засомневался Власкин, когда остальные уже собирались начать украдкой пробираться вперед. «Разобьем его – считай заявим о себе…».

«Ничего они не услышат» - отмахнулся Бобров. «Дождемся, когда артиллерия начнет греметь поблизости, либо когда “Ильюшины” сто семьдесят пятого полка устроят налет – за таким грохотом звон стекла никто не услышит!».

Согласившись с доводами своего предводителя, отряд осторожно двинулся к приземистому зданию, прячась за аккуратно сложенными в стопки деревянными паллетами, кучами битого кирпича и грудами холщовых мешков, набитых строительным мусором. К заветному окну, до которого оставалось сто метров открытого пространства, вызвался идти Лавров, чтобы оповестить других в случае опасности. Пригнувшись, он быстро перебежал двор и, дождавшись как нельзя кстати полетевших на очередное боевое задание штурмовиков Ил-2, одним движением разбил прикладом автомата пыльное стекло подвального окна.

Как было известно Щукину из услышанного позже рассказа Лаврова, он тут же заглянул в темный подвал, полный коммуникационных труб и громад механизмов, похожих на заводские станки. После дневного света, Лавров толком не смог разглядеть помещение в деталях, однако в этом не было смысла – в подвале было полно мест, где враг мог спрятаться незамеченным, пусть даже там было бы куда лучшее освещение. Однако где-то выше этажом он уловил выкрики на немецком языке и, решив, что ничего не подозревающие фрицы держатся вместе и это отличная возможность ликвидировать их всех разом, махнул рукой остальным.

Теперь настал черед Щукина. Его терзали нехорошие предчувствия, но отказаться от своей роли не мог: зачем тогда рисковал своей жизнью Слава? Пригнувшись, он быстро побежал через двор, но стоило ему пересечь половину пути, как вдруг в окне возникло дуло пулемета MG-42, в народе прозванного «Косторезом». Щукин остановился как вкопанный. Он через многое прошел во время Войны, но по счастливой случайности, смерть всегда обходила его стороной, и он никогда не попадал в по-настоящему опасные для жизни ситуации. Теперь же Судьба будто решила сыграть с ним злую шутку: поначалу внушив ему мысль о собственной «счастливой звезде», она поставила его перед неминуемой смертью.

Конечно, можно было броситься в сторону попытавшись уйти с линии огня и укрыться за кучами кирпича, но внутренне Щукин понимал, что это абсолютно бессмысленно: ширины оконного проема достаточно, чтобы простреливать весь двор, а имевшиеся в его распоряжении ненадежные укрытия бронебойные пули немецкого пулемета прошьют так же легко, как нож проходит сквозь масло. Поэтому он просто застыл на месте, надеясь на чудо. И оно свершилось – Лавров бросился вниз на землю, загородив своим телом «Косторез». Послышалась короткая очередь, от которой Лавров дернулся словно тряпичная кукла, а затем пулемет умолк.

«Вперед!» - взревел Бобров. «Кидайте в подвал гранаты!».

***

Щукина вырвало из сна довольно чувствительно - он проснулся от удара головой о дверь; за окном мелькали темные силуэты склонившихся к ухабистой дороге деревьев.

-Где это мы? – удивленно спросил он, все еще не до конца придя в себя после яркого, больше похожего на видение, сна.

-Точно не знаю, - напряженно ответил комитетчик, то и дело нервно поглядывая в зеркало заднего вида. -Скажу лишь, что четверть часа назад съехали на неприметную лесную дорогу с Чудского тракта, в районе сорокового километра.

-А какого черта мы на нее съехали?! – Щукин начал злиться из-за неопределенности ответов спутника.

-Говорил же, надо проверить одну версию, - последовал скупой ответ. -И вообще, я не заставлял тебя ехать с собой.

-Да ты хоть скажи, в чем твоя «версия» заключается-то!

-Скажу, когда уберемся от этого проклятого грузовика, что следует за нами по пятам, куда подальше, - рявкнул комитетчик.

Наконец и Толя заметил таинственного преследователя, что увязался за нами по пятам, стоило мне свернуть на неотмеченную на современных картах дорогу. Этот ведущий к урочищу Безвременное (местоположение которого я нашел лишь на лежащей в бардачке военной карте) путь был замаскирован со знанием дела: поперек дороги был протянут трос с подвешенным к нему кустарником, отчего казалось, будто неприметный съезд с шоссе упирается в непроходимую чащу. Однако благодаря тому, что подобные ухищрения были мне знакомы по Карельскому фронту, где финны успешно маскировали военные объекты, мне удалось обойти маскировку и направить служебный автомобиль вглубь леса.

Уже спустя несколько минут езды по постепенно ухудшавшейся дороге, за нами увязался грузовик, до того скрывавшийся в ночном мраке посреди деревьев. Он не включал фар и я, наверное, довольно долго не смог бы его заметить, если бы в какой-то момент его водитель то ли случайно, то ли намеренно не пережал газ, отчего мощный двигатель оглушающе взревел в ночной тиши. В свете луны мне удалось заметить силуэт двигавшегося за нами автомобиля с развевающейся по сторонам, словно одеяние призрака, маскировочной сетью. Выглядело это довольно жутко, хотя грузовик, по крайней мере пока, двигался на некотором расстоянии и не предпринимал попыток догнать нас, что он бы с легкостью сделал на своих проглатывающих ухабы огромных колесах.

Я уже успел не один раз проклясть свое решение поехать в урочище в ночи, хотя отлично понимал, что едва ли смог бы поступить иначе. Вот уже сколько лет я терзался вопросом своего происхождения – ни единого намека на то, кто были мои родители, и где я родился, не содержалось в моих записях. Наверняка родные, если они были еще живы, терялись в догадках о том, куда же я пропал, но найти хоть какие-то воспоминания о них в своей дырявой памяти я никак не мог. Конечно, информацию об этом наверняка можно было найти в личном деле, но приказом Главного управления личные дела сотрудников хранились под грифом «совершенно секретно», недоступные для прочтения даже тем, на кого они заведены. К тому же, я старался особенно не афишировать свои проблемы с памятью – некоторые коллеги и без того меня недолюбливали, считая довольно эксцентричным.

