Буратино с оленьими рогами⁠⁠

"бобры загрызли буратино / он весь в берёзовом соку / лежит в траве раскинув руки / и дятлы кружатся над ним"

У каждой великой гарнизонной драмы есть свой деревянный пролог, уходящий корнями в архаическую глубину советской легкой промышленности.

Где-то в Ленинградской области, в здании бывшей церкви, с куполов которой давно сбили кресты, располагалась артель. Когда-то здесь пахло ладаном и вечностью, а теперь — столярным клеем, стружкой и отчаянием соцсоревнований. Артель клепала деревянные игрушки. Контролером ОТК там служил некто Иван Николаевич — человек тихий, с блеклыми глазами цвета застиранной фланели.

И вот однажды этот самый Иван Николаевич, отпросившись со смены по причине желудочных колик, вернулся домой не вовремя. В своем срубе он застал картину, достойную кисти фламандцев: его законная, пятидесятилетняя супруга Алевтина жарко и ритмично сотрясала свой целлюлит всеми девяноста килограммами в объятиях плечистого грузинского солдата из соседней железнодорожной части.

Иван Николаевич не стал бить морду. Он не стал устраивать скандал. В нем проснулся философ. Он хлопнул дверью, вернулся в ночную, гулкую церковь, сел за верстак и посмотрел на партию игрушек, ожидавших утренней приемки. Там лежали деревянные северные олени и остроносые Буратино. Иван Николаевич взял дрель. Глаза его были сухи и страшны. Он методично просверлил в деревянной башке Буратино две аккуратные дырки. Затем плоскогубцами с хрустом вырвал из оленьей головы ветвистые рога, вбил их деревянному мальчику в темя, перевернул мутанта лицом вниз и с садистским наслаждением влепил ему прямо на фанерную задницу фиолетовый штамп: «Знак качества СССР», и чуть ниже прилепил синюю бирку: «ОТК. Годен».

Затем он бросил это рогатое дитя измены в коробку и мрачно вывел химическим карандашом: «Буратино с рогами. 1 шт.».

Какими путями советской логистики этот рогатый голем пересек страну и оказался на витрине Военторга в нашем славном, наглухо закрытом гарнизоне Северного флота — наука не знает. Но он прибыл. И стал ждать своего часа.

А гарнизон жил своей полнокровной, абсурдной жизнью.

Начать с того, что там была свалка. Гарнизонная свалка для офицерских детей — это не помойка. Это Лувр. Это Клондайк. Там вперемешку с ржавыми банками из-под хрен знает чего валялись стреляные гильзы от зенитных автоматов, распотрошенные шлемофоны, треснувшие бинокли, а однажды Витька из третьего подъезда нашел там совершенно целый, хоть и ржавый, пистолет Марголина.

Но в тот раз фортуна улыбнулась сыну минера. Пацан притащил в школу невероятной красоты металлический цилиндр. Если мне не изменяет память, это был 50-миллиметровый спецснаряд от комплекса «Черемуха». Для окончательного примирения с действительностью цилиндр вскрыли прямо на перемене в мужском туалете.

Через три минуты школа ослепла. Дети рыдали, учителя кашляли так, словно у них в легких застрял еж, технички ползли по коридорам, роняя ведра. Эвакуация напоминала исход евреев из Египта, только с обильным слезотечением.

Поскольку гарнизон у нас был не просто закрытый, а стратегический, на такие фокусы обычная милиция не ездит. По тревоге подняли службу радиационной, химической и биологической защиты (РХБЗ) Северного флота. Из самого Североморска примчались суровые мужики в прорезиненных костюмах Л-1 и противогазах, похожие на марсианских захватчиков. Они перекрыли периметр, провели дегазацию и взялись за следствие.

Но они забыли, с кем имеют дело. Дети подводников в условиях допроса ведут себя как партизаны в гестапо. Это вам не гражданские хлюпики.

— Кто принес?! — орали химики. Тишина. — Чей снаряд?! — багровел завуч. Ни единого звука. Своих здесь не сдавали с первого класса.

Школу залили спецрастворами и закрыли на три дня. А североморские химики, убедившись, что боевых отравляющих веществ типа зарина или иприта в здании нет, логично рассудили, что стресс нужно снимать. И пошли «доить» командование.

Дойка флотского начальства — процесс интимный. Проверяющие сели в кабинете комдива и начали вдумчиво, с расстановкой употреблять «шило» (чистый спирт), закусывая его нежным палтусом. Командир гарнизона только успевал подносить новые графины, надеясь, что химики упьются и уедут, не написав разгромный акт о хранении спецсредств на помойках.

Дело было в конце декабря. И пока начальство глушило спирт в штабе, в плавказармах личный состав отчаянно готовился к Новому году. Фантазия матроса в условиях сухого закона поистине безгранична. Брагу ставили в самом надежном месте — в огнетушителях ОХП-10. Пена сливалась, а внутрь, в стальное нутро, заливалась питательная среда.

И вот тут на сцену выходит командир группы управления, старший лейтенант Валера.

Валера был загнанным зверем. Жизнь мотала его по базам, как щепку в шторм. Только что он вернулся с курсов с эстонского Палдиски, а до этого торчал в Обнинске. В Палдиски он, как честный офицер, пил три недели кряду, изучая устройство реактора преимущественно через призму опохмелья. Очнувшись перед отлетом домой, он понял, что забыл купить дочери обещанную прибалтийскую куклу. В панике он схватил в портовом ларьке две бутылки тягучего, приторного ликера «Vana Tallinn» и с этим сомнительным трофеем ввалился в родную квартиру.

