Ловец⁠⁠

Случайно оказался я в этом городе, в котором не был уже 10 лет, -в городе моего детства. Был необычно тёплый октябрь, с шуршащим листопадом и таким ярким голубым солнечным небом, которое бывает только осенью. «А город похорошел», -думал я, бродя по ухоженным улицам, рассматривая милый моему сердцу провинциальный модерн, раньше надёжно скрытый разрухой.

Естественно, в душу полезли воспоминания детства и юности. Вспомнил я и свою этнографическую практику в одном из скрытых от посторонних старообрядческих таёжных посёлков. Вспомнил деда Кузю, наши долгие беседы, тягостное для меня расставание -словно терял близкого друга. И мелькнула мысль: навестить его, взять в аренду какой‑нибудь рамник и махнуть в его деревушку -вдруг он ещё жив и помнит меня.

Эта безумная мысль неожиданно так прочно засела в моей голове, что на следующий день я уже был на пути за рулём внедорожника, удивляясь сам себе и своему приключению.

Посёлок, что удивительно, был на месте. Хоть и, пока я ехал через него, встретил только одну бабку, настолько преклонных лет, что было удивительно, что она ходила, хоть и опираясь на палку. Бабка остановилась, увидев мой автомобиль, и уставилась выцветшими глазами, словно увидела призрак.

Но дом Кузи был на месте и вполне в жилом состоянии, что намекало, что хозяин жив и вполне здоров. И правда: на шум мотора показался и Кузьма. Больше 10 лет прошло, но дед, к моей радости, был ещё крепок, а, увидев меня, радостно узнал и бросился обниматься.

-Ну ты дал! Думал, забыл про меня, и не свидимся уж больше! Ну удивил, ну порадовал!

-Дед Кузя, да я проездом в Н‑ске, вот и решил навестить, -я вытащил из авто несколько пакетов с продуктами -нехитрый продуктовый набор: крупы, мука, консервы -всё, что в таких местах на вес золота, а нам привычнее некуда.

Дед только удивлённо цокал языком. Естественно, скоро был накрыт стол с бутылкой премиальной таёжной настойки -личного рецепта деда Кузи, который называл её «Панацеей». Настойка и правда была хороша: от неё по телу пошло тепло, захотелось разговоров о вечном.

Дед Кузя подпёр рукой подбородок и просил рассказать, что там в большом мире делается. Ни мобильной связи, ни телевидения в посёлке не было -вера не позволяла. Я начал рассказывать про интернет, смартфоны, плавно перешёл к искусственному интеллекту. Кузя только головой крутил от удивления и по чуть‑чуть подливал своей панацеи.

Искусственный интеллект очень заинтересовал его. Я помнил, что Кузя, несмотря на кажущуюся простоту, обладал удивительной памятью, что поразило меня при нашем знакомстве. Он легко складывал в уме четырёхзначные числа, а играть в карты с ним вообще нельзя было, так как финалу он всегда знал, что у соперника на руках.

Вот и сейчас по его вопросам я понимал, что новости об искуственном интеллекте не порадовали его.

-Бесовщина, -сказал он, морщась, -ой, бесовщина.

-Ну почему бесовщина‑то, дед Кузя? Наука.

-А вот почему. Читал я как‑то книгу, в которой придумали целый мир. А началось всё с того, что автор вспомнил фразу, которую придумали в том мире. Как там её… Напомни про зеркала и непотребства.

Я задумался:

-«Зеркала и совокупления отвратительны, ибо умножают количество людей»?

Спросил я, сам удивлённый, как эта фраза всплыла дословно в моём мозгу из прочитанной много лет назад книги.

-Точно. Прочитал я эту фразу в той книжке. Её у меня какой‑то студент‑этнограф забыл, может, даже ты.И холодный пот меня прошиб, потому что вспомнил я одну историю из детства, которую никогда бы не хотел вспоминать.

Дед Кузя вздохнул и выпил налитую настойку.

-Страшную? -улыбаясь, спросил я.

-Чуть, -ответил дед.

-Ну, рассказывай тогда, -и я приготовился слушать его рассказ.

Был я ещё подростком тогда. Приехал к нам в деревню человек. Ну как в деревню… Вроде и в деревню, да только жить стал в брошенном старом доме, ближе к погосту. И обычаев наших, и веры нашей сторонился, и жил один. Разговоры не поддерживал, о себе не рассказывал, баб сторонился. Только меня как‑то выделил и заприметил. Стал я к нему ходить, и стали мы общаться на разные темы.

Отца у меня медведь задрал, ещё когда я пешком под лавку ходил, так что я к нему тянулся. Тем более что Григорий Оттонович, так его звали, был человеком дюже умным, много знающим. Дошло до того, что я больше у него сидел, чем дома. Мать поначалу меня ругала, коромыслом несколько раз отходила, но потом смирилась, отрезала ломоть.

И вот, когда крепко мы подружились, признался он, что колдун, и предложил, значит, мне учеником его стать. Я поначалу испугался, но глупый был, и интересно мне стало. Стал он меня учить разному: травам, заговорам. А потом посерьёзнее обучение началось. И он так сердиться стал и часто палкой меня бить, словно торопился обучить чему‑то.

Подходило время Той ночи. Стал он готовиться: на кладбище ходить и какие‑то свои ритуалы проводить, о каких мне не говорил ничего.