Поэтому, когда я увидел в медицинской карте место своего рождения – то самое урочище Безвременное, - то тут же решил туда поехать. Правда, не удалось отделаться от назойливого спутника, но в конце концов, он мог бы быть мне полезен. Кто знает, вдруг в урочище и вправду можно было найти следы Рыжкова – ведь почему-то назвала нас Порфирия Ивановна «собратьями по проклятью»? Возможно, мы и вправду были как-то связаны…

Щукин выудил из кобуры свой табельный «Токарев», который великодушно посоветовал ему взять с собой Бобров, и дослал патрон в патронник. Словно в ответ на это, пыхтящий позади грузовик яростно взревел мотором, вдруг начав быстро сокращать расстояние. Как назло, в лесном коридоре не было ни единой прорехи, куда можно было бы нырнуть, избежав столкновения с явно безумным преследователем; не имея иного выбора, Лавров, в свою очередь, тоже увеличил скорость, от чего подвеска «Победа» начала жалобно стонать, моля о пощаде.

-Приоткрой дверь и готовься выпрыгивать! - прокричал комитетчик, стараясь перекрыть шум. -Нас явно гонят в ловушку!

Уже вскоре Анатолий понял, на что был расчет водителя грузовика: за небольшим поворотом его жертв ожидала широкая канава, прокопанная на всю ширину дороги – свет фар «Победы» выхватил ее из тьмы слишком поздно для того, чтобы успеть остановиться.

-Прыгай! – скомандовал Лавров, но это было излишне – понимая патовость ситуации, Щукин и сам уже сообразил, что пора экстренно покинуть автомобиль.

Крепко приложившись о влажную почву, хвойный ковер на которой несколько смягчил удар, милиционер тут же откатился в сторону, под укрытие стоявших частоколом вековых сосен. С глухим звуком «Победа» рухнула в яму, больше чем наполовину уйдя под землю; наружу остался торчать лишь багажник. Спустя мгновение из-за поворота вылетел грузовик, и с оглушительным грохотом влетел в поверженную жертву, смяв ее заднюю половину щитом из толстых стальных труб.

«Твою мать!» – выругался про себя Щукин. «Надеюсь, Слава успел выпрыгнуть».

Ожидая дальнейшего развития событий, он с тревогой наблюдал за грузовиком, сжимая в руках чудом не выпавший пистолет. В лунном свете можно было различить некоторые детали «железного монстра» – арочные колеса высотой по грудь взрослому мужчине; защищающий от повреждений щит на капоте, похожий на локомотивный «метельник»; закрытый приваренными к друг другу стальными листами борт, - все это делало обычный сто пятьдесят первый ЗИС «франкенштейном», достойным показа на выставке народной инженерной мысли.

Наконец дверь грузовика хлопнула, и высокая темная фигура подошла к поверженной «Победе» с канистрой в руках. Послышался звук льющейся жидкости, после чего неизвестный чиркнул спичкой и бросил ее прямо в канаву с автомобилем, от чего тот мигом занялся задорно гудящим пламенем.

-Я ведь просто к вам в общество хотел попасть, - вдруг услышал Щукин, с изумлением наблюдая за тем, как к фигуре в камуфляжном костюме подошел Лавров с поднятыми руками. -Ненароком услышал от знакомого, что где-то здесь помогают долгую жизнь обрести, вот и поехал искать. А как вашу махину позади увидел, так испугался до чертиков…

-Что ты говоришь, - протянул незнакомец, в руках которого Щукин разглядел обрез охотничьего ружья. -А почему тогда не остановился в начале дороги, как положено?

-Да я же говорю, что случайно разговор об обществе подслушал, - извиняющимся тоном ответил Лавров. -Деталей и правил не знаю, уж так вышло.

-Тогда полезай в кузов, довезу, - хмыкнул незнакомец. -А за машину извиняй – тут у нас недоброжелателей хватает, вот и приходится кое-какие меры предосторожности принимать.

Он подвел комитетчика к борту грузовика и тщательно обследовал его карманы.

-Личный дневник, - пожал плечами Лавров, когда незнакомец выудил из внутреннего кармана его куртки толстый блокнот с импортной шариковой ручкой. -Веду, чтобы потом внукам дать почитать.

Быстро перелистав страницы блокнота и не найдя между ними ничего подозрительного, мужчина в камуфляже вернул дневник и велел залезть в кузов, после чего запер двери из листов железа на щеколду, и направился к кабине. Не теряя времени попусту, Щукин рванул к кузову, намереваясь узнать у следователя, что происходит.

-Какого черта ты делаешь? - прошипел комитетчик, когда Щукин, улучив момент, незаметно проскользнул к грузовику и отпер кузов. -Твое дело проследить за грузовиком, тут недалеко должно быть! А остальное… - последние слова потонули в грохоте запущенного двигателя «франкенштейна».

Быстро сообразив, что Лавров сдался в лапы злоумышленника по своей воле, Щукин быстро вернул на место игравший роль двери лист железа и задвинул щеколду, после чего отошел в тень.

«И во что я только вляпался!» - в сердцах подумал он. «Заключенный сбежал, а сотрудника Комитета, помогавшего мне в несанкционированном расследовании, увез неизвестный! Может, стоит обратиться за помощью, пока чего еще похуже не стряслось?».

С такими мыслями Щукин смотрел вслед грузовику, наконец включившему фары и неторопливо пробиравшемуся сквозь ночной лес. Он действительно намеревался уже повернуть назад и вызвать подкрепление, но в последний момент вспомнив ту уверенность, с какой Лавров отдавал ему последнее наставление, все же пошел вперед, молясь о том, чтобы дорога не имела ответвлений.

МоЙ неДалеКий товариЩ чуть НЕ испортИлл всЕ ДЕЛо!! чеРТ писать невОЗМожно – наЧАЛо тряСтИ

Итак, мы наконец-то выехали на относительно ровную дорогу. Сквозь щели в кузове я вижу, что уже начинает рассветать, а это значит, что сейчас около четырех утра. Антон Рыжков совсем рядом со мной, буквально за стенкой – он ведет грузовик. Его лицо я сразу узнал там, возле полыхавшей «Победы», по фотографиям из личного дела. Возможно, стоило его задержать на месте, но, во-первых, он был вооружен и, очевидно, знает окрестности, что позволило бы ему скрыться без труда, а во-вторых, я предположил, что узнать тайну его секты можно только оказавшись внутри нее. Конечно, была вероятность, что он решит пристрелить меня на месте, но я надеялся успеть прочитать его намерения.

