Бюро "Параллель" #6 — Шов⁠⁠

Я успел выйти из здания и сделать десять шагов, когда телефон завибрировал, как тревога. На экране было "Артем".

- Где ты? - спросил он без приветствия.

- У выхода.

- Разворачивайся. Метро. Пятый класс. Сейчас.

В его голосе не было ни спешки, ни эмоций, только сухая команда, как в инструктаже: не отделяться, не импровизировать. Я посмотрел на мокрый асфальт и на свое отражение в стекле проходной - лицо усталое, глаза как после лестницы, а на шее болтается временный пропуск, будто ошейник. На обороте пропуска под пластиком еще виднелись мои каракули: "Переезд. 3П". Чернила были живые, как кровь. Я сунул пропуск под куртку и пошел обратно.

В гараже пахло резиной и металлом, и этот запах был почти спокойствием. Жанна стояла у фургона и смотрела в открытую дверь так, будто уже видела, что внутри. Она подняла на меня глаза и сказала одно слово:

- Быстро.

Леонид уже раскладывал на полу кейсы. Маленькие маяки, кабели, блоки питания, все аккуратно, как хирургический стол. Рядом стоял высокий оперативник в тяжелой куртке с нашивкой без имени. Он проверял перчатки и крепления на запястьях, как будто собирался лезть в огонь. Артем сел за руль и даже не стал заводить разговор. Он просто кивнул мне на место рядом.

Мы выехали со двора Бюро так, будто нас выдернули из нормальной скорости и поставили на другую. Жанна говорила коротко, чтобы слова не успели стать лишними.

- Перегон. Поезд стоит в тоннеле. Люди пропадают. Метро орет про датчики и "межвагонный узел". Предварительно - 5Б+Г. Лезет через переход между вагонами.

Она сказала "плюс геометрия" так же, как в учебнике говорили "через плюс", и от этого стало хуже, потому что учебник вдруг оказался живым.

- Что по фиксации? - спросил Леонид, не поднимая головы.

- Камеры пляшут. Связь в зоне с провалами. У диспетчера голос машиниста дважды сказал "все штатно", - ответила Жанна. - Потом машинист перестал выходить.

Артем тихо выругался, без мата, как он это делал в подъезде.

- Значит, учится, - сказал он. - Не просто жрет.

Я открыл рот, чтобы спросить, почему именно метро, но понял, что это вопрос из другой жизни, где всему есть причина. Леонид протянул мне тонкие беруши.

- Надень. Маяк будет держать, но тебя может повести.

Я надел и почувствовал себя еще более чужим в этой машине. На станции нас встретили пустые турникеты и слишком яркий свет. Метро ночью должно быть темнее, а тут все горело, как в процедурной. У служебной двери стоял мужчина в форме метрополитена и пытался держать лицо. Получалось плохо.

- Они... - начал он, и голос у него сорвался. - Они идут в переход. Мы закрыли двери, а они все равно.

Жанна показала ему бумагу, которую я не видел, и он сразу перестал задавать вопросы. Это выглядело как магия, только магия была административной. Мы спустились в служебный коридор, где стены были мокрые и пахли пылью, электричеством и старым железом. Чем ниже, тем тише становилось. Шум станции оставался наверху, как память.

В тоннеле было темно и влажно. Рельсы блестели, как черные жилы. Где-то капала вода, и каждый капельный звук был слишком громким. Поезд стоял впереди, и окна у него светились неравномерно, будто свет внутри забыли настроить. Когда мы подошли ближе, я увидел лица в стеклах. Люди сидели, стояли, держались за поручни. Обычные позы. Только в этом "обычном" было что-то вырезанное, как кусок пленки.

Артем первым дернул дверь вагона. Она открылась легко, и меня ударило теплом и запахом чужих тел. Внутри было тесно, как в обычный час пик, но тихо. Люди не говорили. Они либо спали стоя, либо смотрели в телефоны с выключенными экранами. Я сделал шаг, и подошва прилипла. Не к грязи. К тонкой пленке, которой не должно было быть на полу.

Леонид опустился на колено и подсветил фонарем под сиденья. Там тянулись нити. Тонкие, полупрозрачные, блестящие, как слюна на свету. Они шли не хаосом, а направлениями, как сеть, которая уже знает, кого ловить. Одна нить дернулась и спряталась в щель между пластиковыми панелями, будто мы ее напугали.

- Био, - сказал Леонид. - И не слабое.

Жанна оглядела вагон и сказала тихо, но так, что мы все услышали:

- Смотрим на руки и на глаза. Если моргают не так - не подходить вплотную. Сущность любит брать управление через привычное.

