Кто сказал "Мяу"?...⁠⁠

начало.

2.

3.

4.

5.

Чья-то тёмная, извращённая воля превратила Болотника в идеальное орудие смерти. Получив достаточно питания, тварь претерпела жуткое перерождение: мышцы отвердели, став прочнее камня, а тело обросло не только защитными пластинами, но и хитиновыми шипами и режущими гребнями — приспособлениями для быстрого, жестокого убийства. Сейчас лишь эти мутации удерживали Болотника на ногах, позволяя продолжать яростную схватку.

Но силы твари таяли с пугающей скоростью. Уродливое туловище покрывалось новыми ранами, зияющими разрывами в броне. Только бушующая в чёрной маслянистой крови ярость да маниакальное желание вернуть своё гнали его вперёд, глуша любой намёк на отступление. Он хрипел, булькал, захлёбываясь слизью, терял кровь, но снова и снова бросался на врага. Голод и злость были сильнее страха смерти.

Досталось и Призраку. Его плащ, способный выдержать удар клинка, свисал дымящимися лохмотьями, обнажая мерзкую желтизну костяка. Множественные порезы зияли на теле, но вместо крови из них лениво сочился вязкий чёрный дым. Мрак, чуждый миру живых, стекал вниз и с тихим змеиным шипением растворялся в воздухе, оставляя горький привкус тлена.

Ударом шипастой лапы с Призрака сорвало капюшон. Зрелище было не для слабонервных: серый, покрытый замшелыми струпьями череп, лишённый волос, ушей и носа, с непропорционально мощной нижней челюстью и частоколом игольчатых зубов. На месте глаз зияли провалы — не тьма, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Бездонная, как ночное небо без звёзд. Взгляд в эту черноту сулил не просто смерть, а муки вечного небытия. От них стыла кровь и леденела душа.

Призрак орудовал коротким чёрным копьём. Тяжёлое, обоюдоострое, оно двигалось в его руке словно живое: пронзало метко и безжалостно, раз за разом находя щели в броне, порой останавливаясь в считанных миллиметрах от жизненно важных органов. Оружие несло смерть: края ран мгновенно серели, плоть отмирала. Лишь сумасшедшая регенерация Болотника, восстанавливающая ткани быстрее, чем распространялся некроз, не давала твари превратиться в груду гниющего мяса.

В какой-то миг схватка вспыхнула ярче. Очередной укол копья вогнал Болотника в бешенство. Тварь завыла — рваным, булькающим звуком, полным боли и ярости, — и ударом массивной лапы снесла уцелевшую секцию серванта. Мебель разлетелась в щепки, облако трухи и книжной пыли взметнулось к потолку, смешиваясь с каскадом битого стекла. Болотник попятился, брюхо его скребло по полу, оставляя влажный след; мышцы под хитином напряглись, словно тугие пружины.

Но Призрак ударил первым.

Болотник в последний миг отскочил, грозно, с металлическим лязгом щёлкнув жвалами. Улучив мгновение, прыгнул. Передние лапы-гарпуны метили прямо в чёрные провалы глазниц. Серая тень увернулась с неуловимой лёгкостью и успела ударить плашмя по треснувшей, залитой бурой слизью пластине. Тварь этого даже не заметила.

В маниакальном стремлении добраться до врага Болотник крушил всё на пути. Многолапое чудовище двигалось с пугающей, дёрганой грацией: ввинчивалось в тесное пространство, с визгом рвущихся пружин ломало диван, давило остатки мебели, с чавканьем выдирало из пола хрупкие доски ламината. Каждый выпад, не достигший цели, оставлял на стенах и полу глубокие борозды, из которых сочилась чёрная слизь, шипевшая на воздухе.

Призрак, напротив, использовал тесноту как союзника. Он скользил среди обломков, уклоняясь от смертоносных ударов с неестественной для такой нескладной фигуры лёгкостью. Копьё мелькало, неуловимое и ядовитое, раз за разом находя щели в сочленениях брони. Один выпад оказался точным: остриё пронзило основание лапы, с влажным хрустом разрывая сухожилия. Конечность тут же бессильно повисла на лоскутах плоти.

Болотник взревел, захлёбываясь яростью. Из разорванной глотки на пол, заваленный обломками, хлынул поток маслянистой дымящейся крови, прожигающей покрытие едкой кислотой.

Но и Призраку досталось. Очередной взмах крюкастой конечности вспорол грудную клетку, оставив на костях рваную борозду. Из раны с шипением повалил густой чёрный дым, смешиваясь с бетонной пылью и наполняя комнату запахом гари и тлена. Болотник, изловчившись в узком проёме между стеной и опрокинутым креслом, схватил Призрака двумя лапами и рванул на себя, пытаясь раздавить, сломать, вмять в пол. Кости — или то, что служило ими, — угрожающе треснули под чудовищным давлением монстра.

Но Призрак, словно не чувствуя боли, мгновенно воспользовался моментом. Когда тварь подтянула его ближе, чтобы вцепиться жвалами в горло, он рванул копьё на себя. Перехватив древко обеими руками, вонзил жало снизу вверх. С чудовищной силой и хирургической точностью — прямо в неприкрытое мягкое нёбо.

Наконечник пробил покрытую чешуёй кожу, сокрушил основание черепа, пронзил мозг. Вышел наружу через глазницу, почти полностью разворотив единственный уцелевший глаз, ещё мгновение назад пылавший лютой ненавистью. Свет в нём тут же погас, сменившись мутной плёнкой смерти.

Болотник замер. Уцелевшие лапы судорожно выгнулись, когти в агонии заскребли по полу. Из развороченной головы, булькая, хлынула зловонная жижа вперемешку с клочьями мозга. Тело огромного монстра мгновенно потеряло структуру, осев бесформенной грудой гнили и переломанных костей. Ещё мгновение мышцы дёргались, лапы конвульсивно подрагивали, а затем всё стихло. Чёрная кровь, замедляя ток, последним толчком выплеснулась на залитый мерзостью пол и застыла, прямо на глазах превращаясь в хрупкую стеклянистую корку.

