Дневник вампира младшего школьного возраста⁠⁠

- Медвежья услуга -

Сегодня на математику к нам пришел наш завуч, Василиск Горынович. Он очень строгий, и его все боятся, даже больше, чем директора, потому что у директора только голос очень громкий, а Василиск Горынович если уж взглянет, так взглянет, даже отпетые хулиганы и двоечники падают в обморок. Наверное, поэтому наша школа лучшая по успеваемости.

Но сегодня Василиск Горынович был добрый. Он закрыл глаза, улыбнулся и сказал:

- Ребята, у меня для вас две новости. Начну с приятной. В эту субботу будет спортивная эстафета.

И мы тут же вскочили и закричали «ура!». Мы очень громко кричали, даже, наверное, на улице было слышно, потому что очень обрадовались.

Эстафета – это очень здорово. Мы собираемся в парке, нам выдают такие специальные номера на грудь и на спину, мы бегаем, лазаем по веревочным лестницам, перебираемся через воображаемую реку по канату, штурмуем стены и прыгаем в мешках. Я очень люблю эстафету, потому что я спортивный, так все говорят, и у меня все здорово получается. Потом всем дарят разные подарки, а победителям вручают почетные грамоты. А после эстафеты мы гуляем по парку уже просто так, играем в прятки, надуваем на спор воздушные шары, у кого получится больше, и едим сладкую паутину сколько влезет, и никто не говорит, что мы испортим аппетит, потому что ясно же, что детям после таких физических нагрузок просто необходимо восстановить силы.

Пиня тоже обрадовался. Он толстый и в эстафете не участвует, но он всегда за меня болеет и очень любит сладкую паутину.

- Новость вторая, - сказал Василиск Горынович. – Постарайтесь встретить ее мужественно. В нашем районе объявлена эпидемия болотной синюхи.

Мы засмеялись. Болотная синюха совсем ерундовая болезнь, ею многие болеют, особенно маленькие дети. Сначала на коже появляются синие пятна, потом – волдыри, потом эти волдыри прорываются, их мажут пиявочной настойкой вот и все. Правда, говорят, что эти волдыри ужасно чешутся, но это можно перетерпеть, зато две недели ты сидишь дома в свое удовольствие и занимаешься, чем хочешь, только нельзя гулять и играть с друзьями.

Завуч приоткрыл один глаз и недовольно посмотрел на нас.

- Зря смеетесь, - строго сказал он. – Болотная синюха вовсе не такое безобидное заболевание, как вы думаете. У нее масса осложнений. Бывали случаи, когда вампир, переболевший в детстве синюхой, навсегда утрачивал способность летать. Конечно, это очень редкие случаи, считай – исключение, но мне бы не хотелось, чтобы этим исключением стал кто-то из вас. А потому вы все сейчас снимаетесь с урока и дружно отправляетесь на прививку. Обычный укол в шею, ничего страшного.

Девчонки, конечно же, сразу запищали и заахали, они все ужасно боятся уколов, не то что мы, мальчики. И мы стали их пугать и рассказывать, какие у врачей огромные шприцы и длинные иголки, и что укол в шею – это так больно, что даже взрослые теряют сознание. Мы их здорово напугали, даже самим стало как-то не по себе, и когда завуч сказал, что мальчики идут первыми, потому что они должны показать достойный пример, мы с этим не согласились. Мы решили, что будем тянуть жребий, потому что у нас равноправие и вообще. И мы вытянули пустую бумажку, а девочки – с черепом.

Завуч покачал головой и развел руками.

- Ну что ж, сильный пол, вперед! - сказал он. – Покажите этим слабакам, как ведут себя настоящие вампиры!

И девочки, гордо задрав носы, парами вышли из класса. А мы остались. Пиня сидел весь бледный и стучал зубами от страха. Он здорово испугался, и я, чтобы его отвлечь, стал рассказывать разные интересные случаи про всякие болезни. Я их много знаю, потому что мамина подруга работает в больнице. Она забегает к нам на пять минуточек, остается с нами обедать и за обедом рассказывает про всякие анализы, диагнозы и операции. Жутко интересно, не знаю, почему папа теряет аппетит и убегает из-за стола? Потом он умоляет маму не приглашать больше эту ходячую историю болезни, а мама возражает, что очень полезно иметь хотя бы одного знакомого медика, мало ли, пригодится.

