Кто сказал "Мяу"?...⁠⁠

начало

2.

Чудовище зашипело нервно и зло, явно прекрасно понимая подтекст вышесказанного. Его тело, рыхлое и текучее, пришло в движение, задёргалось. Конечности, усеянные хитиновыми крючьями, заскребли по ламинату, царапая его и оставляя мокрые, мерзко выглядевшие следы. Тварь перебирала лапами суетливо, но без страха, выискивая для себя более выгодную позицию.

Кузьма сделал шаг вперёд. Замер, не спуская взгляда с противника. Кончик его хвоста нервно подрагивал, отсчитывая секунды до решающего броска. Жёлто-зелёные глаза не мигали, фиксируя малейшие изменения в положении твари.

– Остановись, Хранитель! – голос чудища скрипел и резал слух, вызывая у тех, кто его слышал, внутренний диссонанс. – Нам с тобой нечего делить. Я в своём праве. И ты это хорошо знаешь.

– Это какое у тебя здесь может быть право?! – рявкнул Гера, словно чёрт из табакерки выскакивая из-за тяжёлой шторы.

Домовой пылал праведным гневом, готовый в любой момент кинуться на осквернителя дома. Его маленькая, коренастая фигурка, казалось, налилась тяжёлой, рвущейся в бой силой.

– Нет у тебя здесь никаких прав и быть не может! – гремел Гера, и голос его вибрировал, невероятным образом отражаясь от стен комнаты. – Ты чужой! Ты скверна! Тебя сюда не звали!

– А вот и местный шериф подоспел, – чудовище издало звук, отдалённо напоминающий смех. Влажный и хлюпающий. – Я, грешным делом, подумал, что ты, седая борода, сбежал. Поджал хвост и дал дёру из этого дома, когда понял, как ты со мной лопухнулся…

Гера на это лишь стиснул зубы и грозно задышал, с присвистом втягивая воздух. И дом отозвался на эмоции своего хозяина. Стены комнаты будто подёрнулись призрачной дымкой. Тени в углах сгустились, ожили и поползли к центру. В квартире стало заметно темнее.

– …Но потом вспомнил, кто ты есть такой на самом деле, – продолжил монстр, не обращая внимания на происходящее вокруг. Его голос стал жёстче, увереннее. – Ты – всего лишь домовой, который намертво привязан к этим стенам, к этому порогу. Ты раб своего очага, старик. Тебе, чтобы выйти отсюда, необходимо провести целый ритуал и получить разрешение. Ты не сможешь покинуть пост и никуда не денешься. А значит, останешься здесь и будешь смотреть, как я наконец-то сожру твою Катю. Станешь бесноваться от злости и проклинать собственную глупость.

Кузьма, пока тварь издевалась над Герасимом, не терял времени. Он сделал ещё один осторожный шаг, смещаясь в сторону. Не спешил нападать, давая монстру возможность отвлечься на домового и хотя бы на мгновение упустить контроль над ситуацией. Кузьме должно было хватить и доли секунды, чтобы сократить дистанцию и нанести решающий удар.

Но чудовище почувствовало манёвр и попятилось, инстинктивно прикрывая уязвимые места. Страх перед Хранителем оказался сильнее наглости и желания поглумиться над домовым.

– Она сама меня позвала! – зло прошипело то, что когда-то было Вадимом. – Я не ломился в этот мир силой. Я пришёл сюда, не чиня открытой лжи. Явился по зову и остался здесь с её согласия. Посему я волен поступать с ней так, как считаю нужным. Таков закон равновесия. Добровольный договор нерушим. А вот тебе, Хранитель, тут не место. Нет у тебя права вмешиваться в то, что скреплено волей жертвы. Покон чтит выбор человека, даже если этот выбор ведёт к гибели.

– Считай, что я делаю это по собственной инициативе, – заявил кот. – Плевать я хотел на твои уловки и жонглирование древними, как говно мамонта, законами. Считай, что у меня аллергия и личная неприязнь к паразитам, которые в край охренели от собственной вседозволенности. Я вырву тебя из этого мира. С мясом. А с правилами и законами разберусь после.

– К чёрту правила? – Тварь дёрнулась, и её пасть, усеянная иглами зубов, растянулась в хищной, торжествующей ухмылке. – У поборников света и порядка всё окончательно прогнило? Чтобы Хранитель нарушал покон и шёл против воли человека? Видимо, хаос и до вас, наконец, добрался. Тем лучше. Значит, старые запреты больше не работают. Это многим развяжет руки.

Напряжение в комнате зазвенело, как натянутая струна. Гера кожей почувствовал: ещё секунда — и Кузьма бросится на тварь. Когти кота уже выдвинулись из подушечек и сейчас светились тусклым, едва видимым руническим серебром.

Домовой сжал кулаки, склонил голову, приготовился. Он понимал: если Кузьма одолеет тварь, дом уцелеет. А вот если нет? Тогда доделывать начатое придётся ему. Хранителю очага, чья сила годится для наведения уюта и отпугивания мышей, но не для схватки с порождением бездны.

Мысль о том, что придётся встать между этой мерзостью и Катей, пугала домового до икоты.

Но битва не началась.

В одно мгновение всё изменилось и пошло не так, как думали Герасим и Кузьма. Монстр, уже изготовившийся к атаке, вдруг как-то странно дёрнулся. Его уродливая башка на неестественно длинной шее закрутилась, выискивая что-то. Глаза забегали, завращались, фиксируя угрозу, которую не видели ни кот, ни домовой. Из глотки твари вырвался булькающий всхлип.

Внезапно чудище резко подпрыгнуло, развернулось прямо в воздухе и рвануло к выходу из комнаты.

Движение было настолько быстрым, что массивное тело почти смазалось в воздухе, превратившись в серую тень. Конечности замелькали с пугающей частотой, дробно цокая когтями. Гера лишь рот раскрыл, провожая взглядом этот безумный, ни на что не похожий спринт.

