Дом кузнеца⁠⁠

Новая школа, новый дом и старший брат, который не упускает случая подшутить над младшим. Однажды обычная страшилка на ночь оборачивается чем-то гораздо более серьезным.

Сам-то я темноты никогда не боялся. Не шарахался от темных углов, не включал свет в каждом помещении и под кровать лишний раз не заглядывал.

Если кого я и боялся, так это Артемку, старшего братца. То он засунет мне в тарелку с бутербродами черного резинового паука, вонявшего тухлым пластиком, то начнет хрипеть на ухо как демон, когда я уже почти уснул: «Я иду за тобой, Семен…» А уж как этот придурок изображал безумного профессора из старых ужастиков, выдавая свое дурацкое «Муа-ха-ха-ха», когда считал, что шутка удалась — это вообще тушите свет. К моменту, когда я пошел в первый класс, у меня уже дергался правый глаз, и я вздрагивал от каждого неожиданного шороха. От его приколов мне было страшнее, чем от отцовского ремня.

Помню, было мне лет пять, сморило меня на старом продавленном диване в зале. Просыпаюсь от того, что надо мной нависает туша. Артем где-то надыбал дурацкую резиновую маску: рога, прыщавая рожа со складками, пасть оскаленная в жуткой ухмылке, ну полный фарш. Только до меня не сразу дошло, что это брат, пока он не зашелся своим дебильным смехом. Но тогда я уже успел обмочить штаны. Поздно было дергаться — организм сработал быстрее мозга.

Хуже стало, когда мы уехали из Прокопьевска. Новый дом оказался тесной картонной коробкой, и меня с братом заселили в одну комнату. Мне-то ладно, тогда мне было семь лет, и я любил этого придурка той слепой детской любовью, на которую способны только такие мелкие сопляки. Артемка-то, если не измывался надо мной, был нормальным братом. Помню, как-то раз ему в пачке с жвачкой попалась редкая наклейка с хоккеистом ЦСКА, так он мне ее просто так отдал, потому что знал, что я тогда от них тащился.

Но вот эта общая комната Артема сильно подкосила. У него как раз начался тот самый возраст, когда голос ломается и дает петуха, а сам он часами торчит в запертой ванной, разглядывая в зеркале три волосины на подбородке и… ну, сами знаете, подростковые дела, все через это проходили. Ночи превратились в сущий ад. К матери за помощью идти было без толку. Она тогда постоянно болела, ходила по квартире бледная, замученная, с затравленным взглядом. К тому же они с отцом вечно о чем-то шептались на кухне за закрытой дверью, будто боялись, что их услышат. Лезть к ним с детскими страхами было себе дороже, можно было и по шее огрести.

Так мы и остались с Артемкой один на один в нашей каморке. Смотреть там было не на что: узкая длинная комната, две скрипучие железные кровати и старый пластиковый ящик из-под пива вместо тумбочки, на котором стоял ночник. За окном маячил полусухой тополь — «хренодерево», как звал его брат, — разбитый в крошку тротуар и ржавая, вросшая в землю дедовская «копейка» на кирпичах, прямо у самой кромки леса. Фонарей на нашей окраине отродясь не было, так что по ночам в комнате стоял кромешный мрак.

Вот тогда Артем и начинал задвигать всякую херню, которую вычитывал в газетенках вроде «Аномальных новостей».

— Слышь, Сеня, пацаны в школе говорили, что когда под наш дом котлован рыли, то целую гору костей нашли, — шептал он, брызгая слюной мне прямо в лицо. — Мол, тут в гражданскую расстрелы были, белые красных пачками валили, а некоторых вообще живьем закапывали.

У меня от его басен дыхание перехватывало, сердце колотилось в горле так, что тошнота подкатывала. А Артем покрутится на своей скрипучей кровати, поржет своим противным смешком и бросит:

— Да ладно тебе, Сеня, хорош сопли жевать, я ж прикалываюсь.

Вроде и жалел меня потом, по лицу было видно, что не со зла, но на следующую ночь все повторялось. Память у него, что ли, отшибало. Сам-то он засыпал через пять минут, а я оставался один на один со всякими чертями, открытыми порталами в ад и прочей паранормальной залупой, которую его воспаленный мозг рождал за день.

