#Лунный калейдоскоп...
"Лунный калейдоскоп"
Лунный свет струился сквозь мокрое от дождя стекло, дробя комнату на сотню дрожащих осколков. Казалось, кто-то невидимый играл моим миром, лениво переворачивая калейдоскоп реальности. Я стояла у подоконника, побелевшими пальцами вцепившись в холодный металл рамы, и слушала, как за окном ветер — мой единственный собеседник в эту промозглую полночь — шепчет те самые слова, которые я боялась произнести вслух. — Ты ведь знаешь, почему я молчу?
— выдохнула я, рисуя на стекле запотевшие круги. Ветер тотчас отозвался, шелестя мокрой листвой где-то внизу: — Знаю. Боишься разбудить ту, что спит внутри тебя. Но она уже проснулась. Взгляни на свои руки — они дрожат от правды. Мне было жаль, что я была так груба с тобой тогда. В прошлой жизни? Или в прошлом веке? Здесь, на этом пятачке лунного света, время текло иначе, подчиняясь приливам серебряного сияния, заливавшего крыши соседних домов. — Прости меня, — прошептала я в темноту. — Я не хотела. Слова вырвались раньше, чем я поняла, что это ты. И вдруг из глубины комнаты, там, где тень стены сливалась с потолком, раздался голос. Тихий, но такой явственный, что у меня перехватило дыхание: — Я давно простил. Ты думала, что защищаешься, а на самом деле звала меня. Каждое твоё резкое слово было оборванной молитвой. Мысли бились о виски, как ночные мотыльки о раскалённое стекло лампы, не желая угасать. — Скажи мне, — спросила я, обернувшись к сгустившейся пустоте, — почему я не могу тебя забыть? Почему каждый вечер перебираю наши ссоры, как чётки, считая не удары, а поцелуи? Голос засмеялся — мягко, как перелив серебряного колокольчика: — Потому что ты не хочешь забыть. Ты хочешь переписать, переиграть, вернуть тот миг, когда я сказал тебе правду, а ты лишь прикрыла глаза ладонью. Я хотела плакать, но слёзы застывали ледяными кристаллами на ресницах, не смея упасть, — словно боялись нарушить хрупкую магию, повисшую в воздухе. — Что же мне делать с этой тоской? — простонала я, прижимая ладони к груди. — Она не уходит. Въелась в кожу, пахнет лунной пылью и твоим парфюмом. И ветер, теперь уже явно сговариваясь с голосом, прошелестел прямо у моего уха: — А ты не гони её. Обними, как обняла бы меня, если бы я сейчас стоял рядом. Тоска — это мост. Ты сама построила его из своих слёз. Я потянулась к телефону на тумбочке, но стоило мне коснуться трубки, как она издала лишь протяжный, мёртвый вой — в нём угадывался тот же ветер. Он был моим исповедником и моим проклятием. — Но я хочу слышать твой голос. Настоящий, — крикнула я в ночь, сжимая бесполезный аппарат. — Не этот эфирный шёпот! Телефон выпал из рук, и в тот же миг свет за окном сгустился, а из него проступила фигура — прозрачная, но пугающе осязаемая, с глазами, в которых плясали и умирали созвездия. — Ты слышишь меня сейчас? — спросил он. — Или всё ещё слушаешь ветер? — Слышу, — выдохнула я. — Но почему ты не приходил раньше? Он пожал плечами, и с его движений посыпались искры звёздной пыли: — Я ждал, пока ты сама откроешь дверь. Я стучал в каждый твой сон, но ты думала, что это просто кошмар. — А если это и есть кошмар? — Тогда мы будем сниться друг другу вечно, — ответил он, протягивая руку. — В кошмарах нет правил. Только правда. Что делать душе, полной той особенной тоски, что не гложет, а ласкает, заставляя сердце биться в ритме калейдоскопа? — Я видела этот свет сотни раз, — сказала я, глядя на пульсирующее сияние за его спиной, — но сегодня он ведёт не в прошлое. Он ведёт в никуда. — «Никуда» — это туда, где мы ещё не были. Разве не этого ты хотела? Новой ошибки, нового прощения, нового круга? Я коснулась его ладони. Она оказалась тёплой, живой, хотя сам он был соткан из лунного марева. — Я хочу знать, что будет после того, как мы