Призрак с влажным, сытым чавканьем вырвал копьё из туши и отступил на шаг. Он застыл посреди разрушенной гостиной, пропитанной смрадом смерти; пустые глазницы смотрели на поверженного врага с холодным, всепоглощающим безразличием. Бой закончился. Мёртвая тишина накрыла комнату. Лишь затухающее шипение умирающей плоти да потрескивание остывающей слизи нарушали её.

Призрак коснулся ладонью груди, останавливая сочащийся дым; рана быстро затянулась тенью, соткавшейся между пальцами. Копьё в его руке дрогнуло и растаяло без следа. Затем он накинул капюшон, скрывая жуткий череп, и медленно повернул голову к дверному проёму. Там, совсем рядом, всего в нескольких шагах от него, пульсировало то, что ему сейчас было необходимо. Искра человеческой жизни — настоящая, горячая, невыносимо яркая на фоне ледяной пустоты Изнанки. Она светилась и манила теплом, вызывающе контрастируя со всем, что теперь окончательно стало мёртвым и неподвижным.

***

Тишина обрушилась на квартиру тяжёлым, давящим грузом. И напугала она больше, чем грохот битвы. Стало ясно: всё кончилось. Кто-то из монстров пал, а победитель теперь обязательно обратит внимание на их убежище. Он придёт за Катей, и ничто не сможет его остановить.

В подтверждение страшных догадок дверь содрогнулась от мощного удара. Посуда в шкафах жалобно звякнула, по столешнице пробежала дрожь. Катя вскрикнула, вжимая голову в плечи. Герасим ощетинился и до побелевших костяшек сжал свою палку-клюку. Дверь устояла, но напряжение сгустилось. В центре полотна, на живой броне домового, проступило тёмное маслянистое пятно. От него во все стороны, словно паучьи лапки, поползли тонкие трещины. Дерево под ними потемнело, теряя жизненную силу и покрываясь инеем.

Ещё один удар — и с потолка посыпалась штукатурка. Пятно расползлось, увеличившись вдвое; края его задымились серым паром, источая запах тлена.

– Упрямый какой! – прошипел домовой, выставляя ладонь к двери, чтобы сдержать расползающуюся черноту. Руна на клюке вспыхнула тусклым светом, но тьма лишь на миг замерла и продолжила пожирать защиту.

– Кто это? – голос Кати дрожал, срываясь на шёпот. Холодный страх подступал к горлу.

– Теневик! – сквозь зубы выдохнул Герасим. – Чую его могильную вонь. Болотник мёртв, теперь мы следующие.

– Он тоже хочет меня сожрать? – девушка обхватила себя за плечи, её глаза лихорадочно блестели. Тело тряслось, голос звенел от ужаса. – За что?! Почему я?! Им больше некого жрать?!

Удар. Дверь затрещала, завыла, словно живое существо от нестерпимой боли. Волокна древесины стонали под напором тьмы, и по кухне прокатилась волна ледяного холода.

– Не мясо им твоё понадобилось, хозяйка, – заговорил домовой, не отрывая взгляда от двери. Голос его стал тише, но весомее. – Хотя и плотью не побрезгуют. Есть в тебе то, что для них слаще мёда. Силу жизненную они жрут, душу пьют, как зверь кровь горячую. Особенно здесь, в сером сумраке, где всё давно и навсегда остыло.

Ещё удар. Одна из ножек стола, та, что ближе к двери, вдруг почернела. Кора сморщилась, древесина пошла глубокими трещинами, и спустя пару секунд ножка осыпалась горсткой серого пепла. Стол перекосился, баррикада дрогнула, открывая опасную брешь.

– Зависть их гложет, – продолжил Герасим сквозь треск дерева. – За то, что вы теплом дышите, а им к свету дорога навек закрыта. Ты для них — факел в ночи. Хотят либо погреться, либо затушить, чтобы глаза не жгло.

Он перехватил палку поудобнее. На кончике с тихим треском зажёгся слабый магический огонь — последнее, на что у Герасима хватило сил.

– Всё, Катерина, – в голосе его прозвучала обречённая жёсткость. – Ещё немного, и тварь прорвётся. Мне не устоять: силы не те, да и помяли меня сегодня знатно. Но ты, девонька, бейся, покуда можешь. Болотник, сволочь такая, но помял он Теневика перед смертью. Не в полной силе враг сейчас. Может, и сдюжишь. Помни: жизнь сильнее смерти. Пока внутри искра горит — тьма тебя не сожрёт.

Слова домового обожгли, разрывая остатки оцепенения. Катя вскочила со стула. Лихорадочно обвела взглядом кухню, ставшую чужой и враждебной: углы плыли, тени неестественно удлинялись, само пространство выворачивалось наизнанку. Наконец взгляд зацепился за знакомый силуэт.

Она рванула к ящику, выхватила большой кухонный нож. Сталь обожгла ладонь холодом, но этот холод добавил сил. Нож казался смехотворным против такой твари, но это было единственное, что у неё осталось. Пальцы, никогда не державшие оружия, судорожно вцепились в рукоять до занывших от боли костяшек. Катя развернулась к двери. Она готова.

Удар! И следом ещё один — тяжёлый, вязкий. Дверь затрещала, древесина взвыла, и глубокая трещина расколола полотно почти надвое. Живые волокна судорожно стянули края, не давая конструкции развалиться полностью, но дверь заметно перекосило. Образовался узкий рваный зазор.

В ту же секунду в щель метнулась чёрная рука Призрака. Когтистая, узловатая, словно сплетённая из застывшей смолы и ночной тьмы. Пальцы судорожно обшарили воздух, ища жертву. Не найдя плоти, ладонь мёртвой хваткой вцепилась в край двери. Там, где чёрные пальцы коснулись дерева, мгновенно проступила маслянистая гниль. Она поползла во все стороны, шипя и дымясь, превращая живую броню в труху. Призрак надавил. Дверь вместе со столом жалобно заскрипела, изгибаясь под чудовищной силой.