Дни были не лучше ночей.

Соседей — раз-два и обчелся, и ни у кого не было детей. Вокруг жили либо старики, либо взрослые, которым до меня не было никакого дела.

Так я и существовал: нескончаемые унылые дни и бесконечные бессонные ночи. Паршивое было лето, худшее в моей жизни, а впереди маячила только новая школа по осени, где меня явно никто не ждал. Вот от этой скуки я и полез в подвал примерно через неделю после переезда. Коробки наши так никто и не распаковал — родителям вообще на все было насрать в то лето, — и я надеялся откопать среди шмоток своего старого плюшевого медведя.

Мишка мой, которого я звал Кузей, знавал лучшие времена. За шесть лет жесткой эксплуатации он облысел до состояния колена, на нем не осталось ни единого лоскута шерсти и воняло от него старым поролоном. Я только-только отвык таскать его за собой повсюду. Знал, конечно, что если Артем увидит за этим делом, то припоминать будет до самой старости — он надо мной из-за этого медведя уже год глумился, — но когда на душе паршиво, тут не до гордости.

Я только выудил Кузю из коробки со старым конструктором и армейскими солдатиками брата, как заметил за трубой отопительного котла какой-то грязный сверток. Торчать в подвале лишнюю минуту не хотелось: тянуло сырой землей, плесенью и мышами, а свет, падающий через узкие грязные окошки под потолком, был какого-то болотного, мутно-зеленого цвета, словно вода в тухлом пруду, где и ноги мыть побрезгуешь. Но я все равно потащил медведя к котлу.

Сверток кто-то затолкал туда на совесть. Когда я его рванул, внутри что-то сухо звякнуло, и я шлепнулся задницей прямо на земляной пол. Поднялся, отряхнул штаны, забыв на секунду про мишку. Присел на корточки, чтобы рассмотреть находку. Это была куча масляных, прокопченных тряпок, намертво перевязанных грубой бечевкой.

Я расковырял узел и потянул за конец веревки. Тряпки немного разошлись, и по полу с глухим стуком раскатились здоровенные ржавые металлические штыри, у каждого на конце толстая круглая шляпка. Я развернул тряпки до конца, и следом показался старый хирургический скальпель, огромный молоток с деревянной рукояткой, засаленный тесак и на самом дне — комплект столовых приборов с пожелтевшими костяными ручками.

Я протянул руку и поднял тяжелую вилку.

И тут за спиной скрипнула старая деревянная ступенька.

— Мать тебе башку оторвет, — раздался голос Артема.

Я дернулся от неожиданности и покосился назад. Брат стоял на нижней ступеньке нашей хлипкой лестницы без перил. Тут-то я и вспомнил, как мать строго-настрого запретила мне совать нос в подвал. Пол тут был земляной, утоптанный до состояния бетона, и мама сказала, что мы нанесем грязи в дом.

— Не оторвет, если ты рот не раскроешь, — буркнул я, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Ты еще и в котел полез, — ухмыльнулся Артем.

— Ничего я не полез.

— Ага, рассказывай.

Он подошел ко мне и сел рядом на корточки. Я посмотрел на него и только вздохнул. Будем честны: пацан из меня был так себе, явно не мечта маминой подруги. Худой заморыш в очках с такими толстыми линзами, что Артем как-то в солнечный день пытался выжигать ими муравьев на крыльце. Подкидыш, так меня мать иногда звала, когда злилась, потому что в нашей породе таких задохликов отродясь не было.

А вот брат уродился белобрысым, видным, плечи уже в ширь пошли. Из тех пацанов, с которыми все хотят сидеть за одним столом в школьной столовке, шустрый, компанейский, способный на широкие жесты. Вот и сейчас он хлопнул меня по плечу своей тяжелой ладонью.

— Нифига себе, вот это жесть... Интересно, сколько тут это пролежало?