Жена, ожидавшая куклу для ребенка и французские духи для себя, посмотрела на ликер, потом на помятого Валеру, пахнущего перегаром и чужими поездами. И выдала ему такой словесный залп, после которого крейсера идут на дно.

Раздавленный, уничтоженный Валера вышел в полярную ночь. Он побрел в гарнизонный Военторг в надежде найти хоть плюшевого зайца. Но полки были пусты, как обещания мирового коммунизма. На пустом стеллаже стоял только он. Деревянный Буратино с прибитыми к голове оленьими рогами.

Валера долго смотрел на эту метафору своей семейной жизни. Потом молча заплатил два рубля двадцать копеек, взял рогатого уродца и пошел обратно. Жена, увидев этот шедевр ленинградской артели, молча указала ему на дверь.

В тот же день Валере нужно было заступать в какой-то нелепый наряд, и он, не найдя лучшего убежища, пришел в штаб, куда его по партийной линии уже давно зазывал к себе на разговор Начпо дивизии. Дивизионный замполит куда-то вышел, и Валера просто сидел на стуле, держа на коленях деревянного рогатого мальчика, и смотрел в стену.

Он не знал главного. Он не знал, что ушлые писари-«полторашники», воспользовавшись отлучкой начальства, завели новогоднюю брагу именно в огнетушителе кабинета начпо, который стоял прямо за спиной Валеры. Причем рецепт был новаторский: кто-то из годков посоветовал влить туда виноградный сок, щедро сыпануть риса и изюма, плотно закрутить вентиль и поставить поближе к батарее.

В этот самый момент в кабинет в поисках добавки «шила» ввалилась североморская химическая комиссия в сопровождении самого командира дивизии и начпо.

И надо же было такому случиться, в этот самый момент вхождения этой толпы в дверь, огнетушитель не выдержал давления виноградно-рисовых газов и обязательств дивизии.

Рвануло так, что зазвенели стекла. Стальной баллон крякнул, сорвал резьбу, и в комиссию, в комдива и в Валеру ударил тугой, бьющий под давлением фонтан фиолетовой, липкой, бродящей массы. Рис сек лица проверяющих, как шрапнель. Изюм оставлял на кителях кроваво-синие гематомы. Запахло кислятиной и дрожжами.

Дым рассеялся. Посреди кабинета, с которого капала фиолетовая слизь, сидел старлей Валера. С его носа свисала разбухшая виноградная кожура размякшего изюма. А в руках он судорожно сжимал деревянного Буратино с оленьими рогами.

Вошедший замполит заверещал размахивая кулаками.

— Ты... — прохрипел он, глядя на Валеру. — Ты что здесь завел, скотина?! Ты диверсию устроил?! Гауптвахта! Трибунал! Расстрел перед строем!

Валера встал. Липкий, воняющий кислым вином, преданный женой, обманутый жизнью и держащий в руках символ тотального абсурда. Он понял, что это край. Дальше — только бездна.

Он вышел из штаба. Домой идти было нельзя. В казарму — опасно для жизни. И тут в его воспаленном мозгу всплыл образ старшины его группы, мичмана Карасика. Карасик был аномалией: он не пил, не гулял по бабам, а все свободное время проводил в заснеженных сопках, маниакально буря лунки во льду.

Валера пошел к Карасику. Молча взял у опешившего мичмана саперную лопату, пешню, овчинный тулуп, зимний спальник, увесистый вещмешок и ушел растворяться в полярной ночи.

Он пропал на четверо суток. Командование искало его с собаками (ни хрена не искало), думая (надеясь), что он утопился в заливе от стыда. А Валера нашел заметенный по самые бровки ручей и вырыл в гигантском сугробе настоящую снежную пещеру — суровое флотское иглу. Пробив пешней толстенный панцирь льда, он честно пытался что-то выудить из черной, мертвой воды.

Он не поймал, разумеется, ни чешуинки. Ни одной паршивой колюшки. Но он был счастлив. Абсолютно, кристально, до слез.

В его снежном логове уютно чадил сухой спирт. Валера вскрывал штык-ножом ледяные банки с жирной тушёнкой, разогревал на огне великую советскую «гречневую кашу с говядиной» и меланхолично хрустел галетами из сухпайка. Он смотрел на черную воду в лунке и чувствовал, как флотская шизофрения, семейные драмы, ликер «Vana Tallinn» и виноградная брага вымерзают из него, уступая место первобытному, тихому покою Севера.

Когда он, пропахший дымом от сухого горючего, обросший щетиной, но абсолютно умиротворенный, спустился в гарнизон, вселенная уже успела перестроиться. Замполит, получивший страшный нагоняй от североморских химиков, ушел в запой и начисто забыл про Валеру. Жена, решившая, что стала вдовой, при виде живого мужа разрыдалась и простила ему всё — и Палдиски, и рога Буратино.

Жизнь вернулась в свое русло. Никто никого не посадил. Свалку бульдозером сдвинули чуть дальше в овраг. А Буратино с рогами Валера принес на лодку. Его посадили в турбинном отсеке, прямо в рубке ВХЛ. И он сидел там, глядя своими высверленными глазами на манометры, как молчаливый памятник всем, кто выжил в этой безумной, непостижимой и прекрасной гарнизонной мясорубке.