Катя не выдержала. Что-то внутри у неё оборвалось. Не слыша шёпота домового, пытавшегося удержать барьер, она шагнула вперёд. Страх вытеснила слепая ярость. Она замахнулась и обрушила нож на уродливые пальцы. Била тяжело, наотмашь, как топором, вкладывая в удар всё отчаяние и волю к жизни. Отрубить! Заставить монстра отступить! Любой ценой!

Удар оказался точным. Лезвие, сверкнув тусклым бликом, рассекло тьму и плоть с тошнотворным треском, словно сломали мёртвый сук. Рука Призрака дёрнулась и мгновенно исчезла, отдёрнутая с нечеловеческой скоростью. Но часть твари осталась. На стол с глухим стуком упал отрубленный палец — длинный, узловатый, похожий на почерневшую ветку. Отсечён ровно по вторую фалангу. Край раны дымился серым пеплом.

– Ишь ты! – выдохнул Герасим, на миг отрываясь от заклинания. Глаза его расширились. – Срезала, хозяйка! Ай да молодец! Живая сталь против мёртвой тени!

Призрак взбесился. Из-за двери донеслось шипение, полное боли и ярости, а следом — конвульсивный удар, заставивший задребезжать стёкла. Он обрушился на преграду с такой силой, что воздух сжался в упругую волну. Стол, изъеденный некромагией, разлетелся в щепки. Массивный обломок столешницы ударил домового в голову. Герасим даже не охнул — его отшвырнуло к стене, и он рухнул на пол, словно подрубленное дерево, выронив своё нелепое оружие.

Катя едва успела отскочить, но инерция удара бросила её назад. Спина больно впечаталась в подоконник, выбив воздух из лёгких. Нож остался в руке, но пальцы задрожали, а перед глазами заплясали чёрные мушки.

Призрак полез сквозь брешь, сметая остатки защиты. Магия жизни беспомощно крошилась серым пеплом. Его силуэт заполнил проём целиком; вслед за ним в кухню хлынули могильный холод и вязкая сумеречная тьма.

Катя выставила перед собой руку с ножом, чувствуя, как тело сковывает ужас. Её веки сами собой сомкнулись, хотя ноющие от напряжения пальцы на рукояти так и не разжались.

***

Вспышка магии рванула из мрака, на миг ослепив и отбросив глубокие тени. Свет выхватил жуткое зрелище: на бесформенной груде мяса, источающей смрад тухлой рыбы, сидела большая серая крыса. Её морда была перепачкана кровью, а чёрные глаза горели хищным, неестественным огнём. От появления незваных гостей зверёк дёрнулся и с невероятным проворством шмыгнул в щель между обломками, исчезая во тьме.

– Похоже, мы опоздали, – встревоженно произнесла Эвва. Голос её дрогнул, выдавая напряжение. Она осторожно ступила на пол, усеянный битым стеклом и слизью; хруст осколков под каблуками прозвучал оглушительно в мёртвой тишине.

Эвва подошла к останкам Болотника и присела на корточки.

– Наш клиент, – тихо констатировала она.

Внимательный взгляд скользнул по развороченной туше, оценивая характер ран и почерк победителя. Ноздри дрогнули, улавливая знакомый, тяжёлый запах некромагии. В её руке из воздуха соткался боевой посох; тёмное дерево тихо загудело, реагируя на присутствие чужой враждебной силы.

Гостиная лежала в руинах. Мебель превращена в щепки, стены иссечены глубокими бороздами, всё покрыто липким слоем едкой слизи. В спёртом воздухе кружилась пыль, смешанная с пеплом, а тяжёлый металлический запах крови пробивался сквозь зловоние болотной падали.

Кот, не дожидаясь команды, скользнул в прихожую. Секунду спустя оттуда донеслось яростное шипение, перерастающее в низкий, вибрирующий рык. Что-то тяжёлое с грохотом упало, и Тормаш чёрной молнией ворвался обратно в гостиную. Шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты, глаза горели смесью ярости и ужаса.

– Там Теневик! – выдохнул он, занимая боевую стойку рядом с Эввой.

В дверном проёме возникла мрачная фигура. Волна могильного холода хлынула в комнату. Плащ существа был изодран в клочья, перемазан чёрной кровью и серой пылью. Капюшон откинут, открывая на всеобщее обозрение жуткий череп с пустыми глазницами, в которых клубилась абсолютная тьма.

В правой руке Призрак сжимал чёрное копьё; остриё сочилось едким серым дымом, обещая мучительную смерть. Левой рукой он прижимал к себе бесчувственное тело девушки. Катя висела в его хватке безвольно: голова запрокинута, кожа мертвенно-бледная, волосы спутаны комьями грязи. Четырёхпалая лапа с длинными когтями обхватила её шею; пальцы замерли в миллиметре от пульсирующей жилки, готовые раздавить гортань в одно мгновение.

Призрак сделал шаг вперёд. Замер. Медленно поднял копьё, нацелив остриё в грудь Эввы. Вскинул голову; пустые глазницы, казалось, прожигали Хранительницу насквозь, ожидая её хода. Кота он проигнорировал полностью, словно тот был лишь пылью на полу, недостойной внимания.

– Отпусти её, – произнесла Эвва. Её лицо оставалось каменной маской, но мышцы челюсти напряглись, а пальцы побелели на древке посоха. Голос звучал твёрдо, не оставляя места для торга.

Призрак отрицательно качнул головой. Движение было резким, механическим.

– Я без неё не уйду. Убьёшь её — убью тебя, – холодно произнесла Хранительница. Голос её был ровным, но пальцы на посохе побелели ещё сильнее.

Призрак остался равнодушен. Жуткая фигура не дрогнула. Напротив, мертвец нарочно усилил хватку, прижимая бесчувственное тело Кати к себе. Затем он неспешно провёл чёрным, словно обсидиан, когтем по шее девушки. Движение было издевательски аккуратным. Кожа поддалась легко. Из неглубокой раны тут же выступили алые капли — кричаще яркие на фоне бледной, почти мёртвой плоти.