— Не знаю, — выдавил я, а сам вспомнил, как хозяин дома говорил отцу, что избе этой скоро стукнет лет сто пятьдесят. «И с тех пор тут ни хера не делалось», — проворчал тогда отец себе под нос.

Артем потянулся к одному из железных штырей, повертел ржавую железяку в пальцах и бросил обратно на землю.

— Хрен пойми что, — резюмировал он.

— Ты же не сдашь меня матери?

— Не-а, — он на секунду задумался, глядя на меня своими светлыми глазами. — Хотя я могу этим скальпелем вскрыть твоего Кузю. Посмотреть, что у него внутри.

Он зловеще посмотрел на меня, а потом снова заржал и отвесил мне легкий подзатыльник.

— Веди себя правильно, малой, и все будет ровно.

Через минуту наверху с грохотом захлопнулась дверь подвала.

Я так сильно сжимал ржавую вилку, что металл стал горячим от моей ладони. В голове как-то странно зашумело, и я просто выронил ее на пол. Потом кое-как завернул все это добро обратно в тряпки и засунул глубоко под котел.

Когда я поднялся наверх, мне показалось, что я напрочь забыл про этот сверток. Но это была чушь. Мозгами-то я давно задвинул его подальше, а вот внутри так ничего и не отпустил. Знаете, как мебель в комнате: ты выключаешь свет, ничего не видишь, но все равно помнишь, что шкаф и стол стоят там, в темноте.

Вот и сверток никуда не делся. Я не думал о нем постоянно, но все время помнил, что он существует. И всю долгую ночь, пока на соседней кровати храпел Артемка. И весь следующий день. И еще одну ночь. Так что я даже не удивился, когда на следующий день после обеда мои ноги сами понесли меня по ступенькам в подвал. Никто не видел, как я протащил грязные тряпки к себе в комнату. Никто не видел, как я засунул их под кровать. Мать к тому времени опять наплакалась перед телевизором и вырубилась (она думала, я не замечаю ее шмыганья, но я-то не слепой), а отец торчал на работе. Где шлялся Артем — один бог знает.

Потом началась учеба. Мать стала реветь реже, ну или делала это, пока нас не было дома. Родители вообще почти не разговаривали, только за ужином отец вяло спрашивал Артема, как там дела в секции самбо. А по ночам брат снова принимался за свое. Стоило выключить свет, как он начинал возиться на своей кровати в полуметре от моей.

— А-а-а, — хрипел он, словно его душили, — у-у-у… Сеня, когда упырь закончит со мной, он придет за твоей жопой!

Я прижимал к себе лысого Кузю, шептал ему, чтобы не боялся, а Артемка опять заходился своим дурацким смехом сумасшедшего ученого.

— Да ладно, Сенька, хорош трястись, я ж любя.

А через пару ночей он выдал:

— Слышь, Сень, а ты в призраков веришь? Дому-то нашему сто лет, тут небось куча народу ласты склеила.

Я промолчал, но думал об этом всю неделю. В школе Артем быстро оброс друзьями и вечерами где-то шлялся, так что времени на размышления у меня было навалом.

Я даже у отца как-то спросил за ужином.

— Не будь дураком, Семен, — отмахнулся отец, даже не глянув на меня. — Нет никаких призраков, это сказки для дебилов. Иди погуляй что-ли, не до тебя сейчас.

Короче, всерьез в призраков я не верил. Но мне казалось, что все немного сложнее. Они вроде как персонажи из книжки — просто так ты их не встретишь, но они вроде как есть. Я думал, что если кто и остается после смерти, то это от жуткого голода или зависти. Ну, типа, не успели получить при жизни то, чего очень хотелось, вот и сидят на этом свете. Ну а зачем еще торчать на каком-нибудь старом кладбище, если можно уйти в рай? Вот эту всю тему я и вывалил Артему через пару ночей, когда в голове все улеглось.

— От голода? — Артемка аж поперхнулся. — Бля, Сеня, ну ты и тормоз, такую фигню сморозить.

Он начал прыгать на кровати и выть, как полоумный:

— О-о-о-о, я призрак деда Пахома, дайте мне котлету! О-о-о-о, налейте мне борща!

