Дьявол — значит «надо» (7)⁠⁠

Заключительная

Толпа неистовствовала. Очередь распалась, разметалась по доступным кущам, а ее сдерживаемое столетиями безумие вырвалось наружу. Женом. Он разрушил Ожидание, отягчающие ад цепи пали, а за ними и злой порядок вещей. Но личное ожидание Женома было вознаграждено сполна — хаос распростерся перед его ногами. И где-то в глубокой яме проданных душ терзало слух «кра».

В проходе было так мало места, что гости шли по головам, зыбучей коцитной волной снося препятствия. Виновник павших врат возвышался на обломках и шевелил губами — слова заглушал нескончаемый поток кричащих масс. Мемуарист, затоптанный, но не раздавленный, вскарабкался к нему по головам. Он схватил торжественно поднятую руку, не имея в запасе ничего, что могло бы ему помочь. Что он мог? Хотел? Точно не этого.

— Вот мы и встретились у врат. Узнал меня по толпе обожателей? — Женом салютовал беспорядкам.

Мемуарист отбрыкался от лезущего беса, ощущая, как со всех сторон наползают руки.

— Что же ты делаешь, ты же совсем не умеешь плавать?

— Думаешь, это все из-за меня? Ха, это все для меня! Быть на стороне победителей — честь.

— Быть на стороне живых все равно приятнее.

— Третьей стороны нет. — Женом качнулся. — Есть он, и мы. Проваливай!

Август с радостью слез бы сам, но виновник торжества уже вытолкнул его в лавину тел. Погребенный протестующе заколотил спины, колени и икры, с боем выполз к сторожке Ошо. Вовремя. Море разбушевалось, достигнув пика, а затем вовсе — что не пристало обожателям — задавило Женома — только волосы мелькнули и бес стащил правый сапог.

Люц скомандовал нечисти держать натиск непрошенных душ:

Вилы вырастали забором. Циклопы перебрасывали лазутчиков. Даже ангелы-хранители подхватили инициативу, точечно прощая самых достойных порога рая.

— Они л-лезут, лезут из-под земли!

Так плотно набились ямы с продавцами душ, что те выбирались на негнущихся ногах и уползали, кто куда. Ползунов обездвижили сети, они же плотно укрыли ямы. Паучица метала паутину, Бережлоб ловкими пальцами плел сети. Личный апокалипсис омрачал их медовый месяц.

Август отбегал назад — новоприбывшие наступали слишком стремительно, а распоясавшиеся черти били черпаками и чужих, и своих. Отклоняясь от погнутого металла, мемуарист чуть не угодил под копыта осла: Идиотия вовремя затормозил и спешился. «Horsemen4ever.hell» прибыли, вооруженные до зубов. Смерть, оседлавший железного скакуна, замыкал процессию с горящими азартом глазницами. Как нож сквозь масло, он протаранил скопление людей. Любой, кто касался его, падал замертво.

— Стой! — закричал Раздор, выпихивая обухом топора непрошенных гостей. — Ты не туда воюешь! Без постсмертей! Иначе Коцит будет переполнен!

— Пере-перед передом, вперед? — Идиотия приладил выломанную дверь в сторожку летописца Ошо, будто это занятие первой важности. — Вперед!

Август помог всаднику вынести дверь. Внутри казалось безопаснее, чем снаружи. Ошо уперся птичьими ногами в стол, клацая по клавиатуре. Списки новоприбывших мчались с безумной скоростью. Все заверить, всех зарегистрировать, все заполнить… Клюв издавал паническое «кра-а» и снова стучал по пробелу, помогая рукам.

— Бесполезно, — Август крутил в руках половник, полагая, можно ли им обороняться, — Ожидание исчезло. Их не сдержать.

— И это все, что нужно? Ожидание? — Идиотия подскочил к компьютеру и сбросил Ошо со стула. — Будет им ожидание. Есть у меня тут одна система…

Всадник запустил программу, покряхтел, ударил кулаком по блоку несколько раз и — стихло. Подозрительно скоро. Стихийное онемение поразило собравшихся. Еще минуту назад они рвались в адские кущи, утомленные безразличием свыше и сниже, а теперь стали обладателями загадочных номеров: символы отпечатались прямо на ладони. Порядковые номера смущали владельцев: были те количеством побед, грехов или дней, оставшихся до Судного дня? В любом случае, в них прослеживалась логика. Эта же слежка уводила присмиревших людей обратно за поломанные врата. Порядок восстанавливался. Все-таки когда есть талон на вечность, ожидать ее становится спокойнее: без тебя очередь не двинется вперед.