В прихожей что-то с грохотом рухнуло — кажется, подставка для обуви свалилась на пол. А следом, со звуком, похожим на выстрел, хлопнула дверь туалета. Удар был такой силы, что звякнула посуда в серванте, а стены вздрогнули.

Наступила тишина. Тягучая, как свежий гречишный мёд.

Кузьма не бросился в погоню. Он медленно выдохнул и уселся на задние лапы, обвив бока хвостом. В его позе читались усталость и странное, холодное безразличие к произошедшему. Словно он ждал именно такой развязки.

– Сбежал, паскуда, – произнёс кот. Голос его звучал ровно, без удивления, лишь с заметной ноткой брезгливости. – Нырнул, гадёныш, в канализацию. Чуешь, Герасим, как вонью потянуло? Получается, что он благополучно смылся отсюда, кусок говна!

Он помолчал, дёрнул ухом, а затем вдруг фыркнул, и в его жёлто-зелёных глазах мелькнула искра привычного цинизма:

– Забавно звучит, не находишь? «Смылся кусок говна». Вот я жгу! Сам себе поражаюсь.

Гера не оценил шутки. Он всё ещё не мог прийти в себя – удивлённо таращил глаза и разевал рот. Одним словом – выглядел и чувствовал себя крайне растерянно.

– Да как же? – пробормотал он, переводя взгляд с кота на дверь ведущую из комнаты. – Он что, прямо в унитаз прыгнул? В трубу? Кузьма, ты головой подумай! Он же большой! И весит, поди, немало. Не пролезет он. Трубы у нас узкие, с изгибами. Застрянет он там, как пробка!

Кот повернул голову и посмотрел на Герасима с искренним, преувеличенным удивлением.

– Ты серьёзно, старый? – протянул он, прищурившись. – Ты же пролазишь в щель между шкафом и стеной? И за холодильник свободно шастаешь, где зазор толщиной в палец? Я сам видел, как ты в вентиляцию просачивался, будто ты дым папиросный, а не мужчина в полном рассвете сил.

– Так то я! – возмутился Гера, делая обиженное выражение на своём лице. – А это мой родной дом, где каждая щель для меня – потайная дверь и доступная лазейка. Я при желании и за плинтусом схоронюсь, не поморщусь.

– А эта мерзкая гадина у нас что-то типа болотника, – отрезал Кузьма, возвращаясь к вылизыванию свалявшейся шерсти на одной из лап. Его тон стал деловым, лекторским. – Так сошлись звёзды, что пришлось нам с тобой познакомиться с тварью текучей, аморфной. Ему вода — что тебе дорога. Любая вода. Болото, лужа, канализационная труба — всё едино. Он по воде где хочет, там и пройдёт. Форма для него — условность. Сжался, растёкся жижей и протёк. Сейчас уже, поди, в городском коллекторе кролем плавает.

– Болотник? – Гера почесал затылок, нахмурив седые брови. Память, хранившая предания предков, молчала. – Вон оно как. Не встречал я таких. И от стариков слышать не доводилось. В наших краях болотники не водятся. У нас лешие, водяные, кикиморы, шишиги... а это что за напасть? Откуда взялся?

– Не слышал – потому как пришлый он, – Кузьма задумчиво уставился на свою переднюю лапу. – Не из нашего он мира. Из-за Грани приполз. Точнее приплыл. Слышал я, что таких там, в жутких маревых трясинах, хоть пруд пруди. Вот только как он пройти сюда смог? Да ещё и обернуться человеком на такой долгий срок. Силён, падла, тут не поспоришь.

– А он из ванной не вылазил, паразит, – пожаловался домовой. – По сто раз на дню душ принимал. Я, грешным делом, счётчики водные даже скручивать взялся, так как с таким расходом воды мы с Катей по миру бы пошли в скором времени.

Гера тяжело вздохнул. Старые проблемы сейчас казались сущими пустяками по сравнению с новой бедой. Подумать страшно – тварь, способная протечь в любую щель, где есть хоть немного воды. Это всё меняло. Дом, который годами был крепостью, вдруг показался уязвимым. Водопровод, канализация, даже малейшая протечка от соседей — всё это теперь могло стать открытой дверью для страшного и безжалостного врага.

– Дела-а... – протянул домовой, подходя к луже чего-то вязкого и очень противного на вид, оставшейся после монстра. Он брезгливо ткнул в неё носком лаптя. – Так как же теперь получается – избавились мы от супостата или нет? Может, сбежал он — и концы в воду?

Но в его голосе слышалось не столько облегчение, сколько немалое сомнение. Слишком просто всё. Слишком легко закончилось. Тварь, грозившая сожрать хозяйку и, по возможности, максимально навредить всем жителям квартиры, вдруг взяла и сбежала в унитаз, стоило коту показать когти? Не верилось в это. Чувствовался во всём этом явный подвох.

Кузьма так и не ответил. Он вдруг перестал умываться и замер, глядя в сторону прихожей. Его уши развернулись вперёд, улавливая малейший звук. В глазах мелькнула тень тревоги, но он тут же спрятал её за привычной маской безразличия. Однако от домового не укрылось, как хвост кота нервно дёрнулся, ударив по полу.

Молчание затягивалось, становясь всё более тягучим и пугающим. Гера ощутил неприятный зуд где-то чуть ниже спины. А по спине у него забегали мурашки.

– Кузьма? – тихо позвал он. – Ты чего молчишь?

Кот медленно повернул голову. В его взгляде читалась усталость и что-то ещё. Возможно, раздражение.

– Я всё рассказал, Герасим, – произнёс он негромко. – Болотник сбежал. Но твари, подобные ему, никогда не уходят далеко от кормушки. Если связь не разорвана, он обязательно вернётся. А связь... она рвётся не бегством твари, а только волей человека.

Гера сглотнул комок в горле. Слова кота прозвучали как приговор. Суровый и окончательный. Вадим сбежал, но Катя всё ещё с ним связана. И пока она верит, что он вернётся, пока ждёт — дверь в дом для болотника остаётся приоткрытой.