– Стой! – резко выкрикнула Эвва, делая шаг вперёд. – Ты разумен! Давай договоримся. Назови цену. Что тебе нужно?

Повисла тревожная пауза. Тишину нарушил Тормаш.

– Это же Призрак! – прошипел кот, не сводя глаз с фигуры. – Они те ещё молчуны, мать их! Чем он говорить станет? В башке пепел вместо мозгов, язык давно черви сожрали. Не стоит ждать от него речей, Эвва.

Сухой треск костей – Призрак склонил голову, сосредоточив внимание на коте. Кончик копья дрогнул и плавно сместился. Теперь остриё, дымящееся серой мерзостью, смотрело прямо в грудь Тормаша.

– Хотя слышит тварь неплохо, – буркнул кот, вжимая голову в плечи и делая шаг назад.

– И видит тоже, – добавила Хранительница, перехватывая посох так, чтобы прикрыть кота в случае атаки. Она вновь обратилась к оппоненту: – Дай нам понять, чего ты хочешь. Жестом, знаком. Может, получится разойтись миром?

Призрак ответил резким отрицательным кивком. Затем рука с копьём приподнялась. Тварь указала остриём куда-то за спину Эввы. Движение было чётким и недвусмысленным.

Эвва криво усмехнулась, но не обернулась. Терять врага из виду было нельзя. Она лишь бросила короткий взгляд через плечо, но угол обзора был ограничен.

– Что там? – спросила она сквозь зубы.

Кот, рискуя подставить спину, резко обернулся и удивлённо хмыкнул.

– Ну? – поторопила Хранительница. В её голосе звенело нетерпение. Ситуация начинала выходить из-под контроля.

– Нет там нихрена, – недовольно фыркнул кот. – Кроме твоих врат перехода. В этой пыли символ видно отлично. Пульсирует и светится таким прикольным синим цветом. Словно маячок на Гиблых Топях приграничья.

Эвва удивлённо приподняла бровь, чувствуя, как по спине бежит неприятный колючий холодок. Она медленно повернула голову, сверяя направление копья с положением портала.

– Ты хочешь, чтобы я открыла тебе путь в Явь? – произнесла она, и в голосе её зазвенел сдержанный гнев. – Нарушить границу? Впустить порождения мрака в мир живых?

Призрак кивнул. Медленно, утвердительно. В этом жесте не было эмоций, лишь холодная решимость и готовность убить при малейшем сопротивлении. Когти на шее Кати дрогнули, напоминая о цене вопроса.

– Хорошо, допустим, – Эвва сделала глубокий вдох, укрощая бурю внутри. Голос её стал ровным, деловым, словно она обсуждала контракт, а не жизнь заложницы. – Если я пропущу тебя, ты отпустишь человека? Живым и невредимым?

Призрак ответил коротким, рубленым кивком.

– Сначала отпустишь. Здесь и сейчас. А затем я открою портал, – поставила условие Эвва.

Ответом был резкий отрицательный кивок. Пальцы мертвеца вдавились в шею девушки сильнее. Когти скользнули по коже, грозя пережать артерию. Бесчувственное тело Кати чуть приподнялось в мёртвой хватке, голова безвольно запрокинулась, и из царапины потянулась новая тонкая струйка крови.

– Ладно! – резко выдохнула Хранительница, поднимая свободную руку в примирительном жесте. Рисковать было нельзя. – Отпустишь сразу после того, как окажешься на той стороне? Как только переступишь порог?

Несколько тягучих секунд Призрак молчал. Эвва впилась взглядом в пустые глазницы, но там по-прежнему была лишь непроницаемая тьма. Монстр явно взвешивал предложение, просчитывая риски. Затем он медленно кивнул, давая согласие.

– Кто идёт первым? – Эвва попыталась разрядить обстановку, вложив в голос лёгкую иронию. – Ты или меня пропустишь? Мне почему-то кажется, когда-то ты был джентльменом. Манеры, честь… или это тоже съели черви?

Насмешка повисла в воздухе. Призрак остался глух к шутке. Он отрицательно качнул головой и остриём копья резко указал в сторону, требуя, чтобы Хранительница отошла и освободила проход. Жест не допускал возражений.

– Хам, – холодно заявила Эвва, но подчинилась, смещаясь к стене. – Имей в виду: там такая же квартира. Справа диван. Положи на него нашу знакомую и сваливай. Но если ты посмеешь нарушить уговор — я найду способ уничтожить тебя окончательно. Доберусь до тебя даже в преисподней.

Призрак снова покачал головой. Медленно, настойчиво. Стало понятно – он требует чего-то большего.

– Что ещё? – не выдержала Эвва. Голос её сорвался, в глазах вспыхнули опасные искры. – Какого чёрта тебе ещё надо? Письменные гарантии с царской печатью? Клятву на крови? Мы и так из-за тебя ходим по лезвию бритвы!

Кончик копья плавно сместился и указал на кота. Тормаш невольно отступил, шерсть на загривке встала дыбом, а на морде отразилось искреннее удивление.

– Хочешь забрать и кота? – Эвва прищурилась, переводя взгляд с призрака на своего напарника. – Так сильно любишь животных? Или хочешь разнообразить свой скудный рацион? Ты у нас гурман, мать твою?

Кот возмущённо фыркнул, выпуская когти, но Призрак проигнорировал реакцию. Он вновь ткнул копьём в сторону портала, затем на кота. Зверь идёт первым.

– Ясно. Кот – твоя страховка? Живой щит? – уточнила Эвва.

Призрак кивнул. Подтверждение было твёрдым.

– Будь по-твоему, – не стала спорить Хранительница. Она понимала: тварь не доверяет никому и хочет убедиться, что проход безопасен. А ещё таким простым способом хочет разделить противников. Эвва внимательно посмотрела на кота. В её взгляде мелькнула тень прежней теплоты, скрытая за маской цинизма.

– Удачи, старый друг. Скажи второй Кате: мы идём следом и скоро будем. Пусть готовит встречу.

