Будьте любезны⁠⁠

Два слова. Тринадцать букв. Скрытый приказ, замаскированный под фарфоровую вежливость. Выстрел в упор из кружевного пистолета.

Ты стоишь в отделе бакалеи. Пялишься на макароны. Никого не трогаешь. Гудят лампы дневного света — ровно, монотонно, как рой металлических ос, вгрызающихся в затылок. И тут — бац. Прямо в спину. «Будьте любезны».

Холодный пот мгновенно выступает вдоль позвоночника. Мозг срывается с цепи и разгоняется до сверхсветовой. Чего вы хотите? Что кроется за этой бархатной интонацией? Чтобы я расплылся лужей патоки на грязном линолеуме? Залебезил? Упал на колени и пополз к вам, собирая штанами крошки от печенья?

«Будьте любезны достать банку...»

Серьезно? Просто достать банку с верхней полки? Нет, с такой приставкой просто не бывает. Эта фраза требует шоу. Она жаждет абсолютной, рабской покорности. Может, мне на цыпочки встать? Исполнить грациозное па? Выдать идеальный, мать его, глубокий реверанс? Давай, врубай клавесин! Сейчас мы сбацаем менуэт прямо здесь, в узком ущелье между акционным майонезом и кошачьим кормом!

Пульс стучит в висках азбукой Морзе. Я физически чувствую, как на плечи ложится тяжелый бархатный камзол, а напудренный парик стягивает череп. Я должен был просто протянуть руку. Взять жестянку с чертовым зеленым горошком. Но нет. Этот липкий, снисходительный конструкт высшего общества, сброшенный на меня в декорациях супермаркета, ломает реальность.

Мои мышцы сводит судорогой сарказма. Я принимаю вызов. Я готов. Я сейчас выдам им такой перформанс, от которого у всего магазина полопаются капилляры в глазах.

Я резко разворачиваюсь на пятках. Плие! Антраша! Мое лицо искривлено в жуткой, гипертрофированной маске придворного лакея, познавшего экстаз услужения. Правая рука театрально взмывает в воздух, левая элегантно отводится за спину. Мизинец оттопырен до хруста в суставе. Я набираю в грудь спертый стеллажный воздух, готовясь выплюнуть с яростной улыбкой: «С ПРЕВЕЛИКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ, ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО!»...

И тут мир останавливается.

Вакуум. Звенящая, беспощадная тишина.

Женщина в нелепой дутой куртке смотрит вообще не на меня. Ее взгляд направлен сквозь мое правое ухо. На двухметрового амбала в капюшоне, который стоит в полуметре от меня. Амбал молча тянется наверх, берет банку маринованных артишоков и равнодушно ставит ей в корзину.

«Благодарю», — щебечет она.

А я стою.

В позе паралитичного краба. С заломленной за спину рукой. С оттопыренным мизинцем. Лицо свело судорогой безумной улыбки. Секунда. Две. Женщина переводит взгляд на меня. Амбал переводит взгляд на меня.

В их глазах — первобытный ужас перед городским сумасшедшим. В моих — рухнувшая империя. Кринж такой невероятной, термоядерной плотности, что он начинает искажать гравитацию. Черная дыра неловкости засасывает в себя звуки, свет и остатки моего человеческого достоинства.

Я медленно опускаю руку. Мизинец прячется обратно в кулак. Камзол рассыпается прахом. Я хватаю с полки первую попавшуюся пачку самых дешевых рожков, которые мне даром не нужны. И молча, на деревянных, негнущихся ногах, ухожу в закат.

Точнее, в отдел заморозки. Подальше от людей. Подальше от этого жестокого, вежливого мира.