Как бы то ни было, Щукин своим благородным порывом чуть все не испортил. Возможно, не будь Рыжков столь обрадован моему желанию вступить в секту, что несколько усыпило его бдительность, он бы увидел моего «спасителя», и все полетело к чертям… Но, к счастью, этого не произошло.

Я не знаю, что меня ждет дальше, но у меня есть некоторые опасения, вызванные радостью Рыжкова относительно моих слов о намерении стать неофитом. Когда я еще только обучался работе и изучал рассекреченные архивные дела НКВД, мой наставник особое внимание уделял тем случаям, когда истинный виновник так и не был найден; он это делал для того, чтобы я изучил ошибки следствия. Так вот, среди этих дел мне запомнились «добровольные» массовые сожжения людей в различных глухих местах – не столько самим фактом случившегося, сколько количеством жертв: с каждым разом их было все больше. Тогда мне пришла неожиданная мысль, будто идейный вдохновитель сего безумного действа пытался нащупать то количество жертв, что было необходимо для свершения некого ритуала... Как знать, может Рыжкову как раз и не хватало одного человека до заветного числа?

Сквозь щель вижу, что проехали поворот в сторону, поэтому кидаю дневник в качестве знака. Щукин, верни мне его, здесь все выдумка.

Продолжение.

В тот момент Щукин внутренне с ним согласился. Сидеть подозреваемому в организации секты предстояло почти пятьдесят часов – до утра понедельника, - когда следователь собирался провести очную ставку с одним из свидетелей. К полудню воскресенья соседом по камере у Рыжкова должен был стать убийца-рецидивист, в тюрьме забивший своего сокамерника до полусмерти, поэтому лишний раз провоцировать его непотребным видом не стоило. К тому же, рассудил Щукин, что могло быть опасного в тонком брезентовом ремешке, годным лишь на то, чтобы придерживать брюки? Тем более, что на самоубийцу висевший под потолком труп при жизни едва ли был похож: весел, уверен в себе, жизнерадостен. За восемь лет службы в правоохранительных органах Щукин насмотрелся на преступников и умел неплохо читать их психологический портрет, примерно представляя, что ждать от человека. И все же в этот раз он ошибся, чему были неопровержимые доказательства.

Попрощавшись с надеждами на скорое повышение, милиционер бросился к стойке с телефоном внутренней связи, чтобы доложить руководству о произошедшем чрезвычайном происшествии. В спешке он не стал запирать дверь в камеру с Рыжковым, чье лицо уже начало потихоньку приобретать характерный синюшный оттенок, лишь слегка прикрыв ее от любопытных взглядов из других камер, «кормушки» которых то и дело умудрялись открывать «народные умельцы», чтобы переговариваться с друг другом или передавать записки. Схватив трубку телефона, Щукин медлил, все не решаясь набрать внутренний номер начальства, как вдруг услышал позади чьи-то быстрые шаги.

-Пока ты брюхо набивал, у нас тут задержанный повесился! – не оборачиваясь рявкнул Щукин, решив, что это вернулся из комнаты приема пищи его неуклюжий помощник сержант Власкин, страдающий от хронического насморка.

Он уже крутанул телефонный диск до упора и удерживал его пальцем, не давая соединению установиться, внутренне готовясь услышать медвежий рев имевшего соответствующую внешность полковника Боброва, как вдруг понял, что слышал шаги не Власкина, но кого-то другого… Кого-то, не шмыгавшего носом каждые полминуты и не имевшего привычки раздражающе шаркать ногами.

Резко обернувшись, за мгновение до того, как быть дважды крепко приложенным к стене головой, Щукин успел увидеть человека, ловко выхватившего у него из рук трубку и повесившего ее на рычаг. И хоть времени как следует рассмотреть Рыжкова не было, Щукин все же был уверен, что видел у него на шее глубокую странгуляционную борозду.

***

Разговор наедине с начальником был короткий. Тот ни капельки не поверил в версию Щукина, зато внимательно изучил изложенные в рапорте Власкина факты: задержанный по подозрению в организации секты Рыжков сбежал, каким-то образом выбравшись из камеры, после чего оглушил милиционера и, переодевшись в его форму, покинул территорию КПЗ никем не остановленный. За скобками остался стоящий отражавшийся от стен коридора гогот всего блока, узнавшего о произошедшем из уст «народных умельцев», воочию наблюдавших, как бессознательного Щукина в одном нижнем белье Рыжков протащил по полу и закрыл в собственной же камере, однако об этом можно было легко догадаться, имея маломальский жизненный опыт.

Единственное, чего никак не мог взять в толк полковник, так это причины, по которым имевший отличный послужной список Щукин вдруг согласился на столь явное и глупое пособничество преступнику, ведь поверить в то, что Рыжков и вправду необычайно правдоподобно повесился, чтобы усыпить внимание дежурного, он не мог.

-Ты же понимаешь, как все это выглядит со стороны? - сухо спросил Бобров, пожевав губами. -По-хорошему, тебя нужно сейчас же вести на допрос к следователю, после осмотра у психиатра.

-Вы что, думаете – я вру? – возмутился Щукин. -Вы же меня знаете, Алексей Станиславович…!

-Знаю, потому и даю тебе время до шести утра понедельника, - несколько помедлив произнес Бобров, глядя на стену справа от стола, где львиную долю пространства занимали его грамоты, способные стать бесполезной макулатурой из-за чрезвычайной лояльности к стоящему перед ним лейтенанту. -Если не вернешь Рыжкова до того времени, то меня отправят в отставку, а тебя под суд, несмотря на заслуги – уж слишком фантастично звучит твоя история об ожившем висельнике… Ты меня понял?

-Так точно, - пробормотал Щукин, сам уже думая о том, как рванет на вокзал и первым же делом уберется куда подальше от города за то время, что оставалось до часа икс.