Я пытался сказать, что имел в виду совсем другое, но никак не мог подобрать нужных слов. Пацан еще, что с меня взять.

— Слышь, Сеня, — отрезал брат, перестав ржать, — не позорь меня, не рассказывай этот бред никому в школе. И медведя своего дурацкого выкинь наконец, мне уже стыдно, что ты мой брат.

Я знал, что он просто дурачится, Артем вечно подкалывал меня, но за Кузю мне все равно было обидно.

— Не плачь, Кузь, — прошептал я мишке в ухо, когда брат отвернулся к стене. — Он дурак, не со зла это.

Через несколько дней Артем пришел из школы сам не свой. Я сначала не придал этому значения, потому что день с утра не заладился. За завтраком мы подслушали, как отец тихо говорил матери, что заберет ее машину сегодня, как и договаривались. Мать ответила так тихо, что мы ни слова не разобрали, а отец вдруг рявкнул на весь дом: «Да ради бога, Марина, полстраны без машин живут и не дохнут!» Он с грохотом вылетел за дверь, мать ушла в спальню и больше не показывалась. Мы с братом сидели молча, только Артем наорал на меня, что я вечно копаюсь со своим портфелем. Короче, я знал, что он на взводе, так что его кислая рожа после тренировки меня не удивила.

Но дело оказалось совсем в другом. Стоило выключить свет и дождаться, пока родители затихнут, как он спросил:

— Слышь, Сень, а где тот сверток с железками?

— Какой сверток? — соврал я, а у самого сердце екнуло.

— Ну, тот хлам ржавый, что ты в подвале откопал летом, — проворчал он.

Тут я и вспомнил, что сверток-то лежит прямо под моей кроватью. Вот же придурок, подумал я про себя. Хотел уже сказать, что перепрятал, но передумал.

Я помолчал немного и буркнул:

— Хрен знает. Пропал куда-то.

— Да я сам сегодня в подвал лазил, — тихо сказал Артем. — Нету его там.

— Ну и что?

— Стремно мне как-то, вот что.

— С чего вдруг?

Артем долго молчал. На улице проехала машина, фары мазнули по стенам нашей каморки. Тень от сухого тополя плясала на потолке, как скелет, а потом темнота снова все поглотила.

— Я сегодня в школе с пацаном одним разговорился, — тихо выдавил брат. — Сказал ему, где мы живем. А он как вытаращит глаза: «Да ладно? В доме сумасшедшего кузнеца?» Я спрашиваю: «Какого еще кузнеца?» А он говорит: «Ты серьезно? Про сумасшедшего кузнеца у нас на районе каждый знает».

— Я не знаю, — сказал я.

— Ну и я не знал, — Артем вздохнул, натянув одеяло до самого подбородка. — А пацан этот мне все и рассказал. Спрашивает: «Ты замечал, что на вашей окраине детей вообще нет?» И знаешь, Сеня, ведь он прав. Нет тут никого.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Точно же. Знаете, бывают такие картинки из кучи цветных пятен: смотришь на нее, глаза ломаешь — ни хера не видно, а потом повернешь под нужным углом и — оп-ля! — вылазит рисунок. И ты его уже развидеть не можешь. Я вспомнил наших соседей: худого мужика, который вечно копался в полуразобранной легковушке, и его жирную бабу. Оба не старые, лет по тридцать пять, но детей у них не было. Помню, как они стояли у забора, когда мы разгружали вещи, а мать еще так с надеждой спросила, есть ли у них дети нашего возраста. А они только заржали как-то нехорошо. Мол, кто ж в такое место детей повезет?

И помогать нам никто не пришел, хотя когда люди переезжают, соседи обычно помогают. Мы-то часто мотались по съемным квартирам, я знаю. Отец тогда упарился, таская коробки, обернулся к ним и зло так, с издевкой спросил: «Что, нравится зрелище?» Мать тогда сильно расстроилась, у нее аж лицо пошло пятнами. Когда зашли в дом, она зашипела на него на кухне, как кошка перед дракой: «Да когда ты уже свой рот закроешь? Если бы ты его вовремя закрывал, мы бы сейчас в этой жопе не сидели!»