— Итак, что я пропустил? — Дерен мало удивился оживленной атмосфере и копошащимся телам рядом с входом.

Сидящий на камне Август едва поднял на него глаза. Он около часа наблюдал, как Циклопы восстанавливают врата, все еще не в силах встретиться с Люцем один на один. Для чего он его позвал и зачем так дотошно допрашивает каждого у стены?

— Да, в общем-то, ничего не пропустил. Женом разрушил Ожидание, но местные «госуслуги» Идиотии все починили.

— Монстр пал? Без меня? — кажется, Дерен был более, чем разочарован. Он грустно вздохнул и сел рядом, раскручивая второй нимб на левом запястье.

— Ладно, Дерен, будут еще на твоем веку подвиги, и без победы над Ожиданием.

Ангел невесело улыбнулся.

— Я никогда не был лучшим из лучших, сравнивать и величать запрещено там, откуда посылают приказы. Я протискивался между этими чудовищами, вместо того, чтобы смотреть на них сверху. После стольких начинаний все меньше ясности, сколько еще могу вынести... — Печаль не долго тревожила его лицо. Он подскочил, завертев на пальце нимб, и радостно сообщил о продолжении своей службы. — Некогда отдыхать! Леность — грех. А мне один осталось отдать во имя исправления. Осталось решить, кому…

— Кхм-кхм, — мемуарист красноречиво покашлял в кулак, но был проигнорирован.

Вместо него Дерен мог выбирать из тысячи сотен достойных особ, но его внимание пало на немолодого, общительного, исполненного напускного возмущения.

— Вот он, скорбящий и потерянный. Ему нужно помочь, скорее!

— Ты должно быть шутишь… — Август тоже посмотрел в сторону хозяина преисподней.

— Чужое несчастье — шутка для черствого или, — Дерен понизил голос, — того самого. Ты тут не засох до такой степени, а?

— Ты даже не догадываешься, кто перед тобой...

— Я сам разберусь, кому помогать.

— Пожалуйста-пожалуйста, — Август вскинул руки, упуская смешок, — твори свои благие дела.

Мемуарист с интересом наблюдал со стороны за коротким, исполненным фантастическим спокойствием диалогом. Дерен быстро презентовал путь к исправлению, Люц покрутил обруч, зачем-то приблизил к глазам и направился прочь, довольно помахивая хвостом.

— Все прошло спокойно? — Спросил Август у вернувшегося ангела. Он все еще краснел и отдувался от приступа гомерического смеха.

— Самостоятельный попался. Но вежливый. Обычно отказывают намного грубее. А этот даже принял божественный свет.

— Просто у него дьявольски хорошие манеры.

— Я бы по-другому выразился.

— Дьявол кроется в мелочах.

Дерен начинал хмуриться.

— Ты слишком много его упоминаешь

— А ты — беседуешь, — не выдержал мемуарист.

— С кем? С, с — Дерен в воздухе обрисовал рогатую фигуру, — пф, нет, нет уж! Помилуй меня, Всевидящий! От него разило псами и копотью, но никак не вселенскими страданиями или неистовым гневом! — На последнем восклицании он почти рухнул в яму с паутиной. — Я же отдал ему последний нимб!

— Раздвигай кусты почаще, тогда начнешь ориентироваться в лицах.

— Ты должен его вернуть, Август, — Дерен вцепился в его рукав мертвой хваткой, — верни нимб, это ты меня подставил!

— Я к нему не подойду. Он заколет меня на месте. Сам отдал — вот и возвращай.

— Гадство! — Ангел впервые за три века выругался, но это действие, несмотря на зажатый рот ладонью, так привело его в чувство, что он повторил еще раз, — гадство гадское! — Он походил из стороны в сторону, помычал в плотно сжатый кулак, пока за ним рос вербный куст. — А знаешь, что, я просто спишу его как брак. Да, заверю задним числом брак, печать божественного утиля — и всё.

