Агния 1. Часть пятая⁠⁠

1-я часть

2-я часть

3-я часть

4-я часть

***

С большей частью комнаты было покончено. Тело лежало в углу на подстеленной клеенке и дожидалось своего часа. Владимир не испытывал иллюзий относительно своих способностей к сокрытию убийства: максимум, на что он может рассчитывать — упростить работу Марьяну Константиновичу и его «зондеркоманде». Все будет хорошо. Завтра он позвонит начальнику, честно расскажет, как и что было, будет просить, умолять, увещевать, льстить и сулить золотые горы — все, лишь бы не оставить Женьку с детьми одних. Зона его не пугала, а вот то, что будет после… Из органов погонят ссаными тряпками, еще и уволят задним числом. Придется устроиться в какой-нибудь ЧОП, продавать имущество. Скорее всего, придется продать и этот дом.

«Интересно» — задумался он, — «А много здесь антикварных книг, которые можно было бы продать? Хватит на от трех до пяти лет с правом на УДО?»

Наконец, с комнатой было покончено. На вид все выглядело так же, как и раньше, даже чище. Разве что теперь на книжной полке поприбавилось пустых мест — испорченные книги придется сжечь, отмыть их не получится.

Самую большую проблему Владимир отложил напоследок. Теперь, когда все тряпки и книги были сброшены в большой мусорный пакет вместе с пустыми упаковками от чистящих средств, ведро вымыто и поставлено под раковину, а комната блестела чистотой, объект в углу комнаты на клеенке выглядел нарочито неуместным, лишним. Слова «отец» Владимир теперь избегал даже мысленно.

Что делать с телом, он так решить и не смог. Можно привязать аккумулятор к шее и сбросить в водохранилище. Впрочем, труп все равно найдут, как ни прячь. Закопать на участке? И всю жизнь трястись, что правда может вылезти наружу при любых садовых работах. Земля — ненадежный хранитель секретов. Ее только спроси лопатой или экскаватором — выдаст сразу, это тебе не Зоя Космодемьянская. Нет…

Решения не было, а в окне над лесополосой уже брезжил багровый рассвет. Нужно было действовать.

Тело оказалось неожиданно легким. Тут же вползла в мозг мысль о том, как в последние годы ослаб… Нет-нет-нет, не отец. Это кто-то другой, укутанный белой тканью безжизненно свисает на руках, пока Владимир боком пробирается по лестнице. Это чье-то чужое, незнакомое тело с ножницами в глотке. Это какой-то иной, неважный, ненужный предмет, который нужно отнести в погреб, чтобы тот не мешался.

Люк самого погреба Владимир нашел не сразу — он туда не спускался с тех пор, как переехал в Москву.

Со своей первой женой, Мариной, он успел пожить в этом доме. Недолго. Трудно сказать, почему его первый брак развалился. Жили мирно, спокойно, без скандалов, хотя и щенячьей, безумной любви не было. Первая трещина пробежала между ними, когда выяснилось, что Марина бесплодна. Сам Владимир не сильно расстраивался по этому поводу — у молодого выпускника Высшей Школы МВД карьера быстро шла в гору, ему уже предлагали должность в местном управлении, так что, на самом деле, домашние заботы за отпрысками пришлись бы весьма некстати.

Но каждый вечер по приходу с работы его встречал отец. Егор Семенович — жесткий человек старой закалки, едва ли не проповедовавший домострой — был раздосадован выбором Владимира. Сразу после семейного ужина, где он сидел и нахваливал стряпню Марины, Карелин-старший звал сына к водохранилищу «на покурить». С горечью оглядывая водную гладь, он изо дня в день выплевывал грубые слова: «пустоцвет», «бесколосница».

— Ты пойми, — говорил он с нажимом, наклоняясь к Владимиру, подавляя его своим безграничным авторитетом, выпестованным в сердце сына, — Я ж хочу, чтобы ты счастлив был. А баба без ребенка — это так, не баба, просто человек с пиздой. Нет у тебя жены, и семьи нет. Так, сожительница. Я все понять не могу, зачем ты ее вообще трахаешь? Толку-то никакого. Я тебе вот, что скажу. По-настоящему счастлив… Нет, не так… Настоящую любовь я ощутил один раз в жизни — когда мамка тебя мне на руки передала. Такой ты был махонький, смешной, несмышленный. Я в тот момент понял — в моих руках твоя жизнь. Ты — продолжение меня. Продолжение всего, что я делал и буду делать в своей жизни. Ты — часть меня, кровь от крови. Лишь с рождением ребенка ты поймешь, что такое настоящая любовь. Что такое — быть по-настоящему счастливым. А то, что у тебя сейчас — это так… Любовница со штампом.