войдём в эту дверь, — прошептала я. — После будет только «до», — ответил он, переплетая наши пальцы. — Мы всегда будем стоять на пороге. И это самое прекрасное, что у нас есть. Дверь, возникшая из лунной дорожки на полу, распахнулась беззвучно. Оттуда пахнуло вечностью — смесью мёда, старой пыли и забытых клятв. — А если я не выдержу? — спросила я, останавливаясь на пороге. — Если калейдоскоп разобьётся, и все стёкла порежут мне руки? Он притянул меня ближе, хотя между нами всё ещё оставалась пустота: — Тогда я соберу их снова. Каждый осколок, даже самый мелкий. Я всегда умел собирать то, что ты ломаешь. Помнишь? Я рассмеялась сквозь слёзы, и на этот раз они наконец упали, зазвенев о пол, будто разбитое стекло: — Помню. Ты собирал меня после каждой нашей ссоры, как фарфоровую вазу. Только я всё равно трескалась. — Трещины — это русла, по которым течёт свет, — мягко возразил он. — Иди. Я за тобой. Мы шагнули в сияние, и стены комнаты позади рассыпались серебряной пылью, оставив лишь эхо невысказанного обещания. Под ногами больше не было пола — только россыпь галактик. — Ты боишься? — спросил он, и его голос теперь звучал не извне, а внутри моей головы. Я кивнула, не скрывая дрожи: — Боюсь. Но с тобой страх превращается в предвкушение. Это ты меня такому научил. Мы блуждали в этой вселенной уже не первый круг, переписывая свои ошибки серебряными чернилами звёзд. В каждом новом витке земная любовь оказывалась лишь тенью той, что ждала нас по ту сторону лунной дорожки. — Скажи, — спросила я, глядя на млечный шрам под ногами, — что мы ищем вновь в этой бесконечности? Он остановился, повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ответ, который знала с рождения: — Мы ищем не любовь. Мы ищем мгновение, когда она стала возможной. И оно всегда здесь. Прямо перед нами. Ветер стих окончательно. В наступившей космической тишине я услышала свой собственный голос, эхом возвращающийся из глубины мироздания: — А помнишь, как я сказала, что ненавижу лунные ночи? Это была ложь. — Я знал, — ответил он, обнимая меня со спины. Я не чувствовала тяжести его рук, лишь тепло, проникающее до самых костей. — Ты ненавидишь их, потому что они слишком честные. А ты не готова быть честной даже с собой. Я повернулась. Наши лица оказались в ладони друг от друга. — Теперь готова. Скажи мне правду: мы когда-нибудь перестанем искать друг друга? Он коснулся моего лба, и я ощутила, как все разрозненные стёкла калейдоскопа внутри меня наконец складываются в единый, пульсирующий узор: — Мы никогда не искали друг друга. Мы искали эту дверь. А найдя её, перестали быть искателями и стали хранителями. Хранителями этого света, этой тоски, этого тихого безумия. Калейдоскоп остановился. Звёзды погасли, оставив нас наедине с этим знанием, и я наконец позволила себе заплакать — тихо, счастливо, в такт дыханию вечности. — Обещай мне, — прошептала я, уткнувшись в его прозрачное плечо, — что когда мы выйдем отсюда, ты будешь сниться мне каждую ночь. — Обещаю, — ответил он, и голос его таял, как утренний туман. — Но ты ведь знаешь: я всегда был твоим сном. Просто ты наконец научилась просыпаться внутри моей реальности. Теперь мы навсегда спутаны, как звёзды в этом небе, и никто не различит, где чья тоска, где чья любовь. Когда последняя искра света погасла, я осталась одна в тёмной комнате. За окном шелестел обычный ночной ветер, а на тумбочке молчал телефон. Но впервые за долгое время я не чувствовала пустоты. Я чувствовала его шёпот, вплетённый в каждый мой вздох, и знала: завтра, как только взойдёт луна, я снова шагну в ту дверь. Чтобы переслушать этот диалог заново. Ведь каждый раз он звучит по-новому, и я никогда не устану искать в нём те слова, которые мы оба уже знаем наизусть.
Автор: Cheshire Merveilleux