— А меня так можно? Задним числом — к живым? За молчание?

— Такому, как ты, прямая дорога… — Дерен не договорил, переключив все свое тревожное внимание на выходящего из кустов ангела. — К-какими неисповедимыми путями, Ваше святейшество?

Начальство видно было сразу, не по ним самим, статным и местами важным да возвышенным, а по подчиненным, гнущим спину и трущим мокрые ладони. Начальник божественной канцелярии повел вокруг носом, сдержал чих, и с кислой миной пробасил:

— Беспорядки. Устранили? Виж-жу-виж-жу… Список.

— Со списком как? Дела, как кущи: процветают и чаруют!

Начальник дважды сжал пустую руку, и Дерену пришлось вложить в нее свой отчет. Тот с минуту смотрел на иероглифы, прежде чем ловить виновного на горячем. А мемуарист думал, что это ему не везло с рабочим местом.

— Что насчет реквизитов? Тебе были даны двадцать нимбов. А в списке раскаявшихся девятнадцать. Причем раскаялись все подозрительно сегодня. — Начальник канцелярии подозрительно шевельнул бровью, мол, чем ты тут всю командировку занимался?

Дерен продолжал потирать ладони и гнуть широкую спину.

— Не заметил, бывает, в глаз что-то попадет или задумаешься о грехах вселенских, чиркнуть не успеешь...

— Зря наговариваешь, светлый, каяться на пустом месте, что перья в снегу валять.

— Он-он был таким, таким овальным. Погнутым. И мигал. Его пустить в производство нельзя!

— Юлишь. Не раскаялся? Вернуть.

— Хорошо-хорошо!

С мученическим видом Дерен поплелся к господину адских пространств, смердящему, страшному типу с нимбом за пазухой. Он расхаживал с ним, как с грелкой, и все что-то посмеивался, что-то поддакивая гаденькому настроению подстать.

— Сплошь планшеты для контрактов, камеру бы для таких случаев, — настраивал Август ангела на встречу. — Все будет нормально. Не сахарный, не растаешь.

— К твоему сведению, сахар в такой среде тверд и рассыпчат, будь мы в воде, другое дело. В разговорах отпала бы надобность, ведь в воде… Здравствуйте. Еще раз. Мы говорили.

— Имел честь, — чертовски любезно отозвался Люц.

— Мне придется задать вопрос, так что без рук и вил, устав…

— Ну, раз по работе, — он сверху-вниз посмотрел на бледнеющего, алеющего, зеленеющего собеседника, отойдя, на всякий случай.

— Вы раскаиваетесь?

— В чем? — Его очень веселило происходящее, и скрывать это было бессмысленно. — Определим временные рамки: до Ветхого завета или чуть позднее?

— Во всем. Раскаиваетесь во всем.

— Оптом? По времени или порядку убывания?

— Э-э… ну... Вы пока решите сами, а я — сейчас, — на этом Дерен грохнулся в обморок и, видимо, настроился пролежать в нем до тех пор, пока нимб не кинут ему под ноги.

Люц в последний раз то ли с презрительным прищуром, то ли с ностальгией потряс нимб и бросил, как надоевшую игрушку. Дел-то много, надо поспевать. Например, мемуариста уволить. Самого никудышного, что можно было бы отпечатать в трудовой. А ведь до него работник сдавал на суд наскальную живопись. Все-таки фриланс развращает наемный труд…

Август подал голос:

— Не хочу хвастаться…

— Хочешь.

—…но я понял главную проблему ада. Хотя, нет, вторую, первая же в том, что он есть. Перенаселение здесь у вас и деть нас некуда! Отбор в рай слишком дотошен, что ли, то ли праведники обмельчали, но здесь многолюдно и тесно даже самой черной душе. Вот так. Смиреннейше прошу себя уволить и вернуть к жизни. Отрабатывать две недели или оплачивать курсы не надо? — И зачем скукуруженный Август только заикнулся про деньги? Сколько душек он спустил только на такси Харона?