Разошлись с Мариной по-тихому, без скандала. Все само как-то сошло на спад. Она замечала, как Владимир изменил свое к ней отношение под влиянием отца, видела, что ей не рады в этом доме, поэтому однажды летом просто собрала вещи и сказала, что уезжает. Останавливать ее никто не стал. Развелись по обоюдному согласию через год, посидели после ЗАГСа в дешевой забегаловке за кофе, обменялись новостями и больше никогда в жизни не виделись.

Все это Владимир вспоминал, пока расчищал пространство на дне погреба, чтобы разместить тело — расставлял банки, закрутки и консервы по углам, отодвигал в углы коробки с вездесущими книгами. Закончив, осторожно, чтобы не ссыпаться по крутой лестнице, спустил завернутого в простыню, точно в саван, вниз, положил на холодный бетонный пол, как в могилу. Взглянув вниз, он скрипнул зубами, после чего обрушил тяжелую крышку. Сверху бросил плетеный коврик — как было.

Поднявшись на второй этаж, Владимир зашел в ванную, включил горячую воду, разделся и залез под душ. Он скоблил мочалкой до красноты коротко стриженую голову, руки, плечи, лицо и ноги, смывая с себя следы отцеубийства. Розовая пена уходила в слив, медленно становясь белой, очищаясь. Хотелось засунуть мочалку себе в глотку, пробить небо и вычистить, вымарать из мозга воспоминания о сегодняшней ночи. Лишь сейчас он действительно осознавал, что совершил. Ноги подкосились, и Владимир рухнул на дно старой, чугунной ванны и горько зарыдал. Рукой он зажимал рот, чтобы ни Женя, ни Агния, ни Артем не слышали его.

Сколько раз он приезжал сюда, на дачу с тяжелым сердцем, ожидая со дня на день, что это последняя поездка. Что он распрощается с Татьяной Ильиничной, выпьет с ней чаю с коньяком для успокоения, а после они увидятся лишь на похоронах… Он был так уверен, что готов к этому неизбежному событию, но…

Но все случилось не как он себе представлял. Он не стоял у смертного одра отца, не держал его за руку, не слышал последнего напутствия… Нет, голый безумный старик явился убить его дочь, его маленькую принцессу, и все, что оставалось сделать — перерезать тому глотку.

В голове крутились воспоминания их прошлого — как папа водил его по утрам рыбачить, и они подолгу сидели у воды, в этом понимающем, теплом молчании, когда двум людям не нужны слова, чтобы проводить время вместе. Слезы душили, в ушах пульсировало слово «предатель». Хотелось так и остаться здесь, на дне ванной, в теплой воде, пока кожа не сморщится, не начнется процесс мацерации, не слезет мясо с костей, и даже тогда он себя не простит…

Взяв себя в руки, Владимир поднялся на ноги, выключил воду, вытерся, перебинтовал рану, тщательно поддерживая это хрупкое ощущение нормальности происходящего, ведь иначе можно просто сойти с ума и рухнуть в пучину собственного покалеченного сознания, уподобиться своему отцу, который теперь лежит там, в холодном погребе, и построенный его руками дом стал ему же могилой…

Нет-нет-нет, не думать об этом! Курить хотелось до дрожи в руках. Пожалуй, за сигарету Владимир был бы готов еще раз отчистить детскую от крови и лимфы. Мелькнула малодушная мысль — не съездить ли в ближайший город, поискать круглосуточную палатку? Да и бинтов купить не мешало бы...

Рванувшись вниз, к холодильнику, Владимир открыл дверцу и схватил початую бутылку водки. Ту чаще использовали для медицинских целей, чем по прямому назначению, но, похоже, в эту безумную ночь многое оказалось не на своем месте — дочь в кровати родителей, водка — в желудке, а труп его отца — в погребе.

Выпив залпом добрые сто с лишним грамм, мужчина сморщился, засопел, борясь с текущим по пищеводу огнем. После чего убрал бутылку на место и вернулся на второй этаж. Подобравшись к спящей жене, он прижался грудью и лицом к ее спине, обнял огромными ручищами, захватив заодно и дочь и, изможденный морально и физически, почти мгновенно уснул. В комнату неторопливо вползало слегка туманное, прохладное летнее утро.

Казалось, он лишь на секунду сомкнул глаза, а лучи солнца уже вовсю били через оконное стекло, заставляя щуриться от яркого света. Шевелилась, просыпаясь, Женя, недовольно оторвала голову от подушки Агния. Что-то всех их разбудило. Только что же?

Словно в ответ на его вопрос, снаружи вновь раздался рев клаксона. Кто-то с настойчивостью идиота сигналил где-то совсем поблизости, как будто у самых ворот… Но зачем, и кто?