-У тебя же есть знакомые в Комитете, может смогут помочь, не поднимая лишней шумихи, - тихо раздалось вслед выходящему из кабинета лейтенанту, заставив того споткнуться от неожиданного озарения.

«Как же я сам не догадался!» - радостно подумал Щукин, перед которым забрезжил рассвет. «Уж если кто и может мне помочь, так это тот, кто и сам не подчиняется законам смерти!».

Встреча с капитаном Вячеславом Лавровым – следователем КГБ, - состоялась в городском сквере позади оперного театра. В театре только закончилась популярная постановка о мальчике, случайно узнавшем в своем учителе сбежавшего нацистского преступника, и вокруг было полно довольных спектаклем парочек, гулявших по окруженной липами площади с фонтаном. Несмотря на обилие народа вокруг, Лавров ни капли не опасался того, что их конфиденциальный разговор с бывшим сослуживцем может быть подслушан, будто считал, что дело обратившегося к нему лейтенанта милиции не может быть настолько важным, чтобы им кто-то заинтересовался. Щукин попытался было обратить на это внимание, предложив перебраться в более уединенное место, но капитан лишь ухмыльнулся, сказав, что в таком людном месте они вызывают куда меньше подозрений, чем если бы встретились у кого-то дома.

-За комитетчиками ведь уйма желающих вызнать наши тайны следит, начиная от иностранных шпионов до своих же «орлов» из Инспекторского управления, - пояснил Лавров в ответ на недоуменный взгляд Щукина. -Нет, если ты хотел встретиться лишь для того, чтобы вспомнить былые деньки, то встречу можно было бы устроить и на моей нашпигованной «жучками» квартире, но насколько я понял по твоему взволнованному голосу во время разговора по телефону, случилось что-то из ряда вон выходящее…

-Да, - кивнул Щукин, после чего вкратце рассказал Лаврову о побеге Рыжкова.

-То есть, тебя обдурил обычный уголовник, и теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе в его поисках, верно? – прищурился Лавров.

-Да никакой он не «обычный»! – мигом взвился милиционер; ему до смерти надоело, что никто не воспринимал всерьез его слова о том, что Рыжков действительно повесился. –Хотя для тебя-то, наверное, выжить после повешения – сущая ерунда!

Лицо Лаврова дернулось.

-А ты не думал, что он может быть самым обычным ловкачом? – нарочито спокойным тоном произнес он. -Возможно, тебе лишь показалось, что он висит, в то время как этот жулик опирался на незаметную опору? Этот народ хитер на уловки, ты ведь знаешь…

-Не нужно мне этого говорить, - резко перебил комитетчика Щукин. -Я бы, наверное, в конце концов и пришел бы к подобному выводу, если бы не штурмовал Познань вместе с тобой…

-Тише ты, - откровенно занервничал Лавров, начав озираться по сторонам, словно и сам вдруг склонился к тому, что в полном людей сквере их разговор могли легко подслушать. -Это были фрицы, хоть и пытались сойти за мирных! Один из них напал на меня, к тому же я заметил, что и остальные прятали под одеждой оружие, поэтому просто был вынужден их ликвидировать!

-О чем это ты? – искренне удивился Щукин, участвовавший в боях за Познань в одном стрелковом отделении с Лавровым. -Я не припомню никаких переодетых фрицев, но зато отлично помню тот пулемет в подвале дома, который ты закрыл своим телом!

-Ах, это, - озадаченно протянул комитетчик с таким видом, будто совершенно не понимал, о чем идет речь. -Ну, мне тогда повезло, что пулемет заклинило и он не проделал во мне лишних дыр.

Щукин не понимал, то ли Лавров искусно притворяется, то ли вправду начал верить в ту ложь, что говорил. Впрочем, он начал отрицать произошедшее еще тогда, когда Щукин встретил его после выписки из госпиталя, поэтому не было ничего удивительного в том, что спустя столько лет Лавров, старательно придерживавшийся своей легенды, сформировал у себя ложные воспоминания, как то происходило со многими фронтовиками, желавшими позабыть пережитое.

-Как бы то ни было, ты обязан мне помочь, - твердо сказал Щукин. –Ведь мы друзья, не так ли?

-Друзья, говоришь, - недобро усмехнулся Лавров. -У дружеских просьб есть пределы.

-Тогда могут вскрыться кое-какие детали твоей биографии…

-Люди, знаешь ли, могут ведь пропадать, - после недолгого молчания парировал комитетчик. -И я сейчас не о Рыжкове.

-Я не один знаю твой секрет, - тщательно произнес Щукин, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал. -Случись что со мной, и очень интересное письмо попадет на стол к твоему руководству.

-Ладно, - прорычал Лавров. -Но ты должен обещать мне, что это в последний раз. Если ты еще раз попытаешься на меня надавить шантажом, то я не побоюсь никакого письма, какие бы сведения там не содержались. Мы поняли друг друга?

Я смотрел на сидящего передо мной собеседника и видел облегчение в его глазах. Низкорослый, тщедушный Щукин был неплохим, в общем-то, человеком в обычных условиях, но как только жизнь загоняла его в угол, он был готов на любую подлость, лишь бы выкрутиться и выйти сухим из воды. Так же, как и неприметная в своей стае крыса, зарекомендовавшая себя далеко не худшим членом хвостатого общества и даже временами готовая прийти на помощь, во время голода внезапно накидывающаяся на своих более слабых собратьев, Щукин в случае крайней необходимости мог подставить даже того, кто когда-то спас ему жизнь. Как, например, меня – ведь тогда, в Познани, он был одним из тех троих, кого разорвали бы на части бронебойные пули «Костореза», не заклинь его, по счастливой случайности, от веса моего тела.

И, хоть я и не знал точно, о каком таком «секрете» говорит этот подлец, я все же решил не рисковать, ведь ненадежная моя память дырява, словно сито, поэтому весьма вероятно, что существовало нечто, способное погубить мою дальнейшую судьбу. Жаль, что я не додумался вести «мемуары» раньше, еще во время Войны, но кто же знал, что спустя каких-нибудь пару лет к невыносимым болям к груди добавятся сильнейшие головные бури, стиравшие из памяти пласты воспоминаний! Я могу перелистать свои записи и восполнить существующие пробелы, относящиеся к последним годам, но все, что было ДО моего озарения о необходимости записывать свою жизнь – увы, по большей части тайна для меня. И если о чем-то я еще могу догадаться, подняв архивные документы, то о некоторых вещах другие люди, находившиеся в тот момент рядом со мной, знают гораздо лучше.

