Из-за чужой лжи⁠⁠

Всю жизнь я считала, что наша семья – это крепкий, старый дуб. Папа с мамой, им уже за семьдесят, – его корни. Я, старшая дочь, – ствол. А моя сестра Лена, что живет в деревне с двумя сыновьями, – его самые уязвимые, но самые жизнестойкие ветви.

Лена всегда была тихой, живущей для детей. После того как ее мужа не стало четыре года назад, она словно окаменела в своем горе. Вся ее жизнь свелась к двум мальчишкам-школьникам, огороду и ее вязанию, которое приносило хоть какие-то копейки. Мы с родителями помогали как могли, но сами живем на скромные пенсии.

И вот случилось это. День, который разделил жизнь на «до» и «после».

Мне позвонила мама, и я с первых же хриплых, сдавленных звуков поняла – что-то страшное.
«Приезжай, с Ленкой беда...» – все, что она смогла выжать из себя.

Я мчалась по трассе, сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились самые худшие предположения. Встретила меня мама, осунувшаяся за несколько часов, с красными, опухшими глазами.

Оказалось, все было банально и ужасно. Мошенники.

Лене позвонил «следователь» и голосом, не терпящим возражений, сообщил, что ее старший сын якобы попал в ДТП, сбил человека, и сейчас его везут в отделение. Единственный способ избежать тюрьмы – немедленно перевести огромную сумму на «залог». Говорил он без остановки, не давая ей опомниться, мыслить, позвонить мне или кому-то еще. Он знал все: имена детей, адрес, даже то, что она вдова. Это придавало его словам жуткую достоверность.

А у Лены в голове стоял один только образ – ее мальчик, пятнадцати лет, в камере. Паника, страх, унаследованная от отца гиперответственность – все это смешалось в один сплошной ужас. Она, как загнанный зверек, бегала по деревенскому отделению связи, переводя все, что у нее было. Все ее скромные сбережения, скопленные на новые куртки детям к зиме, деньги, отложенные на ремонт протекающей крыши. Она отдала даже те несколько тысяч, которые мама вчера дала ей на продукты. Отдала все.

Когда на счету осталось ноль, а «следователь» перестал отвечать, до нее начало медленно доходить. Она позвонила сыну, который в это время спокойно сидел на уроке математики. И тогда мир рухнул.

Она не помнила, как добралась до нашего родительского дома. Вошла, белая как мел, и просто рухнула на колени перед родителями, рыдая и выкрикивая обрывки фраз: «Простите, я все потеряла... Все... Дети...»

Папа, всегда такой крепкий, несмотря на возраст и давление, выслушал ее, помог подняться, усадил на диван. Сказал тихо: «Главное, что дети живы. Деньги наживем». Но я знаю его: он все принимает слишком близко к сердцу. Он ушел в свою комнату, говоря, что приляжет.

Через полчаса мы услышали глухой стон. Он лежал на кровати, сжимаясь от давящей боли в груди, с трудом ловя воздух. «Скорая», мигающие синие огни, бегом несущие носилки врачи... Инфаркт.

Те несколько дней, пока папа был в реанимации, стали для нас адом. Мама, всегда бывшая его опорой, сломалась. Она перестала есть, почти не спала, просто сидела у окна и смотрела в одну точку, а ее руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. Ее здоровье, и так уже пошатнувшееся, стало сдавать с катастрофической скоростью.

А Лена... Бедная моя Лена. Она винила себя во всем. Ее глаза были пустыми, в них читалась только одна мысль: «Я убийца. Я уничтожила свою семью». Она механически ухаживала за мамой, кормила племянников, но была похожа на тень.

Я разрывалась между больницей, где боролся за жизнь отец, и домом, где медленно угасала мать. В свои сорок с небольшим я чувствовала себя глубокой старухой. Вся тяжесть, весь груз ответственности лег на мои плечи. Я злилась. Злилась на подлых, бессердечных нелюдей, которые из-за своих грязных денег отняли у моей семьи покой, здоровье, а у отца, возможно, и жизнь. Злилась на несправедливость этого мира.

Но однажды вечером, когда я сидела в больничном коридоре после дежурства у папиной палаты, ко мне подошла Лена. Она привезла мне поесть. Она взяла мою руку в свою, шершавую от работы, и сказала тихо:
«Прости меня. Но мы не можем сдаваться. Папа борется. А мама... маме сейчас нужны мы обе. Как в детстве, помнишь?»

Я посмотрела на ее исхудавшее, осунувшееся лицо, в ее глазах, наконец, появилась не боль, а решимость. И я поняла – наш дуб еще жив. Его корни больны, его ствол надтреснут, а ветви едва держатся. Но он жив.

Сейчас папу перевели из реанимации, прогнозы осторожные, но есть надежда. Мама начала понемногу приходить в себя, особенно когда к ней привезли внуков. Мы с Ленкой собрались с силами. Деньги... это просто бумага. Их можно заработать. А вот у нас, есть только мы.

Но до сих пор, когда звонит неизвестный номер, у меня замирает сердце. И я вижу, как Лена вздрагивает и смотрит на телефон с таким животным страхом, что хочется плакать. Эти люди отняли у нас не только деньги. Они отняли у нас чувство безопасности. И это, пожалуй, самое тяжелое последствие, шрам, который останется с нами навсегда.