Домовой собрал всё своё мужество. Страх никуда не делся, но долг требовал действовать. Он поправил пояс, глубоко вздохнул и решительно шагнул в коридор.

– Ладно, – буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Проверю. Вдруг он всё ещё там. Застрял в трубе при попытке смыться или просто затаился в надежде обмануть нашу бдительность и потом напасть внезапно, ударив в спину.

Гера подошёл к двери туалета, замер, прислушиваясь. Сердце колотилось как бешеное. Домовой знал: за этой дверью может быть пустота. А может, и ловушка. Но отступать он не собирался.

***

Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Стоило Гере приоткрыть дверь, как светильник под потолком вспыхнул сам собой — дом, чувствуя напряжение хозяина, поспешил разогнать тени.

Домовой сунул голову в узкий зазор, опасливо косясь по углам. Никого. Кафель блестел стерильной чистотой, воздух пах цветочным освежителем. Вот только сквозь этот бытовой аромат пробивался слабый, тошнотворный душок гниющих водорослей. Гера протиснулся внутрь, подошёл к унитазу с поднятой крышкой и замер. Сердце предательски ёкнуло. Он склонился над чёрным зевом слива, вцепившись пальцами в холодный фаянс, и заглянул внутрь.

Невольно поёжился. На мгновение воображение, подогретое страхом, нарисовало картину: как из глубины, булькая и чавкая, всплывает мерзкая пучеглазая морда болотника. Пасть расползается в хищной ухмылке, острые хитиновые шипы конечностей тянутся к горлу… Гера даже отшатнулся, судорожно сглотнув. А следом пришла мысль ещё хуже: что будет, если эта рожа появится в тот момент, когда Катя, ничего не подозревая, решит воспользоваться туалетом? Домовой весь скривился, словно от зубной боли. Нет. Этого он допустить не может!

Внутри никого не было. Только на дне плескался небольшой слой воды, едва заметно колыхавшийся, словно в такт чьему-то дыханию. Её поверхность была затянута тонкой радужной плёнкой. Маслянистая, густая, она не растекалась, а собиралась в причудливые узоры. Гера ткнул в неё пальцем — плёнка противно облепила кожу. Гнилью запахло ещё сильнее.

– Вот ведь напасть какая! – пробормотал домовой, стряхивая слизь. – И здесь наследил, гад ползучий.

Он зло сплюнул в унитаз и с силой нажал на рычаг слива. Вода зашумела, закручиваясь в воронку. Плёнка дёрнулась, словно живая, попыталась уцепиться за края, но поток оказался сильнее. С хлюпаньем и бульканьем мерзость унесло в трубы. Гера проводил её взглядом, прислушиваясь. Казалось, из глубины канализации донёсся тихий, издевательский смешок.

Гера мрачнел с каждой секундой. Злость, горячая и бессильная, поднималась изнутри, обжигая грудь. Он злился на себя. Злился на Кузьму. Зачем они тянули время? Зачем осторожничали и вели эти дурацкие разговоры? Надо было напасть сразу, сообща, пока тварь не опомнилась. Шанс у них был. А теперь? Теперь болотник на свободе. Он знает дом, знает Катю, знает их слабости. Никаких сомнений нет – он обязательно вернётся.

– Ходи теперь и оглядывайся, – прошипел Гера, вытирая руки о рубаху. – Каждую щель проверяй. Воду из крана нюхай. Тьфу!

В этот момент в прихожей раздался звонок.

Гера чуть не подпрыгнул от неожиданности. Сердце старого домового рухнуло в пятки. Во-первых, звук был внезапным, резким, словно выстрел в тишине. А во-вторых… во-вторых, домовой ничего не почувствовал.

Ни того, кто подошёл к двери и встал на коврик, протянул руку и нажал на кнопку звонка. Ни его шагов, дыхания, колебания воздуха. Для Геры, чьё сознание было слито с домом воедино, это было невозможно. Он всегда знал, кто стоит за дверью, ещё до того, как гость начинал стучать или терзать звонок. Это было базовое чувство, как осязание или слух. А сейчас — пустота. Маленькая белая коробочка над дверью противно тренькала, но за дверью в этот момент никого не было.

Звонок повторился настойчивее. Гера пулей выскочил из туалета, едва не поскользнувшись на влажном и грязном полу, и оказался в шаге от входной двери.

Он попытался «посмотреть» сквозь преграду. Обычно это давало вполне чёткую картину гостя, включая понимание того, с какими намерениями тот пришёл. Сейчас же взор домового уткнулся в вязкую пелену, странно пульсирующую за дверью. Смутное, размытое пятно, без каких-либо деталей. Да ещё и полностью лишённое эмоций. Только контур, габаритами напоминающий фигуру человека.

Гера отпрянул, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Сначала мелькнула странная мысль: может, это болотник? Вернул себе облик Вадима и теперь так хитро пытается вернуться, чтобы закончить то, что сам же внезапно и прервал? Но домовой тут же отбросил эту мысль, посчитав её глупой. К тому же болотник пахнет тиной и гнилью, его магия груба и топорна. Он не смог бы так ловко скрыться от Геры.

«Сильная нечисть», – пришлось признать очевидное Гере.

Немногие способны обмануть хозяина, находясь под крышей его собственного дома. Очень немногие. Только те, кто значительно старше и сильнее.

Гера похолодел. Руки задрожали, колени стали ватными. Он сделал пару шагов вглубь прихожей, инстинктивно ища защиту в тенях, и негромко, но вполне отчётливо позвал, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг:

— Кузьма!

В ответ — лишь пугающая тишина.

Звонок затрезвонил снова — уже более требовательно, с нажимом. Кнопку держали долго, не отпуская.

– Кузьма-а! – прошипел Гера, заглядывая в комнату. – Кыс-кыс-кыс… Чёрт бы тебя побрал, где ты?!

Кота нигде не было. И это напугало домового ещё больше.

