Глава 1⁠⁠

Она не помнила, сколько ей лет. Сотни? Тысячи? Когда девушка становится жрицей, время перестаёт быть линейным. Оно превращается в кольцо, в котором можно вращаться вечно. Но есть плата - вместе с бессмертием приходит забвение. Вся прежняя жизнь — имена, лица, слёзы, первая любовь, первая потеря — всё уходит. Остаются только знания.

Она жила в деревне, затерянной между холмами. Не скажешь, что глушь — просто место, где люди сами решили остаться, когда все вокруг уезжали в города. Два десятка домов, кривая церковь и почти высохший колодец. Звали её «той самой девушкой, которая умеет заговаривать раны». Она прожила там, наверное, полвека — или век,никто не считал.

Всё менялось - старики умирали, молодые уезжали. А она оставалась всё той же — с ясным взглядом, с руками, пахнущими травами, без имени, без возраста.

Сначала деревня таяла медленно. Один дом опустел, потом другой. Крыши проседали, окна забивали досками. Потом колодец перестал давать воду. Церковь покосилась, и в последний раз в ней отпевали старуху, которая не помнила, когда родилась, — почти такую же древнюю, как сама жрица.

А потом в деревне не осталось никого, кроме неё. Ни даже крика петуха, ни хруста калитки. Только ветер гулял по пустым избам.

Она сидела на крыльце своего дома и смотрела на закат. Там, за лесами и полями, начинался большой мир — такой, где у неё никогда не было места. Но и здесь, в мёртвой деревне, больше нечего было делать. Никого лечить, никому помогать. Бессмертие растягивает одиночество на долгие годы, особенно когда вокруг — ни души.

И тогда она решила уйти. Просто встать и пойти туда, где заходило солнце. Без имени, без прошлого, без надежды что-то найти. Ей нечего было терять, кроме пустоты в груди.

Шла она долго. Дни смешались в серую ленту. Город, который встретился ей, был пустым и безликим — точно таким же, как она. Прошла его насквозь, не оглядываясь. Потом снова поля, снова леса, потом такая глушь, где даже ветер боялся шуметь. На третий день (или трёхсотый? Бессмертные теряют счёт) она набрела на кладбище.

Оно не было заброшенным — скорее, оно само себя забросило. Памятники покосились, кресты обросли мхом, а тишина стояла такая, что можно было услышать, как растёт трава. Девушка села отдохнуть у одного из надгробий и прочитала имя: "Семён Палыч". Просто «Семён Палыч» и внизу — мелко, почти стёрто: «Он не успел, но он пытался».

Сама не зная зачем, положила ладони на землю. Раздался звук, похожий на то, как если бы старая дверь отворилась в никуда.

Из-под спуда земли показалась рука, потом вторая, потом голова. Семён Палыч сел, отряхнул пиджак, огляделся.

— Ты кто? — спросил он. Голос был хрипловатый, но спокойный.

— Неважно, — ответила девушка.

— А где я? — он повертел головой, посмотрел на покосившиеся кресты. — А, кладбище. Моё, что ли?

— Твоё.

— Значит, воскрес, — сказал он без удивления. — И что теперь?

— Не знаю, — честно ответила девушка.

Он поднялся, отряхнул колени. Кирзовые сапоги оказались целы, пиджак — потёртый, но крепкий. Посмотрел на неё внимательно, прищурился.

— Ты меня воскресила?

— Похоже на то.

Семён Палыч кивнул.

— Ладно. Потом может разберёмся. Пойдём, что ли? Надо дом найти. У тебя есть дом?

— Нет.

— Ну, значит, найдём.

Он шагнул вперёд, даже не оглядываясь на свежую яму, из которой только что выбрался. Девушка пошла следом.