Но это все неважно, ладно. Главное — Артем был прав. Ни одного ребенка в округе.

— Вот видишь, — прошептал брат. — И все из-за этого сумасшедшего кузнеца.

— Так тут же бабка какая-то жила, — вспомнил я. — Мы ж ее в первый день видели, ее в дом престарелых увозили.

— Да не про нее речь, дурак. Это было лет сто назад, когда тут кругом одни поля были, а до ближайшей избы километра два.

Мне эта тема вообще перестала нравиться. И в комнате словно еще сильнее потемнело. Обычно как: выключишь свет, глаза привыкают, и все становится такого дымчатого, сероватого цвета. А тут ночь была такой темной, что казалось, будто она давит на глаза.

— Короче, — продолжал Артем, — жил этот сумасшедший тут с матерью, а как она преставилась, остался один. Лет сорок ему было. Кузнецом работал соответственно. И вот я пацану этому про железки наши рассказал.

— Это я их нашел, — буркнул я из-под одеяла.

— Да пофиг, Сень. Главное — когда я про эти штуки заикнулся, у пацана аж глаза из орбит полезли. «Да ну на хер, — говорит. — Быть не может. Зуб даешь?»

Артем замолчал, чтобы перевести дух, и в этой тишине я услышал сухой металлический звук — ширк-ширк. Будто две железяки друг об друга потерлись. Тут-то я и просек, что брат задумал. Он просто брал меня «на слабо». Люди иногда пугают других не потому, что злые, а потому что у самих жизнь через жопу. А дома у нас в последнее время только и было, что крики да скандалы.

Вот я и решил, что он опять взялся за свое. Нашел новый способ меня припугнуть и теперь ломает комедию. Я бы даже разозлился, если бы не раскусил его прикол. Мне стало почти смешно. Правда, Кузю я все равно покрепче прижал к груди.

— Слышал? — прошептал Артем.

— Ничего я не слышал, — отрезал я.

Не собирался я в его дурацкие игры играть.

Брат промолчал. Мы лежали в тишине и прислушивались, теперь реально ничего не было слышно. Но темнота в комнате будто сгустилась и стала тяжелее. Я поднял руку, пошевелил пальцами перед самым носом — вообще ничего не видно.

— Мне показалось, шуршит кто-то, — голос у Артема реально задрожал.

Ну мастер, что сказать, устроил целое представление. Я даже зауважал его в тот момент.

— И знаешь, что самое паршивое? — добавил он. — Кузнец этот был отбитый на всю голову. Натуральный псих.

Я крепче прижал к себе медведя.

— В смысле — псих?

— В прямом, Сеня, — загробным голосом выдал брат. — Пацан тот рассказывал, что у хуторян вокруг тогда детей было навалом, в каждой избе по лавкам сидели. И вот один пацаненок пропал. Сначала никто не дернулся, мало ли, удрал в лес. А через неделю девчонка исчезает. Тут уже весь хутор на уши встал. Маленькая совсем, лет семи, как ты сейчас.

— Моего возраста?

— Ну да, Сень. Как раз с тебя ростом.

И тут снова этот металлический звук: ширк-ширк. Артем, видать, весь сверток в темноте разворошил.

— Бля… — прошептал брат, и в голосе у него появилось столько страха, что ему реально можно было «Оскара» давать.

И тут он врубил ночник. Это был тактический ход, мол, гляди, Сеня, руки-то мои вот они, я ничего не трогаю! Я вытаращился на пол, но тряпок нигде видно не было. Без очков все равно все расплывалось, даже рожа Артема, который смотрел на меня со своей кровати. Я залез поглубже под одеяло, сжав Кузю так, что поролон захрустел.

— Это оттуда шло, — прошептал брат, показывая пальцем под мою кровать.

— Ничего я не слышал, — буркнул я.

— Да я тебе серьезно говорю, Сеня! Было же, ну что ты как этот?

— Вырубай свет, — сказал я, чтобы показать, что мне плевать на его приколы. — Мать придет — огребешь.

— Ага, придет она, — Артем криво ухмыльнулся.