К счастью, Щукин предоставил мне досье сбежавшего, каким-то образом попавшее ему в руки (подозреваю, что здесь не обошлось без содействия его начальника, сильно заинтересованного в том, чтобы Рыжкова поймали), которое я решил изучить прямо там же – в сквере позади оперного театра. В нем было полно «белых пятен» (тут он напомнил меня самого), начиная от места рождения преступника, до хоть каких-нибудь родственников. Впрочем, кое-что полезное я из него все же почерпнул; лучшие наставники в Комитете всегда учили нас, что большая часть преступников всегда действует по одной и той же схеме, представляющейся им наиболее рабочей, лишь изредка изменяя детали. Конечно, было маловероятно, что Рыжков, только чудом сбежавший из рук правосудия, тут же бросится заниматься своим прежним делом – вовлечением людей в секту, - но мне все же стоило нащупать его преступный путь, способный указать на его дальнейшие намерения.

Поэтому первым делом я решил посетить дом-интернат для пожилых, где какое-то время работал санитаром Рыжков.

***

К Иседонскому дому-интернату, стоящему на северной окраине города подле огромного карьера, всем своим видом показывающего намерение поглотить в своем чреве стоящее на его краю социальное учреждение, Лавров направился на служебной «Победе» серого цвета, после некоторого колебания взяв с собой и Щукина, настойчиво его об этом просившего. На въезде автомобиль остановил хромой сторож, с гневом накинувшийся на приехавших, дерзнувших проехать в распахнутые и чуть заваленные набок ворота без его одобрения.

-Куда прете?! Кто такие? – рявкнул он, пытаясь просунуть голову в салон сквозь приоткрытое стекло с водительской стороны.

-Вы себе так чересчур любопытный нос ведь прищемите, - спокойно произнес Лавров, приподняв стекло так, что оно слегка впилось в побагровевшую от злости шею сторожа. -КГБ, следственный отдел, - он продемонстрировал удостоверение, от вида которого глаза у сторожа округлились до размера пятикопеечной монеты.

-Не признал, - быстро пробормотал тот. -Вы уж меня извините – ездят тут всякие, а начальство все никак не сподобится ворота починить.

-Без проблем, - великодушно кивнул следователь, после чего «Победа» припарковалась возле крыльца, и двое одетых в штатскую одежду мужчин вошли в интернат, над входом в который висела памятная табличка, информировавшая посетителей, что в годы Войны в здании находился госпиталь.

В нос им тут же ударили запахи карболки, тушеной капусты и чего-то еще, что про себя Щукин наименовал «ароматом безнадеги». Спутники прошли по длинному, выкрашенному в зеленый цвет коридору будучи никем не остановленными; по пути им встретилось несколько спешащих по своим делам санитарок, однако те демонстративно игнорировали расспросы чужаков, и лишь одна на ходу бросила, что им лучше обратиться к некой Нине Васильевне.

Наконец, когда Щукин с Лавровым достигли большого прямоугольного зала, предназначенного, судя по разрозненным группам пожилых людей, для общения и занятия общими хобби, на них наконец обратила внимание уставшая сухопарая женщина средних лет в белом халате, до того строго отчитывавшая сидящего с хитрым видом старичка, что-то стянувшего из медицинского кабинета.

-Вы к родственникам? Или поместить сюда хотите кого? – не поздоровавшись, грубо спросила она прибывших.

-А за что это вы его так? – вопросом на вопрос ответил Лавров, демонстрируя удостоверение.

-Ой, вы знаете, у нас тут есть любители, так сказать, выпить, - мигом залебезила женщина при виде служебного документа. -Стоит кому-нибудь из младшего персонала зазеваться, не закрыть медицинский кабинет с лекарствами и отлучиться ненадолго, как тут же пропадет чуть ли не весь спирт в шкафчиках!

-Понятно, - сказал следователь. -Нина Васильевна – это вы?

-Так точно, - кивнула женщина. -Заведующая медицинским отделением, временно исполняю обязанности директора. В интернате в настоящее время содержится шестьдесят пять человек, из них семеро лежачих.

-Умеете докладывать, я смотрю, - заметил Лавров.

-А как же, - зарделась Нина Васильевна. -Во время Войны здесь был госпиталь под началом Шишкина Сергея Витальевича – я в то время здесь медсестрой была, - так он весь персонал воинским порядкам обучил! Ой, что с вами? – испугалась заведующая.

Щукин быстро взглянул на следователя, сильно побледневшего и схватившегося обеими руками за левый висок, где у него был шрам круглой формы, частично замаскированный черными волосами с проседью.

-Все в порядке, - прошептал сквозь зубы Лавров. -Так, обычный приступ головной боли, ничего серьезного, сейчас пройдет.

-Может, пройдем к вам в кабинет? – предложил Щукин.

-Ох, прошу прощения за мою негостеприимность, - всплеснула руками Нина Васильевна. -Конечно же, пойдемте.

Она провела прибывших в кабинет под лестницей, поначалу принятый милиционером за чулан. На деле же, за безликой дверью мужчин ждало помещение без окон, чуть ли не полностью заставленное самодельными тряпичными куклами, занимавшими все свободные поверхности.

-Вот, присаживайтесь, - женщина подвинула к столу два стула, аккуратно убрав сидящих на них кукол на одну из полок на стене. -Итак, чем же все-таки, могу быть полезна?

-Мы хотели бы расспросить вас о работавшем здесь в качестве санитара Антоне Рыжкове, - покосившись на Лаврова и убедившись, что тот все еще не пришел в себя, взял инициативу Щукин. -Помните такого, наверное?

-А как же, - мигом потемнело лицо заведующей. -Но ведь я уже все рассказала вашим коллегам…

-Понимаете, - доверительно произнес Щукин, -у нашего начальства есть основания полагать, что расследование было проведено недостаточно тщательно, поэтому нас снарядили провести повторный разбор его деяний.