Её улыбка, кривая и хищная, на миг озарила мрачное пространство.

Тормаш ничего не ответил. Лишь коротко дёрнул хвостом, признавая, что понял посыл. Раздумывать дальше было некогда. Кот развернулся и мощным прыжком метнулся в угол, где в пыльном воздухе висел, слабо мерцая неживым синим цветом, древний символ. Знак, похожий на колесо с переплетёнными спицами. Тень кота коснулась сияния и исчезла, поглощённая вратами. Негромкий хлопок подтвердил – переход прошёл успешно.

***

Когда Эвва миновала мерцающую грань портала и ступила в Явь, в гостиной уже стояла тяжёлая, пропитанная запахом гари тишина. Хранительница немного не успела к финалу — задержалась в Изнанке, разыскивая домового. Герасим был в тяжёлом состоянии: его маленькое тело обмякло, дыхание прерывалось, и магическая суть грозила раствориться в сером сумраке навечно. Эвва нашла его на кухне среди завалов, бережно подхватила на руки и перенесла через портал. Уложила в кресло и лишь затем позволила себе осмотреться. Сразу поняла – всё случилось так, как она и хотела. Ну, или почти так.

Тормаш, едва его лапы ступили в Явь, мгновенно активировал ловушку. Короткий рык, вспыхнувшие серебром руны на невидимых прутьях — и клетка ожила, наполняясь гудящей силой. Кот тут же позвал на помощь упырицу. Та, оставшись в одиночестве, уже изнывала от бездействия; жажда мести и вынужденное ожидание не добавили ей самообладания: она с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не наделать глупостей.

Призрак, шагнувший следом за котом, получил сокрушительный удар по разуму. Смена миров для существа, которому проход был заказан, стала шоком: законы Яви обрушились на его чужеродную суть, ломая и искривляя сознание. Даже воздух для него сгустился, став вязким, как смола, сквозь которую невозможно было сделать и шага.

Теневик утратил связь с реальностью, увязнув в паутине мерцающих нитей, оплетающих разум липкими щупальцами. Он выронил Катю, выпустил копьё и замер, превратившись в уродливую, изломанную статую. Этого хватило, чтобы нанести удар.

Упырица сработала безупречно. Молниеносным рывком она подхватила падающую девушку и бережно уложила её на диван. Затем, развернувшись, мощным толчком отправила оцепеневшего Призрака внутрь магической клетки. Прутья с лязгом сомкнулись, запечатывая ловушку.

Спустя несколько секунд Теневик пришёл в себя. Осознание обмана ударило больнее любой магии. Он рванулся, пытаясь вырваться, но хладное железо сковало движения, высасывая силы и блокируя регенерацию. Ярость затмила рассудок. Из последних сил он магическим импульсом притянул к прутьям стоявшую поблизости упырицу и вцепился мёртвой хваткой в её горло, пытаясь свернуть шею. Хрустнули позвонки, пальцы вдавились в плоть — он почти достиг желаемого, но в этот миг сработала защита периметра, установленная Эввой.

Синяя молния ударила по обоим мертвецам, выжигая некромагию горячим, болезненным разрядом. Упырицу отшвырнуло в дальний угол гостиной, где она застыла большой изломанной куклой. Теневик дёрнулся, захрипел и начал чернеть. По его телу с неприятным хрустом пошли глубокие трещины. Агонизирующая судорога свела его фигуру, и спустя минуту он осыпался на пол грудой грязного пепла.

– Красиво ушёл, тварь! – зло процедил Тормаш, старательно намывая лапой мордочку. Движения были привычно-бытовыми, но в жёлто-зелёных глазах ещё плескалось напряжение, а кончик хвоста нервно подрагивал. – Я подобной хрени даже в самом жутком кино не видел. А там сейчас такое показывают — аж шерсть дыбом встаёт.

– И слава Роду! – выдохнула Эвва, опуская посох. Плечи её расслабились, но взгляд оставался острым, сканируя помещение на предмет остаточных угроз. – Страшно подумать, сколько бы я ещё с этой тварью возилась, прежде чем смогла упокоить. Сильная нежить, древняя. Если бы он вырвался — натворил бы бед в этом городе.

– Согласен, – поддержал кот, отряхиваясь всем телом. – Я, кстати, в Изнанку больше ни ногой. Ну её нахер! Нас и здесь неплохо кормят. Хватит с меня приключений на мою многострадальную задницу.

Он перевёл взгляд на бесчувственную Катю, затем на домового, лежащего в кресле и похожего на кучу грязных тряпок, и наконец уставился на Эвву:

– Не пора ли заканчивать этот балаган, подруга? Помнится, кто-то обещал вернуть мне истинный облик. Слово было дано.

– Ты условия знаешь, – спокойно ответила Эвва, но в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка.

– Я своё согласие дал. Верни мне тело — я верну артефакт. К боли я готов, ей меня не запугаешь.

– Хорошо. Но сначала наведём порядок. Мы изрядно наследили: квартира в руинах, магический фон зашкаливает, а соседи, скорее всего, уже вызывают полицию. Сначала уборка, Тормаш. А потом будем решать, как вернуть тебе твой изначальный облик.

Пролог.

Октябрь подходил к концу, когда Катя наконец полностью оправилась от странной болезни, которая так внезапно и так надолго её свалила. Её пришлось госпитализировать: почти три недели Катя провела в больнице, где врачи пытались установить точный диагноз, параллельно проводя лечение. Несмотря на то что Катя стоически выдержала все назначенные исследования и сдала множество анализов, лечащему врачу так и не удалось сложить полную картину происходящего. Терапия была интенсивной: капельницы, инъекции витаминов — медики всеми силами пытались «перезапустить» истощённый организм.

В эпикризе появилась размытая и слегка пугающая формулировка: «невротическая реакция на фоне астенического синдрома». Врач, разводя руками, объяснил это примерно так: «Мы исключили серьёзные патологии. Скорее всего, это следствие сильного переутомления и сбоя в работе нервной системы. Ваш организм просто ушёл в глухую оборону».