Мы оба знали, что это пустая угроза. Когда я после школы постучал в родительскую спальню, мать даже дверь не открыла. Из-за двери донесся ее слабый голос: «Уходи, Семен, мне плохо». И воняло оттуда как-то странно — горьким лекарством и спиртом, точно такой же ерундой мне мазали колено, когда я неудачно упал.

Артем потом разогрел нам на ужин какие-то полуфабрикаты из коробки. «Вырубилась она там, походу», — буркнул он, и мне стало не по себе. Я предложил вызвать врача, но он только заржал: «Да хорош тебе тупить, Сень, спит она просто».

Отца мы так и не дождались. Артем еще пошутил, что батя, походу, вообще не вернется, раз мать его так запилила в последнее время. И походу он был прав, потому что когда мы легли, отца дома все еще не было. Так что свет в комнате можно было хоть на всю ночь оставлять, никто бы не пришел.

Мы еще раз осмотрелись, пока горел ночник. Все было как всегда. На полке, которую отец приколотил к стене, поблескивали какие-то грамоты и награды Артема. В окно пару раз врезался жирный ночной жук и долго скребся о москитную сетку.

— Точно ничего не слышал?

— Точно.

Артем посмотрел на меня пару секунд, а потом вырубил свет. На улице снова пролетела машина, и тень тополя опять сплясала свой танец на потолке. В доме стало так тихо, что я слышал, как брат ровно дышит через нос. Я начал тихонько напевать Кузе на ухо старую колыбельную, которую мать пела мне, когда я был мелким — про серых волков и баю-бай.

И тут брат снова подал голос:

— Короче, никто ничего не подозревал, пока третий пацан не пропал. Тоже твоего возраста, Сеня. И тут один мужик вспомнил, что все эти дети мимо избы кузнеца в школу ходили. Ну, мужики постарше собрались вечером, взяли вилы, топоры и пошли к кузнецу — спросить, не видел ли чего.

В комнате сильно похолодало, у меня аж зубы застучали. Мне хотелось, чтобы Артем закрыл окно и я уже рот открыл, чтобы крикнуть, но брат продолжал свою историю:

— Стоило ему дверь открыть, мужики сразу просекли: дело нечисто. В избе темно, печь не топлена, а воняет так, будто там неделю пролежала дохлая скотина. Самого кузнеца в темноте почти не видать, только глаза блестят, как у бешеного кота. Мужики спрашивают про детей, а он дергаться начал, рожу прячет, дверь пытается захлопнуть. Тут один мужик поднял фонарь, осветил его. Кузнец небритый, худой, как скелет, а вся морда чем-то черным вымазана. Словно краской, но это была не краска. Знаешь, что это было?

Я этих историй от него наслушался выше крыши, так что догадаться было не трудно, но у меня язык словно присох к гортани.

— Это кровь была, Сеня, — прошептал брат.

И тут из-под кровати снова звук: ширк-ширк-ширк.

Артем резко втянул воздух:

— Слышал?!

И звук сразу пропал.

— Нет, — соврал я.

Мы лежали в тишине, боясь пошевелиться.

— И что дальше было? — прошептал я, потому что хотел, чтобы он уже закончил эту историю. Пусть дорасскажет, заржет как обычно и признается, что все придумал.

— Он бросился бежать, — тихо сказал брат. — Побежал через всю избу в подвал, как раз туда, где ты эти ржавые железки нашел. Только это не ржавчина была. Это кровь засохшая. Потому что знаешь, что мужики там нашли?

И снова этот звук из темноты: ширк-ширк-ширк. Быстро-быстро, словно кто-то остервенело точил нож. Но Артем уже не останавливался:

— Они там детей нашли пропавших. Только они уже не дышали. Мужики кузнеца прямо там и завалили, без суда и следствия. Порешили точно так же, как он поступал со своими жертвами.

Я сглотнул слюну.

— И как же?

— Он их этими длинными штырями к полу приколачивал. Оглушит чем-нибудь тяжелым, а пока они в отключке — херачит молотком по штырям, насквозь через руки и ноги — бам-бам-бам, — чтоб подняться не могли. А потом знаешь, что делал?