— Похвастаться удалось, ты что-то понял, я польщен — дьявол выудил планшет, с усталой миной пролистав контракт. — Тут только в рай пристраивать за незапланированную гибель раньше срока, на землю никак. А то поживешь еще, никотином побалуешься, старушку обругаешь, кошелек не вернешь, и опять ко мне, а здесь тебе не рады! Шагай в рай, поступи как человек.

— Говоришь так, будто не знаешь, что из себя представляют люди, — пробормотал Август.

— Знаю, знает и само человечество. Но всякая тварь вкладывает в собственное нарекание самое хорошее. — Тяжелая усталость сменилась неподдельным раздражением. — А теперь, кретин, не отнимай мое время и лезь наверх, мне еще разбираться, почему всадников апокалипсиса теперь пятьдесят, и каждый второй ИП!

Вскочивший от крика Дерен схватил за шкирку причину бумажной волокиты в канцелярии, нимб, и помчался к кустам. Уволенный мемуарист, спотыкаясь и чертыхаясь, задыхаясь от бега в гору, обернулся на ядовитую гущу оранжевого марева позади. Коцит захлебывался новоприбывшими, головы плыли в тягучем движении тел, и рогатые работники в разных ботинках пыхтели над вратами в поте лица. Где-то там Бережлоб и Паучица выбирали новые белые перчатки, всадники разгоняли разросшийся штаб стаей гусей, Ада подписывала договор на должность мемуариста, а Харон таксовал для души. Все это могло быть постсмертной конвульсией мозга замерзающего в снегах, последним проблеском мысли перед пропастью, за которой великое ничто. Август устал. Он готов был шагнуть, но прежде…

— А без Рая никак?

— Впервые слышу такую печаль при упоминании рая.

— Не в последний, если говоришь со мной. — Неудавшийся мемуарист вошел за ангелом в кущи, и, оказавшись в сером, непроглядном пространстве, будто поехал наверх на лифте. — Не надо мне рая, я домой хочу!

— Август, я изучил твое дело. Ты все время хандрил, ныл и жаловался на свою жизнь. Насколько она сложна, никчемна, пуста.

— И что? Во мне богом заложено недовольство. Я, может быть, прирожденный критик!

Дерен уткнулся носом в отчет, намеренный игнорировать строптивого попутчика до конца вознесения.

— Мне жизнь нужна — любая, хоть моя, хоть куда хуже! Да, пусть хуже, заслужил. Пусть из окна вид на помойку, пусть пилит будущая жена, пусть... Люблю я жизнь и оправдываться не буду.

— Хм-м, — через минуту, растянутую до вечности, Дерен подал голос из-за бумажек, — еще раз скажу — азартные игры для ангелов и муз под запретом, мы не делаем ставки, а всего-навсего высказываем симпатии вслух...

Больничная палата была залита утренним светом. Сестринский обход дальних комнат подходил к концу. Пациенты недовольно ворочались. Жалюзи разъезжались. Последний снег сошел, исчез приятный хруст под ногами, грязь и слякоть бросались под ноги всякому прохожему. Весна.

— Гущин, подготовьтесь к выписке!

Август вытащил загипсованную руку из-под одеяла, потянулся, насколько позволял диапазон переломанного и заново собранного тела. На тумбочке между апельсинами и мотком зарядных проводов засигналил телефон. Август медленно сел — так он называл положение, при котором голова оказывается выше подушки и упирается в железный обруч кровати.

Он не помнил, когда еще так крепко высыпался в чужом месте. И теперь, когда он привык к кашлю и скрипу постояльцев палаты, расписанию перевязок, запаху больниц, в конце концов, пора возвращаться к обыденной жизни. Анекдотично обошлась с ним эта жизнь: темнота вечера — упал со склона — темнота коридоров — упал с лестницы. «Недолюбливает меня кто-то — так он решил, и пусть его жене причудился звонок посреди ночи, пусть чудом нашли в снегах, Август повторил про себя, — недолюбливает».

Телефон дважды жалобно пискнул. Оповещение почты. Августу следовало скорее расправиться с выпиской, но он проверил ящик, оттягивая момент подъема. Письмо от неизвестного адресата обращалось к нему персонально, как к давнему знакомому. В начале перечислялись его заслуги, затем проступки, целая простыня проступков, обрамленная вопросом «Может, мои мемуары напишешь?», и скромная подпись — бог.