Особый интерес у медиков вызвала большая лиловая гематома на плече девушки. Пятно имело странную форму и насыщенный цвет, словно кто-то поставил там огромное чернильное клеймо. Катя так и не смогла объяснить, где и как получила эту травму. В больницу её доставила скорая, забрав прямо с улицы: по словам свидетелей, она внезапно потеряла сознание. Сама Катя помнила лишь обрывки: вышла с работы, почувствовала дурноту, в глазах потемнело. Присела на скамейку, пытаясь отдышаться, но тело тут же пронзил липкий холод, пробирающий до костей, а дальше — провал. В себя она пришла уже на больничной койке: белый потолок, резкий запах антисептика и тихий монотонный гул приборов.

Уже на следующий день её направили к травматологу. Седой небритый врач, от которого нестерпимо пахло дешёвым табаком, долго возился с плечом. Его грубые, жёлтые от никотина пальцы осторожно прощупывали кожу; он хмурился, бормотал что-то себе под нос и сверялся со снимками. Затем, хоть и без особой уверенности, вынес вердикт: глубокая гематома с признаками частичного некроза мягких тканей и повреждением мышечных волокон. Выглядело это так, будто плечо сжали стальными тисками.

– Не болит? – спросил он, надавливая на повреждённый участок и внимательно глядя в глаза девушки, словно проверяя реакцию на боль.

– Нет, – честно призналась Катя. Чувствительности в этом месте почти не было, лишь лёгкое онемение.

– А так?

– И так не болит.

– Хм! – врач почесал затылок, взъерошив редкие волосы, и заявил, хмуря густые лохматые брови: – Странно. Обычно при таком некрозе боль должна быть адской. Ладно. Предлагаю провести пункцию: аккуратно удалим скопившуюся кровь, снимем внутреннее давление. Потом, если динамика будет стабильной, назначим физиотерапию — магниты и ультразвук, так восстановление пойдёт быстрее. И, чтобы перестраховаться, подключим курс антибиотиков — на случай инфекции.

Катя слушала, рассеянно разглядывая его заношенный халат и потёртый стетоскоп на шее. В голове вертелся навязчивый, почти безумный вопрос: нахрена травматологу стетоскоп? Он что, через него слушает, как матерится сломанная тазобедренная кость или жалобно стонет порванное сухожилие? Или это просто атрибут, без которого врач не чувствует себя врачом?

А ещё её не отпускала мысль: как обычная усталость и странный синяк привели к госпитализации, превратив жизнь в череду капельниц и непонятных процедур? Что же с ней случилось на самом деле? И почему в последнее время она всё чаще ловит себя на попытках вспомнить что-то важное? В памяти всплывали смутные образы, обрывки голосов, ощущение чужого присутствия и страха. Но стоило сосредоточиться — и всё рассыпалось, ускользало, как песок сквозь пальцы.

А потом, назначив курс антидепрессантов и строго наказав отдыхать, избегать стрессов и «не накручивать себя по пустякам», Катю наконец выписали. Выходя из больницы в тот прохладный октябрьский день, она остановилась на крыльце и глубоко вдохнула сырой воздух с запахом прелой листвы. Лёгкие приятно обожгло холодом, а тело впервые за недели перестало казаться чужим и свинцовым. В голове воцарилась непривычная, почти химическая тишина; тревожные мысли, ещё недавно роем жужжавшие в сознании, будто придавило ватой.

Вскоре она вернулась на работу, пытаясь войти в прежний ритм. Офис встретил её привычным гулом: стрёкотом принтеров, щелчками клавиатур, приглушёнными разговорами. В воздухе витал горьковатый аромат кофе из автомата. Коллеги улыбались, шутили, расспрашивали о здоровье — всё шло своим чередом, будто её отсутствие было всего лишь короткой паузой.

– Хорошо выглядишь, подруга, – искренне и с ноткой зависти сказала Света. – Может, мне тоже на пару недель взять больничный? Сил уже нет вариться в этой офисной рутине.

Катя и сама была рада снова оказаться здесь. Почувствовать себя частью коллектива — нужной, полезной, нормальной. Каждый день приносил задачи, в которых она чувствовала уверенность и которые так или иначе, но отвлекали от того, что осталось за порогом лечебного заведения.

Ещё в больнице Катя с удивлением заметила, что недавний разрыв с Вадимом её совершенно не волнует. Его облик в памяти поблёк, выцвел, словно фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Контуры лица расплылись, голос забылся. Она почти не думала о нём; он не являлся в снах и не всплывал в моменты тишины. Их короткая совместная жизнь теперь казалась тягучим сном, который быстро тает при пробуждении, оставляя лишь смутное ощущение нереальности. Катя повторяла про себя, как заученную мантру:

— Что же, так бывает. Не подошли друг другу и вполне цивилизованно разбежались. Никакой драмы, это просто жизнь.

Момент расставания девушка помнила смутно, фрагментарно, словно глядела через мутное стекло. Видимо, уже тогда болезнь начала подтачивать её изнутри, ослабляя тело и притупляя сознание. В памяти остались лишь отдельные кадры: утро, суматошные сборы, страх опоздать на работу. Затем — ссора, какие-то взаимные, уже забытые упрёки и его голос — жёсткий и пугающе честный, не оставляющий сомнений:

— Нам надо расстаться!

Всё. Точка. С тех пор они не виделись и не созванивались. Между ними словно опустилась стена, поглотившая без остатка все звуки прошлого.

Вернувшись домой в первый же день, Катя почти сразу заметила странность: от Вадима в квартире не осталось ничего. Ни забытого носка в глубине шкафа, ни зубной щётки на полке, ни продуктов в холодильнике. Всё словно испарилось, будто этого человека рядом с ней никогда не существовало.