Я понял, о чем она, когда увидел первую "не так". Женщина у тамбура улыбалась. Улыбка была слишком ровной, как на фотографии для пропуска. Она моргала по очереди, левым глазом, потом правым, с маленькой паузой, будто команды приходили отдельно. Она повернула голову к нам и сказала спокойным голосом:

- Проходите, там свободнее.

Слова были человеческие. Интонация была человеческая. От этого меня передернуло сильнее, чем от нитей. Артем подошел к ней боком, не глядя в лицо, и резко ударил рукой по поручню рядом. Металл звякнул, и женщина дернулась, как от тока. Улыбка не исчезла. Просто стала шире, будто ее натянули сильнее.

- Сидеть, - сказал Артем ей и не ей. - Не мешать.

Жанна даже не пыталась говорить с ней. Она прошла мимо, как мимо мебели. Мы продвигались по вагону медленно, потому что каждый шаг мог стать выбором. Под сиденьями что-то шевелилось. Не как животное. Как мышцы под кожей. В следующем вагоне было хуже. Там люди стояли плотнее, и у многих руки были опущены слишком ровно, как у манекенов.

Среди этих ровных лиц был кто-то слишком молодой для такого взгляда. Глаза у него были живые, и он моргнул сразу двумя, как человек. Я почему-то решил, что он держит это. Ошибся. Один мужчина шептал "помогите" без выражения, будто повторял слово, которое ему дали как пароль. Я увидел девочку с рюкзаком, прижатым к груди. Она смотрела в окно на темный тоннель и улыбалась той же чужой улыбкой. Ресницы у нее дрожали, а глаза закрывались по очереди. Я не знал ее имени. Я не хотел знать. Знание делает это личным.

Леонид поставил маяк на пол у двери между вагонами. Коробка щелкнула, и внутри загудело низко, почти неслышно. Гул прошел по зубам и по вискам, как давление в самолете. В желудке поднялась тошнота, знакомая по лестнице. И в этом гуле на секунду проступил другой ритм - неровный, живой, как сердце после бега. Он не совпадал с колесами. Нити под сиденьями натянулись, как струны, и на секунду замерли.

- Держит, - сказал Леонид. - Идем.

Мы дошли до межвагонного перехода между четвертым и пятым. Я узнал его по запаху еще до того, как увидел. Стерильность. Хлорка без хлорки. Железо и сладковатое, как в кабинете, где ставят скобы. Резина "гармошки" блестела. На ней лежала та самая пленка, тонкая, жирная на свету, и она не стекала вниз, будто держалась за материал как часть. Артем коснулся рамы перчаткой и сразу убрал руку.

- Теплый, - сказал он. - Живой.

Жанна посмотрела на дверь и кивнула тяжелому.

- Открывай.

Оперативник в тяжелой куртке достал из сумки тонкий инструмент, похожий на ломик, и поддел фиксатор. Щелчок прозвучал слишком громко. Дверь поддалась.

Воздух за ней был не воздух. Он был густой, влажный, и шум вагона отодвинулся, как будто его накрыли мокрой тряпкой. Фонарь Леонида уперся в ткань. За переходом не было тоннеля между вагонами. Там была внутренняя камера. Я сделал шаг, потому что если стоять на пороге, тебя выберут за тебя.

Пол под ногами пружинил. Не как резина. Как живая мембрана, которая принимает и не отдает. И в тот же момент камера ответила. Проход за спиной сложился внутрь, как мокрый лист, и резанул геометрию так, что дверь оказалась не сзади, а сбоку. Леонид выругался: маяк на секунду зашипел и ушел в глухую паузу. Тяжелый дернул меня за рукав, чтобы не дать шагнуть в пустоту, где секунду назад был пол. Мы разошлись на микропозиции, не по плану, а потому что иначе нас бы сложило вместе со стеной.

Стены были из биоткани. Прожилки, нервные стволы. Все дергалось в такт центру. Тела висели рядами, как соты. Слишком плотно, как на складе.

Некоторые были мертвы.

Лицо было предметом.

Некоторые были живы. Это было хуже. Дыхания было много. Тихо, рвано. От каждого тела к центру тянулись нити. Там был узел - комок биоткани, как сердце не в ту сторону.

И в этом узле был человек. Подросток. Лицо серое, губы сухие. Глаза открыты. Нити - под челюсть, в позвоночник, в грудь. Одна - глубже, к сердцу. Камера пульсировала в такт его ударам. Ткань делала влажный вдох. У меня внутри тоже пыталось подстроиться.

Леонид шагнул ближе и поднял фонарь выше, как будто подсвечивал рану.

- Вот он, - сказал он. - Якорь.

Жанна не смотрела на тела. Она смотрела на парня.

- Жив? - спросила она.