Я очень старался и рассказал много чего, но Пиня нисколько не приободрился. Он жалобно икал и твердил, что настал его последний день, что он всех прощает и надеется, что его будут вспоминать добрым словом, и что он никогда никому ничего плохого не сделал. А потом пришла и наша очередь.

Мы вышли из класса и поднялись на четвертый этаж к кабинету врача. Мы шли плечо к плечу, мужественно и в суровом молчании, и только громкое икание Пини далеко разносилось по гулкой пустой лестнице.

У кабинета нас встретил врач в черном халате и с тетрадью в руках.

- Ага, - сказал он, оглядывая нас и зловеще улыбаясь. – Очередная партия дрожащих кроликов? Очень хорошо.

Потом он провел перекличку и сказал, что от прививки освобождаются те, кто уже болел болотной синюхой.

- Есть среди вас такие? – спросил он.

И мы все подняли руки, а Пиня даже привстал на цыпочки, чтобы его точно заметили. Врач заглянул в свою тетрадь и усмехнулся.

- Мельчает поколение-то, - грустно сказал он, покачивая головой. – Полный регресс.

Мы ничего не поняли, а он сказал, что у него все наши болезни отмечены, и что он просто хотел узнать, насколько мы честные и смелые.

- Никто из вас раньше синюхой не болел, - сказал он. – Так что проверку вы не выдержали. И поэтому в алфавитном порядке заходи по одному!

Моя фамилия Агошкин, и я всю жизнь из-за этого страдаю, потому что меня всюду вызывают первым. Если бы я был, к примеру, Гаошкиным, а еще лучше каким-нибудь Шкингао, насколько легче бы мне жилось на этом свете! Но делать нечего, я стиснул зубы и шагнул в кабинет.

Оказалось, ничего страшного! И шприц-то крохотный, и иголочка малюсенькая, и укол врач сделал так быстро и ловко, что я даже «ой» не успел сказать. Когда я один раз пуговицу себе пришивал и нечаянно укололся, куда больнее было. Потом врач измерил мой рост, вес, попросил сильно-сильно дунуть в какую-то трубочку и похвалил, сказав, что у меня отличный объем легких. Медсестра записала все это в мою историю болезни, и на этом все кончилось.

- Можешь идти на урок, - сказал врач, доставая новый шприц. – И позови, пожалуйста, следующего бедолагу.

Я вышел, охая и морщась, согнувшись в три погибели и держась руками за стену.

- Следующий, - умирающим голосом прохрипел я и рухнул на руки моих боевых товарищей.

Конечно, я это все делал нарочно, чтобы чуть-чуть попугать, но Пиня при виде меня чуть в обморок не грохнулся. Он стал уже не белый, а зеленоватый, закрыл глаза и, тихонько подвывая, сполз по стене. И напрасно я его убеждал, что пошутил, что укол – это совсем, ну вот ни капельки не больно, он мне не верил и слабым голосом бормотал, что настали его последние минуты, и что ему нипочем не выжить.

Плохо то, что у Пини фамилия Ыть. Пенелопоэм Ыть. Вот такое чудо природы. Раньше я ему частенько завидовал, но не сейчас, потому что для меня все страхи и ужасы уже кончились, а для него были в самом разгаре. Потому что каждый выходящий из кабинета больше напоминал смертельно раненого бойца, так все стонали, корчились, даже бились в судорогах и пускали изо рта пену. Это было ужасно весело и смешно, мы хохотали и с нетерпением ждали, когда из кабинета появится следующий привитый, но бедный Пиня никакого участия в веселье не принимал. То ли он считал, что нам больно по-настоящему, то ли действительно так боялся прививок, но с каждой минутой он подвывал все громче и громче, а лицо его становилось все зеленее и зеленее.

А потом Пиня остался последним, и я стал его уговаривать, и врач тоже стал его уговаривать и стыдить, но Пиня мертвой хваткой вцепился когтями в батарею, мотал головой, рычал и отбрыкивался.

- Ну, я просто не знаю, что делать, - в отчаянии сказал врач, но в этот момент его позвали в учительскую, и он убежал, крикнув мне напоследок: - Ты все-таки постарайся уговорить своего друга, это для его же пользы!