И тут из-за двери донёсся голос. Звонкий, мелодичный, приятно-бархатный. Женский. Голос, который показался Герасиму смутно знакомым. Будто он слышал его когда-то, очень и очень давно. Когда мир вокруг был совсем другим и он, как бы странно и фантастически это ни звучало, был ещё ребёнком.

– Открывай, хозяин. Я знаю, что ты дома.

Голос проник сквозь все преграды, обволакивая тёплой пеленой, под которой чувствовалась холодная, твёрдая сталь.

Звонок снова пронзительно зазвенел. Его длинная, монотонная трель безжалостно проникала в голову, вызывая раздражение. Звук был настолько невыносимым, что хотелось заткнуть уши.

– Не заставляй меня входить в твой дом без разрешения, – продолжила незнакомка, и в её тоне зазвучали нотки холодной угрозы. – Ты достаточно умён, чтобы понять: я легко могу это сделать сама, без твоей помощи. Но давай не будем нарушать правила и традиции. Гостеприимство — священный закон даже для таких странников, как я.

И следом, неожиданно и громко, в металлическую дверь ударили. Не кулаком — чем-то более твёрдым и тяжёлым, от чего полотно дрогнуло, загудело. Удар был точным, выверенным, демонстрирующим силу, которую гостья пока сдерживала.

Гера дёрнулся. В голове у него, и без того затуманенной страхом, всё окончательно смешалось. Мысли заметались, не давая сосредоточиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. А хуже всего было то, что он чувствовал себя преданным и брошенным.

Кузьма исчез.

Не просто спрятался, не затаился в тени. Кот растворился. Гера больше не ощущал его присутствия. Ни тепла, ни дыхания, ни магического следа. Только пустота. Словно чёрный наглец никогда и не переступал порог этого дома.

«Сбежал? Предал? Или с ним что-то случилось?» – мелькнула паническая мысль, но быстро ушла. Сейчас это не имело значения. Важно было лишь то, что Гера остался один на один со всеми так внезапно навалившимися проблемами.

Повторный удар. Сильнее чем предыдущий. Настолько мощный, что пыль с косяка осыпалась на пол тонкой серой взвесью.

– Никого нет дома! – вдруг выпалил Гера, и голос у него внезапно сорвался.

Слова вылетели сами собой, глупые, детские, рождённые чистой паникой. Гера тут же прикусил язык, понимая, как нелепо это звучит. Домовой, дух-хранитель, прячется за дверью и лепечет отговорки, словно пойманный за постыдным занятием школьник. Стыд обжёг щёки, однако отступать было уже поздно.

За дверью рассмеялись.

Смех был невероятным. Мелодичным, звонким, переливающимся, словно хрустальные колокольчики на ветру. Но в этой музыке не было ни капли человеческого тепла. Она резала слух своей идеальностью, своей чужеродностью. Человек так смеяться не мог бы — в этом смехе звучала древняя, хищная радость существа, для которого страх домового был лишь игрой.

– Ты забавный, – протянула незнакомка, и в её голосе вновь зазвучала бархатная насмешка. – Ну же, открывай скорее. Хватит прятаться. Я даю слово.

Воздух за дверью вдруг сгустился, стал вязким и тяжёлым. Слова гостьи обрели вес, материальность. Они сплетались в узор, который Гера почувствовал нутром.

– Я клянусь: ни действием, ни словом, ни помыслом не нанесу вреда сему жилищу и всем, кто ныне пребывает под его крышей. Да будет так.

Клятва ударила в порог невидимой волной. Магия скрепила обещание, вплетая его в ткань реальности. Гера замер, прислушиваясь к отзвукам. Клятва была чистой, нерушимой. Никаких двойных смыслов, никаких ловушек. Существо за дверью связало себя словом так крепко, что нарушить его означало бы потерять силу, а может, и собственную суть. Для существа такого уровня это было неприемлемо.

Гера застыл в нерешительности, лихорадочно взвешивая шансы. Клятва могла и в будущем защитить дом и Катю. Это был козырь, который менял многое. Гостья могла бы ворваться силой и учинить в доме всё, что посчитала бы нужным. Домовой ничем бы не смог ей помешать. Но она выбрала путь договора. Она уважала правила. И это давало шанс на благополучный исход.

– Не заставляй меня пожалеть о данном тебе слове, – голос гостьи стал жёстче. – Ещё секунда — и моё терпение лопнет. Я начну злиться.

Угроза прозвучала весомо. Гера понял: время вышло. Гостья дала ему шанс сохранить лицо, но её терпение на исходе. Нерешительность и тем более сопротивление теперь означали бы не просто глупость, а самоубийство.

Гера взмахнул рукой, вкладывая в жест часть своей силы. Стальной язычок замка с тихим щелчком втянулся в железное нутро, повинуясь воле хозяина. Оковы пали. Дверь медленно и бесшумно приоткрылась, впуская в прихожую полоску тусклого жёлтого света из подъезда.

Незнакомка переступила порог легко, словно танцуя. Ни скрипа половиц, ни шороха ткани — лишь едва уловимое движение воздуха, принёсшее в прихожую запах грозы и полыни. Её плащ, сотканный из живого сумрака, колыхнулся, и в этом движении Гере почудилось нечто невозможное: за спиной гостьи на миг проступили, дрогнули и растаяли очертания огромных перепончатых крыльев. Видение исчезло так быстро, что домовой не успел даже моргнуть. Непонимание, страх и некоторое восхищение нахлынули на несчастного старика, пошатнув его и без того сильно потрёпанное всем происходящим психическое здоровье.

– Милая квартирка, – протянула незнакомка, закрывая за собой дверь лёгким касанием ладони. Замок послушно щёлкнул, будто признавая в ней хозяйку.

Гостья обернулась и посмотрела на Геру. Её взгляд скользнул сверху вниз — без высокомерия, но с той спокойной, абсолютной уверенностью, которая свойственна существу, привыкшему доминировать. В её больших и красивых глазах плясали весёлые искорки, но за ними скрывалась бездна силы, от которой у домового перехватило дыхание.