-Ясно, - кивнула Нина Васильевна. -Ну, что сказать, я сразу подумала, что он какой-то странный: пришел как-то в пятницу под закрытие пансионата на ночь, встретил меня на крыльце, когда я уже уходила домой, начал упрашивать взять его на работу и сунул какие-то рекомендательные письма.

-Вы проверяли подлинность этих писем? – на всякий случай уточнил Щукин.

-Честно скажу, нет, - тяжело вздохнула женщина. -Они выглядели достаточно подлинными; к тому же, у нас тут такая нехватка сотрудников, что я бы его и без всяких писем взяла. Конечно же, я не знала о его намерениях набрать секту из наших постояльцев! – быстро добавила она в конце.

-Как бы вы охарактеризовали его работу? Было ли нечто необычное в его деятельности?

-Ну, если можно считать необычным его настоящую увлеченность своей низкооплачиваемой работой, то да, - взяв в руки куклу в виде мальчика с матросской бескозыркой, заведующая начала машинально поправлять его головной убор. -Не могу быть уверенной в этом на сто процентов, но то ли он заряжал своей энергией постояльцев, то ли будто бы обладал неким гипнозом – пока Антон работал у нас, старики были куда более жизнерадостный. Не считая, пожалуй, нашей Порфирии Ивановны – вот у той-то в то время был настоящий траур!

-Что так?

-Эта наша «мадам de mort», как она сама себя называет, любит предсказывать остальным, когда они умрут. По правде говоря, она редко ошибается – прежде она была то ли гадалкой, то ли предсказательницей, то ли еще какой мошенницей, - за свою долгую карьеру она вдоволь изучила характеры людей и научилась их обманывать так, что никакой врач с ней не сравнится. Но пока в пансионате был Рыжков, ни одно ее предсказание не сбылось, за что она его начала люто ненавидеть. Ваши коллеги говорили мне, что причиной проверки Рыжкова стал анонимный звонок – не удивлюсь, если сама Порфирия и позвонила!

-Когда забрали Рыжкова, умерло сразу несколько пациентов, – наконец включился в разговор Лавров, слегка отойдя от того, что он назвал «приступом головной боли». -Не мог ли он отравить их?

-Нет, что вы! – замахала руками Нина Васильевна. -Скорее они потеряли тягу к жизни, когда этот человек ушел из их унылого бытия. Это были те, кто уже не мог ходить и не мог последовать за ним.

-О чем это вы?

-Ну, знаете, многие решили уйти отсюда по собственному желанию, пока здесь работал Рыжков, - слегка помявшись, ответила заведующая. -Они все утверждали, что достаточно выздоровели, чтобы вернуться домой, но однажды кое-кто мне проболтался, что поедет жить куда-то в лес, «где будет намного лучше». Я попыталась узнать больше, но постоялец поняв, что сказал лишнего, отказался отвечать на мои вопросы. У меня были подозрения, что Рыжков пытается перетянуть постояльцев в другое учреждение, но никаких свидетельств этого не было. К тому же, в тот момент у нас находилось куда больше людей, чем мы можем содержать, поэтому руководство сказало мне не заострять на этом внимания.

-И сколько же ушло за ним?

-Около пары десятков…

Лавров с Щукиным переглянулись.

-Наверное, нам стоит переговорить с этой дамой, Порфирией Ивановной? – Щукин вопросительно взглянул на комитетчика, который ограничился утвердительным кивком.

Заведующая провела их обратно в главный зал, где указала на многочисленную группу пожилых людей в западном углу, собравшуюся вокруг грузной женщины лет семидесяти, сидящую за столом с разложенными прямоугольными листочками размером с игральные карты. От внимания Щукина не ускользнуло, что желающих узнать дату своей смерти куда больше, чем решивших посмотреть военный фильм на стоящем в центре зала пузатом телевизоре, чьи слегка гнусавящие динамики надрывно гудели звуком летящих немецких самолетов в бесплодной попытке завоевать внимание аудитории. Когда же он приблизился к возбужденно галдящей подле предсказательницы толпе, то тут же понял, что страсти там кипят нешуточные – едва ли не большие, чем на мутном кинескопе.

-Сейчас моя очередь! – гневно потрясал узловатым кулаком перед своим соседом пожилой мужчина, одетый в грязную рубашку желтого цвета, коричневые брюки и истрепанные тапки. -Я жду с прошлой недели, а ты только утром подошел!

-А я виноват? – возмущался «счастливчик». -Моя карта выпала, ты же сам слышал!

-Я слышал, что выпал Дурак, и ты этого звания полностью заслуживаешь, но поступи по-человечески!

-Тише! – томным голосом произнесла предсказательница. -Если тебе, Вячеслав, что-то не нравится, то ты всегда можешь уйти, - при этих словах недовольный постоялец сконфуженно замолчал и отступил в толпу.

-Порфирия Ивановна? - деловито начал Лавров – Щукин успел обрадоваться, что тот наконец взял расследование в свои руки. -Нам нужно с вами переговорить, мы из КГБ.

Разношерстная компания воззрилась на подошедших – кто-то был одет в безбожно изношенную одежду, когда-то давно привезенную пожелавшими забыть о пожилом родственнике членами семьи, другие носили похожие на хламиды казенные халаты серого цвета, третьи носили рубашки, сшитые неким доморощенным портным из остатков простыней. Лишь Порфирия Ивановна, одетая в черное платье с прозрачной вуалью, прикрывавшей ее явно искусственные волосы вороного крыла без единого намека на седину, являла собой образец стиля и в общем выглядела так, будто находилась на светском приеме, а не в интернате для пожилых.

-Занимайте очередь и ждите, ведь помимо других комитетчиков, здесь находятся маршалы Союза, а где-то даже затесался убитый царь, - слегка улыбнулась предсказательница.

-Смешно, - без тени улыбки сказал Лавров, подходя ближе к столу и показывая удостоверение. -Но мы еще пока не ваши, так сказать, клиенты.

Тут женщина вперилась в следователя с таким видом, будто увидела какого-то давнего знакомого. Щукин покосился на Лаврова и отметил, что и на лице того, будто бы, на какое-то мгновение мелькнуло узнавание, резко сменившееся гримасой боли; комитетчик вновь начал массировать шрам на виске.