Парень дернулся и попытался кивнуть. Нити дернули его назад, как поводок. Он открыл рот, и звук вышел не сразу. Слова как будто застряли в нитях.

- Пожалуйста, - выдавил он. - Я... я не могу...

В этот момент я увидел, что узел строит что-то рядом. Из частей. Из чужих деталей. Рука, пришитая к плечу нитями. Лицо, подшитое к груди, как маска. Это было то самое "собранное тело", только теперь оно было близко, и оно еще не стояло, но уже училось стоять. Артем сделал шаг, и нить с потолка дернулась к нему. Жанна подняла ладонь.

- Стоять. Не трогаем руками. Леонид?

Леонид сглотнул и сказал то, что я уже знал, но надеялся не услышать вслух.

- Пока якорь жив - разрыв жив. Держит узел сердцем.

Я посмотрел на парня и подумал о том, что у него дома наверняка есть мать, которая сейчас спит или не спит, и она не знает, что ее сын стал дверью.

- Можно стабилизировать, - сказал я, и голос у меня прозвучал чужим, слишком тонким в этой влажной камере. - Можно вытащить его и потом закрыть...

Жанна посмотрела на меня не жестко и не мягко. Просто как на человека, который еще умеет задавать такие вопросы.

- Сколько людей еще в поезде? - спросила она, не отводя глаз от якоря.

Артем молча кивнул назад, туда, где за тканью и железом стояли вагоны, полные тел.

- Десятки, - сказал он. - И он уже делает марионеток.

Узел дернулся, будто обиделся на слово "вытащить". Полосы ткани на стенах пошли вразнос, и нас снова повело по геометрии: потолок на секунду стал стеной. Из сот сорвались двое марионеток, слишком ровные, с пустыми лицами. Они шли не как люди - короткими шагами, прямо в нас. Нити били сериями, как проволочные хлысты. Одна щелкнула Артему по шее и оставила тонкий красный порез, вторая обвила запястье Жанны и сразу прожгла кожу под перчаткой, третья вошла тяжелому под ключицу и потянула его назад к узлу.

Тяжелый не упал. Он встал между Леонидом и центром, поймал плечом первую марионетку и ударил второй в грудь так, что та сложилась пополам. Жанна выдернула руку из нитей до крови и срезала ножом тонкий жгут с его куртки. Артем держал левый сектор, отбивая тех, кто подходил из сот. Нити вернулись сразу, плотным пучком. Тяжелый крикнул только один раз - коротко, по-рабочему, и закрыл собой Леонида, когда узел дернул геометрию еще раз.

Треск был сухой, как ломающееся ребро. Нить прошла через него насквозь и ушла в стену. Он осел на колено, но не отпустил линию. Леонид рванулся к нему, тяжелый толкнул его локтем к маяку и прохрипел: "Работай". После этого он уже не поднялся.

Леонид опустил взгляд на маяк в своих руках.

- Я могу дать импульс, - сказал он. - Узел сгорит. Камера схлопнется.

- Якорь не переживет.

Парень в центре услышал. По его глазам было видно, как он понял быстрее, чем успел испугаться. Он дернулся, и нить в груди натянулась, как струна. Камера ответила влажным сокращением.

- Нет, - выдохнул он, но это было слово без силы.

Жанна молчала ровно секунду. Ровно столько, сколько нужно, чтобы решение стало не эмоцией, а приказом.

- Делаем, - сказала она.

Мне стало холодно, хотя вокруг было тепло и мокро.

Леонид подошел к узлу и поставил маяк на выступ ткани, как на операционный стол. Пальцы у него были белые, хотя он был в перчатках.

- Мне нужно держать частоту, - сказал он и повернулся ко мне. - Максим. Кнопка.

Он протянул мне маленький пульт с одной красной кнопкой. Простой, как игрушка. От этого было страшнее. Я взял пульт, и он оказался теплым, как металл в переходе. У меня под ногами лежал тяжелый, лицом в сторону узла, как будто все еще держал сектор. Артем встал рядом со мной так близко, что я чувствовал его плечо. Это было не для поддержки. Это было, чтобы я не отступил. Жанна подошла к якорю. Она присела так, чтобы быть на уровне его глаз, как Артем делал с Сашей на лестнице.

- Как зовут? - спросила она.

Парень сглотнул.

- Никита.

- Никита, - сказала Жанна. - Сейчас будет больно и быстро. Ты слышишь меня?

Он кивнул так, будто кивок мог что-то изменить. Я увидел, как у него дрожат губы. Он хотел сказать что-то важное, человеческое, чтобы зацепиться за жизнь. Он посмотрел не на Жанну. На меня. Почему-то на меня.

- Скажите маме... - выдохнул он.