— Владимир Егорович! — раздался знакомый голос с улицы, заставляя спину Владимира покрыться холодным потом, а по стенкам черепа тревожно заскребли коготки пробуждающейся паники, — Владимир Егорович! Это Татьяна Ильинична! Владимир Егорович, я наличные с собой не взяла, с таксистом расплатиться… Владимир Егорович!

Напряженно он с Женей вслушивался в происходящее на улице.

— Что будем делать? — прошептала та, — Если она увидит, что твоего отца нет…

— Тихо! Сделаем вид, что уехали… Может, отстанет.

— Ага, уехали! А машина-то стоит в гараже!

— Тьфу! За грибами ушли! Помолчи!

С улицы послышались какие-то голоса — приглушенный мужской и знакомый женский. Хлопнула дверь машины, и до сознания Владимира долетели какие-то слова. Они никак не желали обретать смысл, не хотели складываться в предложение. Почему-то хотелось интерпретировать это как какой-нибудь детский лепет, бессвязные звуки, пустой звон, лай бродячей собаки. Но вот, поборов первый импульс, сознание все же принялось медленно, неохотно собирать из разрозненных шумов человеческую речь:

— Знаете, может, они спят еще, я сейчас схожу… Там сумка… У меня свои ключи есть...

***

— Володя! Она сейчас войдет!

Сорвавшись с кровати, Владимир испытал дежавю — точно так же он вскочил вчера ночью, когда…

Агния проснулась мгновенно. Женя не успела удержать девчушку, и та уже топала по ступеням, нагоняемая отцом, все еще натягивающим треники. На улицу они высыпали почти одновременно.

— Утро доброе, Татьяна Ильинична! — мужчина попытался выглядеть «нормально», но поджилки дрожали. Агния стояла рядом, сонно потирая глазки и позевывая.

— Ой, здрасьте, Владимир Егорович! Привет, Агнеш, я тетя Таня, нянечка дедушкина... — женщина явно растерялась. Она уже достала ключ из сумки и шла к двери. — Я вас разбудила? Вы простите, ради Бога, представляете, сумку с кошельком у вас оставила, а мне шоферу заплатить…

Агния на приветствие никак не отреагировала и букой смотрела на чужую, едва знакомую тетку.

— Здрасьте, Татьяна Ильинична! — раздалось из-за спины Владимира. Обернувшись, он увидел Женю, запахивающую халат. — Я сейчас принесу.

— Ой, да что вы, я сама…

— Нет-нет, не утруждайтесь! — твердо заявил Владимир, перегораживая путь. — Женя сейчас сбегает. Вон и водитель нервничает.

Киргиз, сидевший за рулем потрепанного «Хундая» действительно судорожно потирал руль, вертел головой, то и дело бросая недовольный взгляд раскосых глаз на пожилую сиделку.

Через некоторое время Женя выскочила, вынесла потрепанную черную сумку из кожзама. Татьяна Ильинична достала из нее кошелек, вынула пару сторублевых бумажек и, выйдя за кованые ворота, отдала их киргизу. Тот небрежно принял деньги, резко завелся и дал обратный ход. Развернувшись, укатил, оставляя за собой сизое облачко выхлопных газов.

Все это время семейство Карелиных стояло едва ли не по стойке «смирно», напряженные, слегка ёжащиеся от утреннего холодка. Лишь вернувшись на участок, Татьяна Ильинична заметила их странное состояние и так же застыла, забыв закрыть калитку. Пожевала губами, ожидая чего-то, решилась:

— Владимир Егорович, что-то случилось? Вы…

— Да! — выкрикнул тот в ответ и затараторил, точно его прорвало. — Тут такое дело, Татьяна Ильинична, отцу вчера ночью совсем худо стало, мы его срочно в больницу отвезли, да… Так что зря вы таксиста отпустили. Хотите я вас до станции довезу? Оденусь только…

— Как же… — всхлипнула женщина. — Я ведь, когда уезжала, все в порядке было… Что с ним?

— Да, знаете, — начала выдумывать Женя на ходу, — После вечерней кормежки захрипел, за грудь хватался, что-то с сердцем. Мы сразу его в машину с вещами, и в Сухаревскую на всех парах…

— А анамнез-то?

— Не волнуйтесь, все с собой взяли, и анамнез тоже, — заверила Женя.

— Да как же взяли-то? — растерянно протянула сиделка, показывая краешек серой картонной папки, торчащий из сумки. — Вот же медкарта его-то… Как же взяли…

В воздухе повисло напряжение. Тяжелое и густое, точно кисель, оно заставляло двигаться медленно и осторожно, а каждое слово становилось тяжеловесным, монументальным. И над каждым стоило как следует подумать.

— Женечка, скажите, могу я видеть Егора Семеновича? С ним что-то случилось, да?