Не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения, она прошла в комнату. Двигалась женщина плавно, текуче, обходя мебель с такой точностью, словно знала расположение каждого предмета наизусть.

Домовой засеменил следом, внезапно почувствовав себя гостем в собственном доме. Кулаки у него невольно сжались, но он не мог и подумать о том, чтобы хоть как-то перечить гостье. Пришло понимание, что принесённая клятва хоть и защищает жилище, но не может успокоить его инстинкты.

Гостья опустилась на диван. Не просто села — устроилась с полным комфортом. Откинулась на спинку, закинула ногу на ногу, расправила складки плаща с грацией хищницы, занявшей лучшую точку для наблюдения. Вся её поза, расслабленная и в то же время властная, говорила о том, что она пришла по делу и уходить так просто, не получив желаемого, не собирается.

Гера замер в дверном проёме. Страх всё ещё сжимал ему горло, но долг хранителя требовал действий. Нельзя позволять чужаку хозяйничать, даже если он дал обещание не навредить.

– Кто ты и что тебе надо? – выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось хрипло, с неуместным сейчас вызовом, который тут же потонул в давящей тишине комнаты. Гера скомкано добавил: – Ты всё же в моём доме. Так что говори.

Незнакомка повернула голову, и её взгляд вновь встретился с глазами домового. Тот лихорадочно перебирал в памяти образы всех духов, ведьм и сумрачных тварей, с которыми так или иначе сталкивался за века. Ничего. Лицо гостьи не вызывало никаких ассоциаций. Высокие, точёные скулы, чуть заострённые уши, выступающие из-под прядей волос цвета воронова крыла. Кожа гладкая, с лёгким перламутровым отливом, словно светилась изнутри. Хрупкая, почти человеческая красота, обманчивая и опасная.

Но голос… Голос царапал память, словно мелодия, которую слышал во сне и почти забыл при пробуждении. В нём звучали нотки, от которых нутро домового сжималось в смутном предчувствии. Где-то он уже слышал этот тембр. Этот бархат со сталью, эту вибрирующую силу. Но где? В шёпоте ветра? В рычании зверя?

Мысли мелькнули и пропали, не успев оформиться. Гера тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Незнакомка улыбнулась.

Уголки её губ дрогнули и поползли в стороны, растягиваясь в широкой улыбке, слишком холодной и самоуверенной для такой хрупкой с виду женщины. Обнажился ряд идеально ровных, ослепительно белых зубов, среди которых блеснули чуть удлинённые, острые клыки. Улыбка вышла хищной, плотоядной. В ней не было тепла, лишь обещание игры, в которой правила диктует она.

Глаза гостьи, цвета утреннего моря — светлые, прозрачные, с золотистым ободком вокруг зрачка, — сузились. В глубине радужки плясали весёлые, озорные искорки, но за этой игрой скрывалась холодная, расчётливая внимательность. Так смотрит кошка на мышку, решая: нанести последний удар или позволить ей побегать ещё немного.

– Я понимаю, что ты имеешь полное право задавать вопросы, – произнесла Эвва. – В конце концов, это я пришла к тебе, нарушив твой покой. Но давай договоримся: я не стану выкладывать все свои секреты. Скажу лишь то, что важно сейчас. Зовут меня Эвва. И я, как уже клялась, никому здесь не причиню вреда. Ни тебе, ни дому, ни человеку, что в этом доме живёт.

Она сделала паузу, обведя комнату строгим взглядом. Её ноздри едва заметно дрогнули, словно она принюхивалась к невидимым следам.

– Я пришла, потому что ищу кое-кого. Знаю наверняка, что он был здесь. И вижу, – уголки её губ дрогнули в усмешке, – что этот прохвост, как обычно, сильно наследил. Он вляпался в неприятности. Всё как обычно. Он в своём репертуаре.

«Это про кого она сейчас? Неужели про болотника?» – мысль пронзила сознание, заставив сердце ёкнуть. Растерянность смешалась с новой волной подозрений. Друг она для этой твари или враг? Если друг, то клятва может оказаться ловушкой. Если враг… то почему она говорит о монстре с такой снисходительной досадой, словно о нашкодившем ребёнке?

Взгляд домового непроизвольно пробежал по помещению, профессионально быстро выхватывая детали, которые нарушали гармонию жилища. Глаз резало всё. В центре комнаты подсыхала лужа чёрной слизи, покрытая радужной, маслянистой плёнкой. От неё слабо, но всё же ощутимо тянуло тухлой рыбой и болотной гнилью. Рядом валялись остатки бутерброда — раздавленный хлеб, из которого сочился майонез, куски колбасы, прилипшие к ламинату. Грязь, бардак и чужеродность.

Но больше всего бесила спальня. Дверь туда была приоткрыта, и Гера видел разбросанные по полу вещи, смятую, влажную постель. Простынь на ней сбилась комом, одеяло свисало до пола, а подушка хранила вмятину от тяжёлой, мокрой головы. Как Катя могла терпеть всё это?

Домовой сдержал рвущуюся наружу злость, борясь с желанием немедленно броситься наводить порядок. Сейчас не время. Он перевёл взгляд на Эвву, которая сидела расслабленно, словно не замечая всей этой разрухи, и ждала ответа.

– Он сбежал, – выпалил Гера, решив, что честность — лучшая тактика. Если она враг, то и так всё узнает. А если союзник… – Напачкал в доме, перепугал всех до полусмерти и удрал. В канализацию. Смылся через унитаз, как последняя крыса.

На безупречно красивом лице гостьи отразилось искреннее удивление. Брови взлетели вверх, глаза расширились. А затем её губы растянулись в улыбке — широкой и полной неподдельного веселья. Она рассмеялась, и смех этот звенел хрусталём, разбивая остатки напряжения.