Когда врач скрылся из виду, Пиня слегка успокоился, перестал выть и рычать, но батарею не отпускал, готовый сражаться до последнего. А мне пришла в голову счастливая мысль.

- Слушай меня внимательно, Пиня, - сказал я шепотом, одним глазом поглядывая на лестницу, а вторым – на открытую дверь медкабинета. – Я тебе помогу. Ты сейчас тихо-тихо и очень быстро смоешься куда-нибудь, чтобы тебя никто не видел, а я зайду вместо тебя в кабинет и сделаю вместо тебя прививку. Ну, ты понял? Как будто я – это ты!

Затравленный взгляд Пии прояснился, он просиял и кинулся ко мне обниматься.

- Спасибо, Тим, ты настоящий друг! – воскликнул он.

- Тише! – прошипел я. – Соблюдай конспирацию!

Пиня быстро-быстро закивал, потом отцепился от батареи, встал на четвереньки и побежал к лестнице. Вытянув шею, он опасливо заглянул за угол, потом повернулся ко мне.

- Я пошел! – громким шепотом сказал он.

Я приложил палец к губам, потом погрозил ему кулаком, потом махнул рукой: давай, мол, стартуй, и Пиня молча ринулся вниз по лестнице. Грохот стоял такой, как будто по школе мчалось стадо диких мамонтов, даже стены дрожали. Я заткнул уши и зажмурил глаза, а когда все стихло, смело зашел в кабинет.

- Ыть! – бодро сказал я. – Я готов!

Медсестра подняла голову и посмотрела на меня.

- Ты тот самый мальчик, который боялся? – ласково спросила она.

Я подтвердил, что да, тот самый, а она сказала, что врач сейчас подойдет, и чтобы я немного подождал. Я сказал, что ждать не могу, потому что смелости во мне минут на пять, не больше, а потом я снова испугаюсь, уже окончательно, а мне обязательно нужно сделать прививку, потому что не хочу болеть синюхой, а хочу вырасти здоровым и научиться летать.

- Ну что ж, - сказала медсестра. – Давай свою шею, раз так.

И я повернулся правым боком, потому что слева меня уже кололи, и она бы обязательно увидела след от иглы. Медсестра сделала мне укол, сказала, что я храбрый мальчик и вообще молодец, и я побежал искать Пиню, чтобы сообщить ему, что все в порядке. Я долго искал его, остаток урока и всю большую перемену, но не нашел, так здорово он спрятался, а когда кончились все уроки и мы пошли домой, он сам вылез из чуланчика, где тетя Мимоза, наша уборщица, держит свои ведра, швабры и тряпки. Пиня был весь в пыли и паутине, в волосах у него застрял какой-то мусор, но сам он сиял улыбкой до ушей. Пиня вытряхнул из-за шиворота возмущенного паука, подбежал ко мне и крепко обнял.

- Спасибо тебе, друг, - с чувством сказал он. – Ты меня спас.

- Да ерунда, - небрежно сказал я. – Любой бы так поступил на моем месте.

И мы пошли домой. Мне было ужасно приятно, что я помог Пине, я даже немного гордился собой, что так здорово все придумал, и я ломал голову, как бы рассказать об этом маме, чтобы она не подумала, что я хвастаюсь, потому что я очень скромный и хвастаться не люблю, но мама все сама заметила.

- Что это ты такой довольный? – спросила она, помешивая суп из летучих мышей. – Неужели пятерку получил?

Ну вот, пожалуйста – пятерку получил! Как будто ничего важнее пятерок в жизни нет, как будто я не способен на большее! Например, на подвиг.

- Да так, ерунда, - сказал я. – Пиню спас.

- Что? – воскликнула мама, поворачиваясь и с изумлением глядя на меня.

И я тут же все ей рассказал. Я думал, она меня похвалит, скажет, какой я молодец, и что она мной гордится, но она только озабоченно покачала головой.

- Боюсь, что ты оказал товарищу медвежью услугу, - сказала она.

Я расстроился. Я понятия не имел, что такое медвежья услуга, но наверняка что-то не очень хорошее, потому что о хороших вещах с таким лицом не говорят.

- Ты бы видела, как он боялся! - сказал я. – Он там чуть сознание не потерял от страха. Он бы умер, если бы ему сделали укол!