Но пугала не эта пустота, а состояние самой квартиры. В ней царил безупречный, стерильный порядок: пыль исчезла, полы и окна сверкали, воздух пах свежестью и едва уловимой химией. Все вещи лежали на своих местах. Вот что настораживало больше всего. Поверить, что Вадим перед уходом затеял генеральную уборку, было невозможно. Он легко игнорировал горы грязной посуды, перешагивал через разбросанные вещи и искренне не замечал бардака. Чтобы он вдруг схватился за ведро и тряпку? Невероятно.

Единственное рациональное объяснение: он вызвал клининговую службу. Но зачем? Зачем человеку, уходящему навсегда, тратить деньги на чистоту в квартире, которая ему не принадлежит? Хотел отблагодарить за прошлое? Или заметал следы, вытравливая из пространства любое напоминание о себе?

Ответов не было. Только глухая, липкая тревога, которая никак не хотела поддаваться логике.

Как бы то ни было, жизнь продолжалась. Катя старательно следовала советам доктора: не тревожиться, не копаться в прошлом, жить дальше. И тут случилось то, чего она совсем не ждала, — она влюбилась.

В обеденный перерыв она зашла в кофейню рядом с офисом. Внутри было тепло, пахло маслом и корицей, сквозь панорамные окна лился мягкий свет. Взяв салат и чай, Катя огляделась: зал был переполнен. Свободным оказался лишь один столик в дальнем углу, где сидел незнакомый мужчина и задумчиво помешивал кофе.

Заметив её растерянность, он поднял глаза и тепло улыбнулся, указав на пустой стул напротив. Так они и оказались за одним столом.

Разговор завязался сам собой. Начали с погоды и нового меню, а потом перешли к обычным вещам, которые вдруг показались удивительно важными. Кирилл был лёгок в общении: вежливый, тактичный, слушал внимательно и шутил точно в цель. Он не пытался произвести впечатление, избегал дежурных комплиментов — просто говорил. И самое странное: неловкости первого знакомства не возникло вовсе. Было ощущение, что они знали друг друга давно, будто это старый друг вернулся после долгой разлуки, а не незнакомец, чьё имя она узнала всего пять минут назад.

Когда обед подошёл к концу, Кирилл, помедлив и глядя ей прямо в глаза, предложил:

— Может, встретимся завтра? А то осень совсем морально задавила. Есть пара идей, да и компания твоя, признаюсь, мне приятна.

Катя улыбнулась — впервые за долгое время искренне, широко. В груди шевельнулось что-то тёплое и непривычное.

— Да, с удовольствием, — ответила она, нисколько не удивляясь собственной смелости.

Они гуляли весь день: бродили по парку среди рыжих листьев, дышали влажным воздухом на набережной, шутили над нелепыми манекенами в витринах. Под занавес внезапно оказались на кошачьей выставке в павильоне выставочного центра. Катя не могла сдержать смеха, глядя, как Кирилл с серьёзным видом пытается установить зрительный контакт с огромным мейн-куном. Кот, преисполненный достоинства, сначала презрительно щурился, а потом занервничал, дёрнул ушами и возмущённо мяукнул на весь зал, пытаясь вырваться из рук хозяйки.

Гуляли до позднего вечера, пока не зажглись фонари. День был холодным: мелкий дождь оседал на волосах, ветер забирался за воротник. Но Катя не замечала холода. Внутри было столько тепла и полноты жизни, что серое небо перестало давить, а дождь стал просто частью этого дня. Она шла рядом с Кириллом и чувствовала: она живая. По-настоящему.

***

Холодный ноябрь незаметно перетёк в декабрь. К середине месяца ударили морозы, и землю укрыл первый снег.

Катя и Кирилл продолжали встречаться, не торопя события. Их отношения развивались в размеренном, почти старомодном ритме. Они сидели в бархатной полутьме театра, касаясь плечами и обмениваясь тихими комментариями; бродили среди старинных экспонатов в музее; ездили на экскурсию в Дивеевский монастырь. Там, среди заснеженных куполов и колокольного звона, Катя поймала себя на мысли, что рядом с ним чувствует удивительное спокойствие — словно какая-то невидимая сила ограждает её от тревог внешнего мира.

Пару раз Кирилл приглашал её в ресторан. Ужины проходили при свечах и под тихую музыку, но финал всегда был одинаков. Проводив до подъезда, он бережно целовал её в щёку, вежливо прощался и уходил в ночь, сославшись на дела. Ни разу не попросился на чай, ни разу не попытался переступить невидимую черту. Ухаживания затягивались, превращаясь в томительное ожидание. Катя начинала гадать: то ли он настолько деликатен, то ли с ней самой что-то не так? Эти мысли не давали покоя, но она гнала их прочь, боясь нарушить хрупкое душевное равновесие.

За неделю до Нового года, когда город уже утопал в гирляндах и предпраздничной суете, Катя наконец не выдержала. Напряжение и желание близости перевесили любые условности. Она прямо предложила совместный ужин — дома, в уютной обстановке, с вином и свечами. Намёк был явный, и Кирилл понял его мгновенно. Он кивнул с готовностью, но на лице его скользнула тень сожаления.

– К себе пригласить не могу, прости. Там ремонт, повсюду хаос и пыль. И всему этому конца-краю не видно.

Отговорка прозвучала убедительно, хоть и немного заезженно. Где-то внутри шевельнулось смутное беспокойство, но Катя тут же заглушила его улыбкой. Она не собиралась упускать шанс.

– Ничего страшного, – произнесла она с нарочитой лёгкостью. – Официально приглашаю тебя к себе. С тебя вино и свечи, с меня ужин. Обещаю, будет уютно и вкусно.

Так и договорились. Кирилл сжал её ладонь, и в этом жесте Катя почувствовала обещание: на этот раз вечер не закончится дежурным поцелуем у порога.

Ужин удался. Тихие разговоры и звон бокалов плавно перетекли в долгую ночь, полную жадной любви. Когда свечи догорели, оставив тонкий аромат воска, усталые и довольные, они затихли в объятиях друг друга. Дыхание Кати выровнялось, стало глубоким — она уснула почти мгновенно, уткнувшись лицом в подушку.