– В канализацию? – переспросила она, смахивая невидимую слезинку с уголка глаза. – Ох, Хозяин, насмешил! Вряд ли бы он сумел проделать подобное. Видимо, ты просто не знаешь, с кем имеешь дело. Тормаш, как и большинство ему подобных, смерть как не любит воду. В любом её проявлении. Дождь, роса, лужа — всё это вызывает у него приступы паники и отвращения. А уж канализационные стоки… – Эвва поморщилась, словно сама почувствовала запах. – Он не полезет туда ни при каких условиях. Скорее позволит себя четвертовать, чем сунет лапу в эту жижу. Так что твой беглец — точно не Тормаш.

Гера захлопал глазами, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Мысли путались, натыкаясь друг на друга. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но Эвва опередила его. Её лицо вдруг стало строгим, маска веселья сползла, уступив место холодной, требовательной серьёзности. Лишь в глубине глаз продолжали плескаться смешинки.

– Ты мне не представился, Хозяин, – произнесла она чётко, чеканя каждое слово. – В то время как я назвала тебе своё имя и дала клятву. Это, насколько мне известно, нарушает этикет. В нашем мире имена имеют вес, а вежливость — залог выживания. Назовись.

Гера почувствовал себя пристыженным школьником. В суматохе страха и подозрений он совсем забыл о правилах приличия, которые сам же всегда требовал от других. Вот до чего довели, ироды – он, Дух дома, ведёт себя как неотёсанный чурбан.

– Герасим я, – промямлил он, опуская взгляд и теребя край залатанной рубахи. Голос прозвучал тихо, неуверенно. – Домовой этого дома.

– Чудесно, Герасим, – кивнула Эвва, и в её тоне вновь послышалась мягкость. – Приятно познакомиться. А теперь, чтобы окончательно прояснить ситуацию и прекратить этот цирк с догадками, слушай внимательно.

Она подалась вперёд, и воздух вокруг неё сгустился, наполняясь статикой. Взгляд Эввы стал пронзительным, пригвождая домового к месту.

– Я ищу своего знакомого. Его зовут Тормаш. И он пришёл в этот мир, скрывая свою суть под чужой личиной. В образе большого и наглого чёрного кота.

Слова повисли в тишине.

Гера замер. Затем осторожно спросил:

– Ты ищешь Кузьму?

– Кузьма? – переспросила Эвва, и в её голосе скользнула тень удивления. Брови дрогнули, уголки губ изогнулись в лёгкой, почти неуловимой усмешке. – Он так тебе представился?

– Других котов у нас отродясь не водилось, – пробормотал Гера, чувствуя себя неловко под её пронзительным взглядом. Подозрение, липкое и назойливое, вновь шевельнулось в груди. – И он ничего не говорил о тебе. Ни слова. Вы точно с ним друзья? Или ты просто ищешь повод, чтобы до него добраться?

Эвва медленно покачала головой. Её глаза потемнели, став похожими на глубину океана перед штормом.

– Я не сказала, что он мне друг, Герасим. Дружба — понятие слишком… человеческое. Но если тебя это волнует, то знай: я не собираюсь причинять ему вред. Если, конечно, он сам не начнёт делать глупости. А он, поверь мне, мастер на глупости.

Она сделала паузу, и в воздухе повисло напряжение.

– Просто он кое-что взял у меня. Нечто важное. И забыл вернуть. Или сделал вид, что забыл. Я здесь, чтобы напомнить ему: брать чужое — нехорошо. Особенно когда это чужое может спасти или погубить не одну жизнь. Долги нужно возвращать, Герасим. Ты ли этого не знаешь?

Гера сглотнул. Слова Эввы звучали весомо, но в них сквозила не только угроза, но и странная, скрытая тревога.

Взял что-то важное… Что мог взять наглый, вечно голодный кот у существа такой силы? Артефакт? Тайну? Или что-то ещё? Если это нечто материальное, то как он – обычный с виду кот, умудрился это унести?

– А правда, что Кузьма… то есть Тормаш… Хранитель призрачных границ? – спросил Гера, немного опасаясь разочароваться. Легенды о Хранителях были основой его мира, и мысль о том, что один из них жил у него под боком, ел кошачий корм из миски и матерился как сапожник, казалась кощунственной.

Эвва усмехнулась, но в улыбке не было веселья. Лишь горечь и тень давней усталости.

– Был, – произнесла она тихо, но чётко. – Давно. В те времена, когда границы были тонки, а стражи помнили свой долг и не помышляли о собственных интересах. Сейчас у него совершенно другие заботы, никак не связанные с Приграничьем. Куда более личные, я бы сказала, приземлённые. Он выбрал свой путь, и этот путь привёл его сюда. К людям. К этому дому. И пусть он будет Кузьма, раз уж он так захотел. Ты привык, а мне… мне всё едино. Имя – это лишь маска, которая не меняет сути.

Она помолчала, обвела комнату рукой, и её взгляд вновь стал острым, оценивающим.

– Так что у вас здесь приключилось? И куда запропастился наш с тобой общий знакомый с дурацким, никак не подходящим ему именем? Рассказывай, Герасим. Без утайки.

Гера вздохнул, собираясь с мыслями. Ему нужно было выложить всё, но при этом сохранить собственную репутацию. Нельзя было показать себя беспомощным стариком, утратившим хватку и прозевавшим беду. Он — хранитель дома, и он должен выглядеть достойно.

Гера выпрямился, поправил залатанную рубаху и начал рассказ. Он говорил убедительно, вкладывая в слова всю свою боль и заботу. Описал Катю — бедную, обманутую, беззащитную девчонку, за которой он столько лет присматривал по-отцовски, чутко и бережно. Подчеркнул, как старался уберечь её от бед, как наводил уют и отгонял дурные сны. Но против морока, наведённого искусной тварью, даже его силы оказались недостаточны.

Гера намекнул, что Вадим ему сразу не понравился. Что с первого дня в душе домового копошился червячок сомнений. Что чуял он неладное, фальшь в улыбке, холод в глазах. Вот только вывести скрытного подонка на чистую воду никак не удавалось — тот умело прятался за маской человека и любовью хозяйки. Гера чуть приукрасил свои подозрения, добавив себе проницательности, но в главном не солгал: он действительно чувствовал нечто неправильное, просто не мог пробиться через пелену, застилавшую Кате разум.