- Но ведь ты же не умер, - сказала мама. – Даже от двух уколов. И он бы выжил, ничего.

Нет, никогда нам не понять наших родителей! То они приходят в ужас оттого, что вы лишний раз чихнули, то хладнокровно позволяют врачам колоть вас острыми иголками. Ну разве можно сравнивать какой-то там ерундовый чих и жуткую прививку? Мы с Пиней обсудили это на следующий день, и решили, что сравнивать нельзя, но так уж они устроены, наши родители, у них вечно все шиворот на выворот.

А потом мы стали ждать эстафеты, и дни тянулись ужасно медленно, так медленно, что среда, казалось, длилась целых сто лет, а четверг – все двести. И когда, наконец, наступила пятница, я был уже весь на нервах, как говорит моя мама.

Я ждал Пиню у школы, но он все не шел, а когда прозвенел звонок, я подумал, что он, наверное, пришел раньше меня и уже давным-давно сидит в классе, и я быстро побежал на урок, но моя парта оказалась пуста. Я решил, что Пиня проспал, с ним это бывает иногда, но он не пришел ни на второй, ни на третий урок. Я едва дождался последнего звонка, еле вытерпел классный час, где мы обсуждали, кто и в каких соревнованиях завтра будет участвовать, кто будет в основном составе, а кто в резерве, а потом помчался к Пине.

Дверь мне открыла Пинина мама. Она встала на пороге и подозрительно оглядела меня с ног до головы.

- Ты! – грозно произнесла она, сверкнув кровавыми глазами, и у меня душа ушла в пятки. – Ты делал прививку?

- Да, - заикаясь, пробормотал я.

- Точно? – еще грознее спросила она.

- Честное слово, - сказал я и показал шею. – Видите, у меня и след еще остался.

Пинина мама глубоко вздохнула и посторонилась.

- Входи, - разрешила она. – Ты хороший мальчик, Тимофей, смелый, не то, что мой оболтус. Прививок он, видите ли, боится! Ну и валяйся теперь с синюхой, в такую-то погоду.

Пиня, грустный и несчастный, сидел в кровати. Щеки и лоб его были покрыты синими пятнами, и он отчаянно чесался, ухитряясь почесаться сразу в разных местах одновременно. Мне стало его ужасно жалко.

- Привет, - сказал я.

- Привет, - страдальчески откликнулся он. – А я вот, видишь, заболел.

Мы помолчали, не зная, что еще сказать. Пиня свирепо поскреб уши. Я почувствовал, что у меня засвербело между лопаток, потом правый бок, потом макушка, мне страшно захотелось почесаться, но я сдержался. Пиня вздохнул.

- Завтра эстафета, - тоскливо сказал он

- Угу, - сказал я.

- Пойдешь?

- Я там крепость штурмую, - сказал я. – Ты же знаешь, я по стенам лазаю лучше всех в классе. Они без меня пропадут.

Пиня отвел глаза, потом лег и укрылся одеялом до подбородка. Я ковырял носком ботинка пол и чувствовал, что готов сквозь этот самый пол провалиться до самого центра Земли. Почему-то мне было стыдно.

- Ну, ты иди, - сказал Пиня. – Удачи тебе. Потом приходи, расскажешь, как там все было.

В субботу утром мама приготовила мои любимые камышовые хлопья, а папа подарил мне классные перчатки на липучках и без пальцев. Они очень удобные, эти перчатки, потому что пальцам ничто не мешает и можно цепляться за стены когтями, и я обрадовался, но как-то не очень, потому что все время думал о Пине, как он там будет лежать больной и одинокий, пока мы будем лазать по лестницам, переправляться через реки и веселиться. А еще я подумал, что я, наверное, тоже виноват, что Пиня заболел, потому что если бы я не сделал прививку вместо него, он был бы сейчас здоров, и мы бы вместе пошли на эстафету.

- Ну, беги, - сказала мама, целуя меня. – А то опоздаешь.

- Иди и победи! – воскликнул папа и добавил, что он в меня верит.