-Оставьте нас, - резко бросила Порфирия своим поклонникам, разочарованно начавшим бормотать какие-то проклятия в адрес прервавших действо визитеров. -Вы ведь тут ненадолго? – раздраженно спросила она Лаврова, когда подле них никого не осталось.

-Лишь зададим пару вопросов про Рыжкова, работавшего здесь санитаром. Вы ведь помните его? – сквозь зубы спросил следователь.

-Помню, - ответила предсказательница. -А что, собрата по проклятью потерял?

-Какому еще проклятью…

-А то ты не знаешь? Я ведь узнала тебя – это по твоей-то вине меня на два года в лагерь упекли за антисоветскую деятельность! Благо, что заступники нашлись, да срок скостили, а то ведь так бы уже в земле лежала! – с ненавистью прошипела Порфирия Ивановна.

-Помолчите! – бросил в сердцах Анатолий; он успел заметить, что Лавров вот-вот потеряет сознание от терзавшей его головной боли и успел подхватить комитетчика за долю секунды до того, как тот рухнул на землю. -Давай-ка присядь…

-Все в порядке, - замотал головой Лавров, бледный как полотно. -Схожу лишь до заведующей, нашатырку попрошу. Ты уж сам попробуй выведать у этой пройдохи, где Рыжков намеревался секту обустроить. Справишься? – и, не дождавшись ответа, поковылял прочь к кабинету Нины Васильевны.

Я старался идти как можно быстрее – догадки терзали меня не меньше, чем головная боль. О том, где находилась секта Рыжкова, в материалах предоставленного Щукиным дела не было ни слова: никто из малочисленных свидетелей так и не смог указать точное место, куда тот отправлял последователей. Тем не менее, Порфирия знала гораздо больше, чем намеревалась сказать – если она назвала меня собратом Рыжкова, то это значит, что, по ее мнению, мы как-то связаны с ним. И, хоть я не мог вспомнить ничего из прошлой жизни, что могло бы пролить свет на нашу с ним связь, то в биографии Порфирии мог быть какой-то ключ к моему прошлому, ведь, по ее словам, я был как-то причастен к ее заключению.

Дойдя до с интересом наблюдавшей за нами Нины Васильевны, я безапелляционно заявил ей, что мне нужен допуск к картотеке с медицинскими картами постояльцев, от всей души надеясь найти там хоть сколько ценную информацию. Она попробовала было поспорить, не желая пускать меня без соответствующих процессуальных документов, но я пригрозил, что проведу опрос стариков на предмет рукоприкладства в санатории (а я уже успел заметить несколько постояльцев с синяками), и тогда будут основания перевернуть здесь вообще все вверх дном, поэтому уже спустя несколько минут заведующая провела меня в пыльный кабинет, где стояло несколько картотечных шкафов.

Мне повезло, что несмотря на свой непрезентабельный вид, архив велся довольно скрупулезно: мало того, что личные дела были отсортированы по алфавиту, так еще и в каждом деле находилась краткая автобиография постояльца, написанная им лично, либо записанная с его слов (Нина Васильевна с гордостью отметила, что это ее идея – зафиксировать на бумаге период жизни постояльца до попадания в санаторий). Наскоро пролистав биографию «мадам de mort», я нашел скупую строчку о том, что она была осуждена в тысяча девятьсот сорок пятом за «антисоветскую деятельность, выражающуюся в подрывании духа раненных солдат в Иседонском госпитале № 3946».

Не найдя никаких подробностей о том периоде жизни предсказательницы (следующее, что она о себе сообщала, это то, что через три года была освобождена благодаря чьему-то покровительству), я попробовал было узнать что-нибудь у Нины Васильевны, работавшей в то время в госпитале медсестрой, но та лишь растерянно пожала плечами, пояснив, что была слишком занята своими непосредственными обязанностями по уходу за раненными, чтобы наблюдать за трущимся рядом жульем, среди которого замечала и нынешнюю постоялицу.

Решив попробовать еще раз переговорить с Порфирией Ивановной, я наскоро сделал записи в свой блокнот и собрался было уходить, как вдруг заметил в углу потемневший от старости деревянный шкаф, двери которого были опечатаны бумажными пломбами.

-Что в нем хранится? – спросил я у заведующей.

-Медкарты находившихся здесь во время войны солдат, - ответила женщина. -Их должны были забрать еще после свертывания госпиталя, но отчего-то так и не вывезли.

-Откройте, - прошептал я; нутро подсказывало мне, что я обязан заглянуть в эти дела.

Нина Васильевна неохотно открыла шкаф, где друг на друге стояли картонные коробки, до отказа набитые небрежно заполненными медицинскими картами. Здесь, в отличие от остального архива, не было того упрощающего поиск порядка, однако медкарты все же были расфасованы по годам поступления раненных в госпиталь. Отыскав коробку с надписью на боку «1945», я начал перебирать пожелтевшие документы и вдруг нашел то, от чего голову пронзила такая острая боль, что я жалобно заскулил.

-С вами все в порядке? – с опаской спросила заведующая.

-Позовите… позовите моего коллегу, - выдохнул я, подавив отчаянное желание попросить какого-нибудь мощного обезболивающего. -Нам пора идти.

Заведующая бросилась за Щукиным, пока я спешно дописывал в мемуары то, что вычитал в раскрытой медицинской карте с моим именем: в феврале сорок пятого, после боев в Познани я был экстренно госпитализирован в госпиталь № 3946 со сквозными ранениями тела от крупнокалиберного оружия. Вместо результатов лечения же было указано, что «Вячеслав Лавров самовольно покинул госпиталь через три дня после поступления». Эта фраза была выделена красной пастой, словно и сам записывающий не мог поверить в сей маловероятный факт.

Продолжение.

-Есть, я нахожусь сейчас прямо в нем! Пришлите кого-нибудь, - чуть ли не простонал в трубку Антон.

-Вы вместо того, чтобы тратить мое время, лучше бы сняли ролик о том, как вы любите свой дом, - произнес дежурный. -До свидания!

Архиреев, округлив глаза, смотрел на свой телефон, гадая, то ли полицейский решил продемонстрировать своеобразное чувство юмора, то ли это очередной «глюк».