А потом появился кот. Чёрный, наглый, с когтями, от которых веяло древней силой. Кузьма с ходу, без лишних церемоний, предпринял самые радикальные меры. Раскрыл обман, загнал болотника в угол, заставив того сбросить личину. Это привело к открытому столкновению. Битва была жестокой, дом стонал, стены дрожали. Итог — бардак и разруха, которую уважаемая госпожа Эвва может наблюдать собственными глазами.

– Болотник, тварь такая, сбежал, – закончил Гера, тяжело дыша. – Смылся в канализацию, оставив после себя грязь и вонь. Но беда в том, что угроза осталась. Он вернётся. Я чую. А Кузьма… Кузьма просто исчез. Растворился, словно его и не было. Бросил меня, старого дурака, в одно лицо разбираться с этим ворохом проблем. Хранитель, называется…

Под конец своего «эссе» Гера для большего эффекта хотел было пустить слезу. В голосе задрожали жалобные нотки, глаза увлажнились. Но он вовремя остановился, уловив, как резко поменялось настроение гостьи.

С лица Эввы в одно мгновение ушла вся весёлость. Насмешка испарилась, сменившись ледяной, пугающей серьёзностью. Её глаза, и без того светлые, стали пронзительно-синими, почти фиолетовыми по краям радужки. В них полыхнул призрачный огонь, от которого воздух в комнате резко похолодел. Дыхание Геры превратилось в пар. Тени в углах сгустились, задрожали, повинуясь всплеску её эмоций.

Гера замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Театральность выветрилась из головы, оставив лишь голый страх. Он понял: сказал что-то не то. Или, наоборот, то, что Эвва боялась услышать.

– Болотник, значит? – произнесла она негромко. Голос стал жёстким, металлическим, лишённым всяких эмоций. – Хитрая и опасная нечисть. Живучая, как плесень, и коварная, как трясина. Зачем Тормаш полез с ним в драку? Он же знает правила. Догадывается, чем это ему может грозить.

– А я не знаю, – признался Гера, разводя руками. И тут же до него дошло: вопрос был риторическим. Эвва не ждала ответа. Она думала вслух, сопоставляя факты, и выводы её явно не радовали.

– Неужели всё зашло настолько далеко? – продолжила она, и в её тоне зазвучала тревога, смешанная с гневом. – Чтобы тварь, обитающая в Приграничных топях, смогла безнаказанно проникнуть в Явь? Болотники не ходят через границы сами по себе. Им нужен проводник. Или брешь.

Она встала с дивана. Движение было резким, хищным. Плащ колыхнулся, отбрасывая на стены причудливые тени. Эвва сделала шаг к Гере, и домовой невольно попятился, чувствуя давление её ауры.

– Или ему всё-таки удалось найти тот призрачный портал? – её глаза сузились, превратившись в щёлочки. – Тот самый, о котором шептались в Совете? Тормаш всегда был любопытен. Всегда лез туда, куда запрещено. И если он нашёл проход… если при переходе был неосторожен, оставил след… то нечисть могла просочиться по его пятам.

Эвва замерла, глядя куда-то сквозь Геру, сквозь стены, в невидимую даль. Её губы сжались в тонкую линию.

– И вся эта суета в доме, вся эта возня и неоправданный риск… лишь для того, чтобы подтереть за собой следы? Чтобы скрыть свою ошибку?

Она перевела взгляд на домового, и в этом взгляде плескалась целая буря эмоций — ярость, разочарование и даже страх. Гера ощутил себя песчинкой перед ураганом.

– Если это так, Герасим, то Кузьма не просто влип, – произнесла Эвва, и её голос стал ледяным, лишённым всяких эмоций. – Он нарушил Главный Закон. Он привёл чуму в мир людей. И если Совет узнает… его не просто лишат силы. Его в порошок сотрут.

Она сделала шаг к домовому, и воздух вокруг неё сгустился, потемнел.

– А этот дом… он станет эпицентром взрыва гнева Вершителей. Потому что болотник — лишь первая ласточка. За ним придут другие. Более древние и голодные. Твой дом, да и весь этот город превратятся в сафари для беспощадных хищников. Чтобы остановить их, прибегнут к самым крайним мерам – вас всех просто-напросто уничтожат. Вершители не станут разбираться, кто есть кто. Они ликвидируют очаг заражения.

– Но при чём здесь мой дом?! – жалобно простонал Гера, чувствуя, как колени подкашиваются. Он сложил руки в молитвенном жесте, прижимая узловатые пальцы к груди. – За что нам такая кара? У нас здесь всегда всё спокойно было! В доме двадцать квартир и целых трое домовых! Мы чётко следим за порядком, делим этажи, ведём учёт и перекличку! У нас ни аварий серьёзных, ни пожаров, ни убийств кровавых никогда не случалось. Трубы целы, проводка не искрит, крыша не течёт. Жильцы сыты, спокойны, почти не употребляют. Всегда всё чинно, благородно, по совести! За что же нас под нож?

Голос домового дрожал, срываясь на всхлипы. В его словах звучала не только мольба, но и горечь несправедливости. Он, хранитель, всю жизнь служил верой и правдой, а теперь всё его хозяйство, его дом, его труд — всё должно сгореть из-за ошибки чужака, которого он даже не звал и который прожил с ним под одной крышей всего сутки?

Эвва ничего не ответила. Она стояла неподвижно, устремив взгляд в пустоту, занятая собственными мыслями.

Гера, не выдержав тишины, заговорил снова, пытаясь привести самые важные, по его мнению, аргументы:

– А кота мы найдём! Поймаем, скрутим, никуда он не денется! Я все проходы запру, полы подниму, вентиляцию вскрою! Если потребуется – помощь позову. Мы всем миром, как говорится, навалимся, достанем этого прохвоста и заставим всё исправить! Он же не совсем скотина бесчувственная, он поймёт!

– Помолчи, – холодно оборвала словесное недержание домового Эвва.