Кирилл лежал неподвижно ещё несколько минут, прислушиваясь к её сну. Затем аккуратно убрал тёплую ногу девушки со своего бедра и бесшумно выскользнул из-под одеяла. Прошёл через комнату, не задев ни одного предмета, и вышел в коридор. Не зажигая света, направился на кухню. Помещение тонуло в густом, вязком полумраке, разбавленном лишь тусклыми отблесками уличных фонарей. Кирилл жадно напился ледяной водой прямо из-под крана, вытер губы тыльной стороной ладони и уселся на табурет.

Движения его были плавными, лишёнными суеты. Он закинул ногу на ногу, устроился удобно и, глядя в тёмный угол, негромко произнёс:

– Выходи, старый. Разговор есть.

Голос прозвучал ровно, но с командной ноткой. Кирилл слегка наклонил голову и примирительно улыбнулся:

– Я тебе не враг, так что не стоит так злобно сверлить меня взглядом. Чую твоё недовольство за версту. Расслабься.

Послышался лёгкий шорох. Из-за массивного чугунного радиатора медленно выглянул настороженный лик домового. Герасим был взъерошен, борода торчала клочьями, а единственный глаз горел в темноте тусклым янтарём. Второй скрывала грубая чёрная повязка, туго стянутая вокруг головы. Потрёпанная ткань резко контрастировала с залатанной рубахой, придавая маленькому духу вид бывалого воина, прошедшего через горнило битв.

– Что с глазом случилось, хозяин? – с лёгкой усмешкой поинтересовался гость, кивнув на повязку. В голосе не было издёвки, лишь спокойное любопытство и малая толика уважения.

– В схватке потерял, – отрезал домовой, выпрямляясь и кладя руку на рукоять суковатой клюки за поясом. – Великая битва была с нежитью проклятой. Тварь из бездны когтем зацепила, едва душу не вынула. Так ока и лишился. – Он помолчал, тяжело дыша, затем сузил здоровый глаз, вперившись в Кирилла с подозрением. – А ты кто таков будешь? И почему меня видеть можешь? Смертные обычно слепы к нашему брату.

– Тут всё просто, – лениво протянул Кирилл, поудобнее устраиваясь на табурете. В его движениях сквозила плавная, звериная ловкость. – Я хороший друг Кати, она сама пригласила. А тебя вижу, потому что прячешься ты хреново, старый плут. Твоё недовольное сопение и шуршание за батареей были слышны даже в спальне. Не любишь ты гостей, хозяин, ох не любишь.

– А за что вас любить прикажешь? – тут же вскинулся домовой. Единственный глаз полыхнул праведным гневом. – Под видом гостя дорогого всякая дрянь в дом проникнуть норовит! Чуть зазеваешься – и нате вам, кушайте на здоровье, не обляпайтесь! А я стар уже, чтобы каждый день со всякими тварями биться!

– Какой ты боевитый, Герасим, – усмехнулся мужчина, и в уголках его губ дрогнула знакомая улыбка. – А с одним глазом и вовсе на Кутузова похож.

– А откуда тебе имя моё известно? – насторожился домовой. Его рука медленно поползла к притороченной к поясу палке. – Мы с тобой из одного котелка не ели и брагу на брудершафт не пили. Говори немедля: кто таков и с какими целями пришёл?

Мужчина тихо, но заразительно рассмеялся. Да так, что чуть не упал с табурета.

– И чего это ты голым шляешься по дому, бесстыжая твоя рожа? – продолжал закипать домовой, брезгливо морщась. – Светишь мне тут своим срамом, в краску вгоняя! Похвастаться решил, что ли?

– Ну прости, гардероб пока не распаковал, – отмахнулся Кирилл. – А ждать, пока ты мне халат сошьёшь, я не намерен.

– Дерзкий какой!

– Извини, старый, – уже серьёзно сказал гость. – Просто никак привыкнуть не могу ко всем этим тряпкам. Столько лет налегке пробегал, прикрытый лишь собственной шерстью, а теперь всё это неудобное и тесное на себя натягивать приходится. Ненавижу ткань и пуговицы!

Повисла тишина. Герасим замер, вглядываясь в лицо гостя. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в этом наглом прищуре... Прошло немало времени, прежде чем домовой осторожно выдохнул:

– Кузьма?

– Ну наконец-то признал, гроза нежити. Было дело – звался так когда-то, – кивнул Кирилл, и улыбка стала теплее.

– Да как же это? Вот тебе и раз! – домовой всплеснул руками.

– Так на кой чёрт ты повязку нацепил? – спросил Кирилл. – Тебя Эвва тогда знатно подлечила. Я помню, как она с тобой возилась. Вышел ты из той заварухи здоровее, чем был. Оба глаза на месте, я же вижу.

– Для форсу, – вздохнув, признался Герасим и смутился, теребя край повязки. Затем заискивающе попросил: – Ты только нашему обществу об этом не говори. А то авторитет рухнет в одночасье. Домовой без шрамов – как воин без медалей. А понты — это вещь такая: чуть надавишь, и рухнет с грохотом.

– Перед соседями, значит, выёживаешься? Уважают, наверное?

– А то ж! – гордо вскинул подбородок Герасим.

Они помолчали. Наконец домовой не выдержал:

– А чего это у тебя с Катей? Неужто влюбился? Или план какой имеется? Не серчай, что лезу, но после того случая с тварями мерзкими я за неё горой. Предательства и подлости не прощу.

– Не переживай, старый, – мягко ответил мужчина. Взгляд его потеплел. – Я хоть и бывший кот, привыкший гулять сам по себе, но вдруг понял – прикипел я к ней всей душой. Да и сердце – оно не камень, ему не прикажешь.

– Это да, – не стал спорить домовой.

– И присмотреть за ней надо, Герасим. Призрак метку на ней свою оставил. Как бы не случилось чего. Так что крепись, хозяин – придётся тебе смириться с моим присутствием.

– Эх, – тяжело вздохнул домовой, с печальной отрешённостью качая головой. – Заживём теперь. Весело и дружно.

Конец.