Фраза оборвалась, потому что нить под челюстью дернула сильнее, и рот закрылся. Камера снова дернулась, с потолка посыпались тонкие жгуты, и Артем сорвал один с моего плеча, уже на ходу. Я понял, что если я сейчас не нажму, нас всех дожмут в этой полости - вместе с ним. Я нажал. Пальцы на пульте не разжались сразу. В груди на секунду щелкнуло и провалилось, будто вытащили что-то не у него, а у меня.

Импульс прошел не светом, а ощущением. Как если бы воздух вокруг на секунду стал твердым. Нити вспыхнули. Белым, сухим светом, не похожим на электричество. Скорее на медицинскую лампу, которую включили слишком близко к глазам. Узел дернулся, и вся камера дернулась вместе с ним. Ткань на стенах пошла волной, как от спазма. Собранное тело рядом распалось, как плохо прошитая кукла. Рука упала отдельно. Лицо соскользнуло, и глаза моргнули один раз, не в такт, а потом стали просто глазами. Никита выгнулся, будто его подняли за позвоночник, и замер.

Я услышал звук. Не крик. Не хлопок. Звук был как закрывающийся рот. Тепло исчезло. Влажность ушла. Воздух стал воздухом. Из носа резко потекло теплое, я стер рукавом, и рукав сразу потемнел. Мы стояли в межвагонном переходе, обычном, грязном, с резиной и металлом. Пленка на резине потускнела, как высохшая слюна.

Сзади в вагоне кто-то упал. Потом еще кто-то. Как домино, которое перестало держаться. Артем выдохнул, и только тогда я понял, что сам не дышал. Мы вернулись в вагон, и меня ударило обычным людским запахом. Пот, парфюм, пластик, железо. Нормальная мерзость. На полу лежали люди. Некоторые без сознания. Некоторые с открытыми глазами, которые смотрели в потолок так, будто там было небо. Девочка с рюкзаком сидела, прислонившись к двери. Улыбки на лице уже не было. Губы дрожали. Глаза были красные по краям и слишком сухие, будто она давно не моргала.

- Ты меня слышишь? - спросил я, и она моргнула одновременно двумя глазами. Впервые правильно.

Она попыталась поднять руку и не смогла. Пальцы дернулись и остались. Я понял, что сознание в ней есть, а тело - как выключатель, который сломали. Это было похоже на то, как в подъезде звук отставал от шага. Только тут отставала жизнь.

- Не трогай, - сказал Леонид. - Сейчас зачистка и медики. Мы свою часть сделали.

Слова "свою часть" прозвучали так, будто речь шла о ремонте, а не о людях. Жанна уже говорила по рации. Голос у нее был спокойный, профессиональный.

- Периметр. Станцию закрыть. Тоннель держать. "Техническая неисправность". Пассажиров выводить по одному. Кого не вывести - маркировать и брать под протокол.

Она отдавала распоряжения так, будто у нее внутри тоже был узел, который держит ее за сердце, и единственный способ не упасть - работать. Маркеры из сумки тяжелого взял Артем и начал ставить на поручнях маленькие наклейки. Красные, желтые, белые. Как сортировка. Я посмотрел на его руки и понял, что он делает это не потому, что ему все равно. А потому, что если остановиться, тогда придется думать.

Тяжелого вынесли последним. Молча, под серым аварийным светом.

Мы дошли до межвагонного перехода еще раз, уже с другой стороны, и увидели Никиту. Он лежал на полу тамбура, как обычный подросток в чужом месте. Только слишком тихий. На затылке у него была тонкая линия, едва заметная, как шов после операции. Не кровь. Не ожог. Просто след, который остается, когда что-то закрывают и не до конца. Я вспомнил слова сотрудника с тележкой в Бюро: "Это не разрыв. Это шов". Жанна посмотрела на этот след и сказала так же ровно, как ставят точку в отчете:

- Мы не врачи. Мы закрываем.

Большой палец дернулся, и я понял, что слово "закрываем" останется со мной дольше, чем его имя.

Через два часа это станет строкой в сводке.

Отчет Бюро (оперативная сводка)

- Дата: уточняется

- Время: уточняется

- Класс: 5

- Тип: Б+Г

- Погибшие оперативники: 1 (оперативник группы)

- Погибшие гражданские: 1 несовершеннолетний, муж., 16 лет, статус - якорь; прочее - уточняется

- Состояние спасенных: часть - тяжелое неврологическое поражение, уточняется

- Описание аномалии: биотканевая камера в межвагонном переходе, нити управления через челюсть/позвоночник, сборка тела из пассажиров

- Исход: узел разрушен импульсом в условиях активной контратаки, камера схлопнулась. Остаточный "шов" - под наблюдением, контроль зоны

- Родственники: уведомление через протокол.