У Геры перехватило дыхание. Воздух дрогнул, невидимая сила мягко, но непреклонно надавила на плечи домового, заставляя того замолчать.

– Ты мне мешаешь своей трескотнёй. Мне нужно подумать, а ты шумишь, как базарная торговка. Так что сделай милость – заткнись!

Гера кивнул, судорожно сглотнув, и прикрыл рот ладонью. В его расширенных от страха глазах плескались боль и отчаяние. Он стоял, ссутулившись, вжав голову в плечи, словно ожидая удара. Казалось, он уже приготовился к самому худшему. К тому, что эта страшная гостья сейчас вынесет приговор, и дом будет обречён.

Тишина затянулась. Слышно было лишь тиканье часов да гулкое биение сердца Геры где-то в горле. Эвва стояла, закрыв глаза, и морщинка напряжения залегла между её бровей. Казалось, она слушает шёпот самого мироздания, ищет лазейку в суровых законах, написанных так давно, что те уже успели потерять часть своей силы.

Наконец она выдохнула. Плечи расслабились, маска ледяного спокойствия треснула, уступив место решимости. Эвва открыла глаза и села обратно на диван. Движение было плавным, в нём чувствовалась свобода и новая энергия. Она положила ногу на ногу, расправила складки плаща и с нескрываемым, острым интересом уставилась на домового.

Взгляд её был тяжёлым, пронзительным. Он сканировал Геру, и тот чувствовал себя под этим взглядом голым и беззащитным. Он едва смел дышать, боясь спугнуть хрупкую надежду, зародившуюся в лице гостьи.

– Ответь мне на несколько вопросов, Герасим, – произнесла Эвва. Голос её стал тише, но от этого лишь весомее. – И отвечай честно. От этого зависит многое.

Домовой кивнул.

– Как сильно ты привязан к молодой особе, которая живёт в этой квартире и которую ты назвал Катей? Она для тебя просто очередная хозяйка или ты испытываешь к ней нечто большее?

Домовой опешил. Вопрос застал его врасплох. Он ожидал допроса о коте, о портале, о болотнике. Но не о Кате. Несколько секунд он молча хлопал ресницами, не понимая, к чему клонит гостья. А затем слова хлынули сами собой, быстро, сбивчиво, словно он боялся, что ему снова заткнут рот, не позволив сказать главное.

– Так это… я её с детства знаю! – выпалил Гера, и голос его потеплел, наполнился гордостью и нежностью. – Она ещё вот такой была, – он показал рукой рост от пола, – когда в гости к бабке своей прибегала. Смеялась звонко, играла в игры забавные, печеньки мне на подоконнике оставляла. Я радовался всегда – чистая душа растёт, светлая.

Гера перевёл дух, глаза его заблестели.

– До неё здесь бабушка её жила, Матрёна Филипповна. Царство ей небесное. Милейший человек был. Строгая, но справедливая. Дом любила, порядок чтила и меня уважала. Хотя из тех была, что идейные и всю жизнь в силу партии верили, а не в бога и чёрта. Всегда кашу с маслом в угол ставила, спасибо говорила. Померла она в возрасте восьмидесяти лет, тихо, можно сказать, во сне. Но всё то время, что болела, внучка её, Катя, от неё не отходила. Ни на шаг. Учёбу бросила, работу на полставки взяла, чтобы дома быть. Ухаживала, кормила с ложечки, ночи не спала. Себя не жалела, всё для бабки. Ни разу не пожаловалась, ни разу голоса не повысила. Только любовь и терпение.

Домовой замолчал на миг, сглатывая комок в горле.

– Вот после смерти Матрёны Филипповны Катя сюда и въехала. Наследство приняла, осталась жить на постоянной основе. Не продала квартиру, не сдала чужим. Катя, как и её бабка, – такая же заботливая, такая же домовитая. Цветы поливает, пыль вытирает, кота вот приютила, хоть и наглец он… Она не просто хозяйка, госпожа Эвва. Она… она родная. Кровь и душа этой квартиры.

Эвва слушала внимательно, не перебивая. В её глазах цвета утреннего моря мелькнуло что-то мягкое, почти человеческое. Уважение. Она кивнула, давая понять, что услышала.

– То есть ты, Герасим, готов жизнью своей рискнуть, чтобы уберечь этого человека от грозящей ей беды? – переспросила она, чеканя каждое слово. – Не просто дом, эти стены и крышу защитить, как велит тебе покон, но и душу человеческую от смерти сберечь? Даже если цена будет высока? Даже если придётся нарушить многие правила?

Гера замер. Острый вопрос повис в воздухе. Но ответа долго искать не пришлось. Он родился в сердце домового почти мгновенно.

Он вспомнил смех маленькой Кати, играющей в куклы на широком подоконнике. Вспомнил её слёзы у постели умирающей бабушки. Вспомнил, как она гладила чёрного кота, не замечая его странностей, просто потому что пожалела. Вспомнил её усталое лицо по утрам, когда она бежала на работу, чтобы обеспечить дом.

Катя была не просто человеком. Она была членом его семьи. Тем лучиком света, ради которого стоило дать отпор тьме.

Гера выпрямился. Страх ушёл, уступив место спокойной, ледяной решимости. Он посмотрел Эвве прямо в глаза и кивнул. Твёрдо. Без каких-либо колебаний.

– Готов, – сказал он тихо. – Хоть жизнь, хоть душу. За Катю — всё отдам. Говори, что делать.

Эвва медленно выдохнула. Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

– Хорошо, – произнесла она. – Я поняла тебя, Герасим. И этого достаточно. Тогда слушай, что я придумала. План безумный, опасный и, говоря откровенно, может выйти нам боком. Но если мы хотим спасти дом и твою Катю, а также разыскать и помочь одному хвостатому раздолбаю — у нас с тобой нет другого выбора. Согласен?

Она подалась вперёд, и воздух вокруг неё заискрился магией.

– Согласен, – сказал, как отрезал, домовой. – Выкладывай свой план, вместе будем думать, как его осуществить.