Он даже не ждал, что я отвечу, его несло как ненормального:

— Кузнец брал скальпель, распарывал им животы от паха до груди и… — тут у Артема реально голос сорвался, мастер, что сказать, — и жрать их начинал, Сеня. Прямо живьем, пока они еще теплыми были…

Тут брат заткнулся, потому что этот звук из-под кровати стал таким громким, что зазвенело в ушах — ШИРК-ШИРК-ШИРК! А в комнате стало так холодно, что изо рта пошел пар, я прямо видел его в слабом свете из окна.

— Бля, да что за звук?! — пискнул Артем, и тут же захрипел так, словно ему пережали горло.

Я вцепился в Кузю и в этот момент возненавидел брата такой чистой, лютой ненавистью, что во рту появился кислый вкус, будто я старую медную монету жую. Темнота словно навалилась на меня сверху, тяжелая, как сырой бетон, прижала к матрасу, не вздохнуть. И холодина жуткая. Никогда в жизни так не мерз.

— Сеня, хорош! Прекрати! ХОРОШ! — истошно закричал Артем со своей кровати.

Я честно попытался встать. Думал, дойду до выключателя и сдам этого урода матери. Но темнота была густая и вязкая, она затекла мне в рот и уши, намертво пригвоздив к кровати.

А Артемкина кровать уже ходила ходуном. Там что-то хрустело и трещало, а потом раздался глухой стук — бам-бам-бам! Будто кто-то заколачивал гвозди в дерево. И тут же раздался какой-то влажный шлепок, и Артем заорал. Но не так, как в своих приколах, а по-настоящему — дико, изо всех сил.

Я все еще был уверен, что это очередной розыгрыш, просто на этот раз Артем выложился на все сто. Так убедительно сыграть — это надо уметь, высший пилотаж. Потом снова этот влажный шлепок о пол, стук тяжелого деревянного молотка — и опять, и опять. Я уже со счета сбился, сколько раз это повторилось. Понял только, что брат орать перестал, но вот когда именно — я так и не понял. В комнате только кто-то глухо возился на полу и шуршал, но вскоре и это затихло. Все кончилось.

Стало тихо-тихо. Вообще ни звука.

Эта темнота давила мне на грудь, дышать было нечем. Кое-как разлепил губы, чтобы выдавить из себя хоть слово:

— Артем?..

И стал ждать. Ждал, наверное, целую вечность, когда же этот придурок наконец поржет своим мерзким голосом безумного профессора, врубит свет и скажет, что круто меня умыл.

Но никто не заржал.

Вместо этого из темноты донеслись отвратительные чавкающие звуки. Будто кто-то, кто не жрал целый год, наконец-то добрался до кастрюли с мясом: чавкал, рвал куски зубами, аж давился от жадности. А я просто лежал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Не знаю, сколько это шло. Только вдруг до меня дошло, что в комнате снова стало тихо. Вообще ни звука.

Я все еще ждал, что Артемка заржет.

А потом вдруг обнаружил: я вовсе не лежу на своей кровати. Я стою посреди комнаты, прямо между нашими койками, возле этого дурацкого пивного ящика. И у меня дико болят ноги. Так болят, словно я всю ночь бегал без остановки. И руки ломит, и спину сводит — живого места нет. Все тело ломает, как после тяжелого гриппа.

И в голову полезла всякая дрянь. Про призраков, про этот сверток под котлом, про кузнеца, который может, сто лет сидел в своем подвале и все это время ждал, когда в дом заедет кто-нибудь такой же голодный и злой, как он сам.

Такие мысли полезли в голову, что я никак не мог их отогнать. Я провел рукой по лицу. Щеки и подбородок были влажными, даже волосы на висках слиплись. Будто я всю ночь ревел навзрыд. Только вот я не помнил, чтобы хоть раз заплакал.

Я все стоял в этой темноте и ждал, что брат сейчас скажет, что это просто игра такая. И знаете, что я вам скажу: мне стало реально страшно.

Господи, мне больше всего на свете не хотелось включать этот дурацкий ночник.