Я начал чувствовать страх. Не знаю, что за страх, -может, и не страх, а ужас. Чем‑то нехорошим стало веять с болот. Иногда вдруг кажется: кто‑то смотрит. Повернёшь голову -на взгляд никого нет, а волосы на голове шевелятся, и мороз по коже.

И вот накануне той ночи позвал он меня в подвал. В подвале стояло что‑то в покрывале -прямоугольное, ростом повыше нашего. Приказал он мне взяться за него и потащить наверх. Тяжёлая была эта штука, но кое‑как вынесли мы её. Лошадь сразу начала плясать от страха, но Григорий Оттонович умел их успокаивать. Кое‑как разместили мы эту штуковину и поехали на болота. И чем дальше мы ехали, тем страшнее мне делалось.

Но такой у него взгляд страшный был, что я даже спрашивать боялся. Только когда мы приехали в какое‑то только ему известное место на болотах, вытащили мы эту бандуру и стали ждать чего‑то.

Только он мне и сказал: «Делай, что я говорю и чему учил, -и жив останешься».

Солнце тем временем ушло за горизонт. Тут‑то он и сдёрнул тряпку, а под ней оказалось зеркало -старое, потемневшее, жуткое. Солнце ушло, вроде Луна должна была взойти, но Луны не было, и стало темно, будто не было никакого света: протягиваешь руку -а её не видно.

Тут я стал слышать шорохи, шаги -словно кто‑то движется к нам, много. От страха трясти меня стало дрожью, зуб на зуб не попадает.

-Успокойся, Кузьма, -услышал я спокойный голос Григория Оттоновича. -Эти ещё не страшные.

-Кто они?

-Сущности, что люди создают, -низшего порядка.

-Что они здесь делают?

-Я их собираю в ловца.

-Зачем?

-Затем, что чем больше сущностей, тем меньше людей -вытесняют.

-Как это?

-Ну вот написал человек книгу, создал персонажей. В человеке же Божья Искра присутствует, вот и появляются сущности. Хорошо, если от души книгу писали, -значит, сущность хоть какой‑то отблеск божественного словила. А если ради денег? Что за сущность получится? Кроме алчности, ничего в ней не будет. И вот сидит она и ждёт определённого часа, чтобы воплотиться. Но просто воплотиться она не может: ей нужно будет кого‑то заменить. Для этого я каждый год в определённую ночь их призываю -всех, что люди создавали, -и в ловца заманиваю. Там они у меня все и сидят. Только их всё больше становится, не справляюсь я.

Тем временем я слышал, как что‑то шурша движется к зеркалу -словно крысы ползли, но из‑за полной темноты их не было видно.

-Это мелочь. – сказал Григорий Оттонович. – Но скоро крупные пойдут.

Неожиданно на зеркале появилась рябь, как на реке: зеркало заискрилось и начало мерцать каким‑то странным зелёным светом.

-Сейчас пойдут все человечнее. Помни: они не люди. Тех, которые будут избегать ловца, нужно убивать. Приготовь свою шпагу.

Я достал свою шпагу -как он называл, странный, очень острый тонкий меч, который мы как‑то мудрено заговаривали несколько месяцев и набивали мне руку в долгих выматывающих поединках.

И они пошли! Толпы! Как только они приближались к нам, зеркало‑ловец втягивало их в себя. Но были и другие, похитрее: видя зеркало, они начинали убегать. Тогда Григорий Оттонович протыкал их шпагой -в артерию на шее, ноге или в сердце, как учил меня.

Я поначалу не мог: они же были как люди -мужчины, женщины, дети. Но он так страшно кричал на меня, что я начал атаковать, сначала с закрытыми глазами, будто, если я не буду видеть, что убиваю, я не делаю этого. Но он кричал:

-Смотри! Смотри! Они бесы, низшие! Не верь в них!

Я начал убивать осмысленно. Рядом с нами росла гора трупов, а их поток всё не кончался. Господи, каких только я не убивал в ту ночь: чёрных, красных, жёлтых. Я смертельно устал убивать, всё моё тело покрывала липкая жидкость.

Наконец настало утро. И сущности исчезли.

Григорий Оттонович сел в изнеможении на землю, и я последовал его примеру. Солнце осветило гору трупов перед нами: она казалась свидетельством бесчеловечной бойни. Но как только солнечные лучи коснулись её, она исчезла в воздухе.

Мой учитель закрыл зеркало полотном, и мы молча погрузили его на телегу. Вернувшись домой, он сказал не уносить его в подвал.

Два дня мы восстанавливали силы: спали, пили воду, избегая разговоров о том, что было на болоте. На третий день он сказал мне:

-Кузьма, я уезжаю. Я бы очень хотел, чтобы ты поехал со мной. Мир за пределами этого места велик и удивителен. Я научу тебя таким вещам, что дадут тебе большую власть. Взамен нужно только раз в год находить почти безлюдное место, вроде этого, и делать то, что мы делали. Считай это платой или священным долгом перед Богом и людьми. Что скажешь?

Я отказал. Я не был готов. Я не мог, - дед вздохнул. - Его это расстроило, но он принял. Под конец немного загипнотизировал меня, чтобы я забыл обо всём.

Я вернулся к семье, прожил свою жизнь как умел. Но эта фраза в книге вернула мне страшное воспоминание. И с тех пор мир для меня изменился: всё более страшные новости приходят ко мне. Люди с каким‑то остервенением множат сущности, словно в этом смысл их существования.

Я всё чаще задаюсь вопросом: как там Григорий Оттонович? Справляется ли? Или уже давно и людей‑то не осталось, а только бесы?