И я побежал, но не очень быстро, просто ноги сами почему-то не хотели идти, и в животе было скользко и противно, будто я проглотил слизняка. На школьном дворе уже собрались все наши и другие классы тоже, было очень шумно и весело, а учителя с ног сбились, стараясь навести порядок. Потом директор дал команду построиться по классам, и мы построились, а на школьное крыльцо вышел горнист и два барабанщика. Они были очень серьезными и строгими, в черных пилотках и плащах с эмблемой школы, они смотрели на нас и ждали, когда наступит полная тишина, и мне ужасно захотелось когда-нибудь вот так же стоять перед строем, когда все смотрят на тебя и ждут твоей команды, и больше всего мне хотелось быть горнистом, потому что он главный. Я знал, что это очень трудно, я один раз пробовал подудеть в горн и у меня ничего не получилось, только щеки заболели и я весь обслюнявился, но тогда я был маленький, а теперь большой и у меня очень хороший объем легких, а это очень важно.

И вокруг стало тихо-тихо, и тогда горнист высоко вскинул горн, поднес к губам, и горн пропел сигнал общего сбора, очень торжественный и какой-то серебряный, и барабанщики ударили в свои барабаны, звонко и раскатисто, и мы все стройными рядами вышли со школьного двора и пошли по улице.

Мне ужасно нравится ходить строем по улицам, в ногу, чеканя шаг и не глядя по сторонам, и знать, что все вокруг смотрят на нас, и улыбаются, и кивают головами, и это было похоже, как будто мы уходим на войну, а все нас провожают и желают победы.

И мы прошагали почти через весь город, и до парка осталось уже рукой подать, когда мы поравнялись с домом, где жил Пиня. Я очень хотел, чтобы он выглянул из окна, увидел нас и хоть немного обрадовался, я скосил глаза и стал смотреть на Пинино окно, только занавески там были задернуты, и я ничего не увидел.

Мы дошли до парка, и зрители тут же побежали, чтобы занять самые лучшие места, а мы разбились на команды, и физкультурник раздал нам номера и велел разминаться. Мы стали разминаться – подпрыгивали, приседали, вращали торсом, трясли руками и ногами, а старшеклассники еще взлетали к верхушкам самых высоких деревьев и оттуда резко пикировали вниз. Мы толкались, шумели, свистели и радовались, и я тоже старался радоваться, только у меня это, почему-то, плохо получалось, я все время думал о Пине и никак не мог сосредоточиться и вызвать в себе спортивную злость. А потом физкультурник велел нам занять свои позиции, и все разбежались по своим местам, а я подошел к Жорке.

Жорка тоже хороший спортсмен, но я все-таки лучше, поэтому меня выбрали в участники, а его в резерв. Это значит, что если бы я, например, сломал ногу или еще что, то он бы штурмовал стену вместо меня, а так он был просто болельщиком.

- Слушай, Жорка, - сказал я. – Слушай, давай вместо меня, хочешь?

- Ну! – сказал Жорка, и глаза его кроваво заблестели.

Я отдал ему свой номер, помог завязать тесемки на спине.

- А ты чего? – спросил Жорка.

- У меня живот болит, - соврал я. – Наверное, съел что-нибудь не то.

И в это время весело и задорно просигналил горн, и наступила тишина, а потом все вдруг закричали и засвистели, потому что началась эстафета. И Жорка тоже стал кричать, и прыгать, и размахивать руками, а я побежал из парка.

Я мчался, как будто за мной гналась стая диких человеков, я ворвался к Пине, и Пинина мама очень удивилась, увидев меня, потому что думала, что я на эстафете, и сказала, что Пиня, наверное, еще спит, но я могу пройти к нему, потому что этого соню давно уже пора будить.

Но Пиня не спал. Он стоял у окна и смотрел в щель между занавесками. Когда я вошел в комнату, он отскочил от окна, отвернулся на меня и стал смотреть на потолок, как будто там могло быть что-то интересное.

- Что, кончилась уже эстафета? – слегка гнусавым голосом спросил он. Такой голос всегда бывает, когда ты простудился или недавно плакал. – И кто победил?

- А я не ходил, - сказал я. – Живот чего-то заболел. Ну я и подумал, чего я там один, без тебя, буду делать, лучше мы с тобой во что-нибудь поиграем. Давай?

Пиня шумно хлюпнул носом, быстро вытер глаза рукой и повернулся ко мне.

- Давай, - сказал он и улыбнулся.