«А что, если он заодно с Николаем? Это значит, что тот уже совсем скоро узнает о моих открытиях и может попытаться избавиться от меня. Нужно срочно что-то предпринять».

Первым делом Антон заблокировал входную дверь, придвинув к ней стоящий в прихожей шкаф для одежды и прижав его тяжелым комодом. Как следует обследовав все стены на предмет потайной двери, куда мог бы проникнуть управдом, или его присные, он на всякий случай прикинул расстояние до земли от окна и решил, что вариант побега, при котором будут переломаны все его кости, он оставит на самый крайний случай. Проверив скорость интернета, Архиреев включил прямую трансляцию, решив попросить помощи у своей многочисленной аудитории.

-Прошу, если кто-то слышит меня, то пришлите мне помощь! – кратко рассказав о последних событиях молил Антон, глядя в равнодушный глазок камеры телефона, стоящего на столе в гостиной. -Боюсь, что нахожусь в смертельной опасности, потому что… - он умолк, увидев на левой руке двух лоснящихся на свету червей, занявших место указательного и среднего пальцев, полностью погрузив их в свое чрево.

Он попробовал было стряхнуть тварей, а затем, переборов отвращение, снять их правой рукой, однако те держались на своих местах чрезвычайно крепко; более того, они, будто имея бездонное чрево, вдруг начали медленно продвигаться вперед, явно намереваясь полностью заглотить ладонь своими присосками, где можно было рассмотреть маленькие челюсти, отчего-то не причиняющие боли. Недолго думая, Антон схватил лежащий на столе нож (он не знал, откуда там взялся этот даже не нож, а скорее топорик, предназначенный для разделки мяса, но он оказался как нельзя кстати) и в два взмаха отрубил от своей ладони неизвестных биологии червей, явно намеревавшихся стать частью его тела.

Красная пелена боли застлала Архирееву глаза, и он рухнул на пол, баюкая изуродованную руку. Прошло какое-то время, прежде чем он смог несколько прийти в себя и остановить кровь, кое-как перевязав раны наволочкой подушки. Наконец он нашел силы, чтобы подойти к столу и взять телефон в надежде, что кто-нибудь из его преданных фанатов уже отправил ему на помощь полицейских.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что трансляция остановлена, а при попытке войти в канал вылазит уведомление о том, что «канал забанен за жестокий контент».

-Что за черт, - прошептал Антон, но тут страшная догадка мелькнула в его голове, и он медленно перевел взгляд на лежащих на столе червей, расправу с которыми в подробностях запечатлела камера его телефона. На столе лежали его пальцы.

«Окно! Нужно прыгать в окно!» - забилась паническая мысль в его находящемся на краю сумасшествия мозгу. «Только так можно выбраться!».

Со старой оконной рамой, и без того нехотя поддающейся попыткам ее открыть, лишившийся двух пальцев Антон справился далеко не сразу. Когда же он все-таки умудрился распахнуть ее, залив начавшей сочиться из-под импровизированной повязки кровью подоконник и заляпав стекло, кто-то с улицы громко позвал его по имени.

«Неужели кто-то все же приехал» - изображение перед глазами Антона плыло от потери крови и вновь начавшей пульсировать боли в потревоженной конечности, поэтому он не мог толком разглядеть мужчину, активно жестикулировавшему в попытке привлечь внимание блогера.

-Мне нужна помощь, - с трудом прохрипел Архиреев, обращаясь к сливавшемуся в его глазах в светлое пятно из-за своей белой рубашки незнакомцу. -Дом проклят!

-Не слышу! – прокричал тот, подходя ближе.

-Сейчас, - прошептал Антон и, зацепившись стопами за проходившую под подоконником батарею и опираясь на края рамы руками, высунулся чуть ли не по пояс в окно.

-Этот дом… - собрав все силы, хрипло крикнул он; но тут его зрение резко прояснилось, и он увидел внизу не участливого фаната, а криво ухмыляющегося Николая, - этот дом самый лучший в мире! – неожиданно вырвалось против воли изо рта Антона.

***

-Есть ситуации, когда сопротивление не только бесполезно, но и вредно для здоровья, - говорил ведущий популярного ток-шоу своему гостю – с безучастным видом сидящему бледному мужчине лет тридцати, одетому в слишком большой для него строгий костюм. -Вы же это понимаете?

Ответа Антон не слышал. Он теперь мало что слышал, понимал и, уж тем более, делал самостоятельно: некая сила полностью управляла его телом и разумом. Временами, правда, он будто бы умудрялся вырываться из-под всепоглощающего контроля, но этих кратких моментов ясности было недостаточно для того, чтобы противостоять Дому. К тому же, назвать эти вспышки пробуждения было трудно назвать приятными: как правило Антон оказывался полностью дезориентированный непонятно где, непонятно, чем занимающийся. И если первое время он даже пытался что-то предпринимать – как минимум прекратить те ужасные вещи, что он делал по воле Дома, - то теперь уже желал как можно быстрее вернуться в темное безвременное нигде, где большую часть времени пребывал его разум с недавних пор.

Вот и теперь наступил один из тех теперь уже нежелательных моментов пробуждения, когда Антон не понимал, как получилось, что перед ним на диване сидит бывшая жена и что-то настойчиво у него спрашивает под бормотанье телевизора.

-Так что же такое ты хотел мне показать, что поможет нам возобновить отношения? – в голосе Ники, всегда хотевшей спасти брак, сквозила надежда, приправленная некоторой долей недоумения. -И что это вообще за странное место – неужели ты теперь живешь тут?

-Угу, - промычал Антон. Он мог бы попытаться предупредить ее, но знал, что это бесполезно. Тем более, что за столь явную дерзость его безмятежное «нигде» могло приобрести зловещие красные оттенки, наполнившись его болью.

-Ты говорил что-то про подвал. Мы что, пойдем прямо туда?

При этих словах ужасное понимание пронзило истерзанный разум Антона – понимание того, что Дом хочет стать еще выше. Он понял, что уже скоро Ника станет частью этих стен, если он не предупредит ее, наплевав на ожидающие его адские муки.

-Да, мы пойдем туда прямо сейчас, - при виде разом остекленевшего взгляда бывшего мужа Ника вздрогнула, но все же пошла следом за ним.

Конец.