Девушка не знала, что ответить. Взглянув на мужа, она побелела — тот стоял, не шелохнувшись, точно восковая фигура и, казалось, сейчас потечет, беззащитный под лучами летнего солнца. Плана у него явно не было. Когда Женя открыла рот, Владимир тоже заговорил, и звучало это как бессмысленная мямлящая какофония. В нее вплетался точно аккомпанемент какой-то до боли знакомый гул, похожий на пчелиное жужжание, разносившийся, будто со всех сторон, но сосредоточенный где-то совсем рядом.

— В общем, такое дело… Татьяна Ильинична… С дедушкой случилась… Мы недосмотрели…

— С дедушкой все хорошо! — вдруг чистым и ясным голоском оповестила Агния, после чего подмигнула отцу, — Он сейчас выйдет!

— Принцесса, ты забыла, наверное, — поспешил вмешаться Владимир, — Мы же вчера…

Грохот, раздавшийся откуда-то из дома, прервал его. Это был мощный, сокрушительный удар, да такой, что доски крыльца под ногами Жени завибрировали.

— Артем? — позвала она себе за спину, но ответ раздался откуда-то сверху.

— Мам? — подросток высунулся из окна, растрепанный и заспанный — явно только что из постели. — Ты это слышала?

— А это не ты?

— Нет. И не вы?

— Здравствуй, Артем, — помахала рукой Татьяна Ильинична и прищурилась с хитрецой — обычно с таким лицом учителя ловят проштрафившихся младшеклассников на невыполненной домашней работе и произносят уже почти каноничное «Воспаление хитрости, значит?». — Артем, спустишься к нам, пожалуйста?

Новый удар сотряс дом, да так, что зазвенели стекла. Послышался какой-то треск и скрип, точно кто-то своротил люк подвала.

— Что у вас там происходит, мм? — пожилая сиделка явно вознамерилась поиграть сегодня если не в Шерлока Холмса, то хотя бы в миссис Марпл.

— Володь, что это? Мне страшно! — со слезой в голосе спросила Женя, но муж не успел ответить.

Дверь на крыльцо распахнулась резко, с силой, да такой, что снесла стоппер и врезалась в стену, выбив из нее облачко пыли. Уже видя расширившиеся глаза Татьяны Ильиничны, слыша, как тоскливо и напугано подвывает Женя, Владимир знал, что увидит за своей спиной. Перед глазами уже выстроилась картинка. Неужели он не добил отца, и тот, пролежав целую ночь и истекая кровью в погребе, все же выжил и теперь… Теперь его посадят. Не успеет приехать и «разрулить» Марьян Константинович. Женьку, Артема и его принцессу будут таскать на допросы, а самого его уволят задним числом и посадят на обычную «черную» зону. Хорошо еще, если без строгача. Одно радовало — он все же не убийца.

Но уже обернувшись, Владимир понял, что ошибся. Похожая на привидение фигура торчала в дверном проеме, покачиваясь из стороны в сторону. Замотанный в окровавленную простыню Егор Семенович конвульсивно подергивался, то и дело резко напрягая и выпрямляя какую-нибудь конечность, точно разминаясь на физкультуре.

Рука сама потянулась вперед, сознание отрезало эти ненужные, неважные всхлипывания Жени, оханья Татьяны Ильиничны и попискивание Агнии: «Живой, смотрите, вот дедушка, живой!» Схватившись за ткань, он резко сдернул простыню с отца. Та зацепилась за что-то, пришлось потянуть сильнее. Что-то больно резануло по ноге и со стуком упало на доски крыльца — ножницы, покрытые бурой кровавой ржавчиной. За спиной раздался вой, синхронный вой двух женщин, лицезревших самое настоящее темное чудо воскресения. Бледная кожа, трупные пятна на плечах и дряблых бедрах — там, где простыня была натянута особенно сильно, точно «синяки» на яблоке. Распахнутая пасть источала зловоние — обычный запах старческих гниющих зубов. Все можно было списать на ночь в подвале, на старость, на что угодно. Все, кроме явственных пятен Лярше, деливших глаза надвое черной полоской.

— Живой! Живой! — попискивала Агния, и тело старика принялось выполнять какие-то невероятные кульбиты — локти с хрустом за голову, ноги выкручивались, с тяжелым мертвым стуком выбивая пыль из досок пола. «Трупное окоченение» — холодно подумал Владимир. — «Ему тяжело двигаться». А мертвец тем временем неловко, потряхивая головой в седых космах, приближался к его принцессе. Он кинулся наперерез ходячему трупу, но тот с легкостью отбросил мужчину в сторону, точно штурмовой таран. В ребрах болезненно хрустнуло. Приплясывая, точно марионетка в руках неопытного кукловода, кадавр приближался к Агнии.

Первой не выдержала Татьяна Ильинична. Издав краткий визг, она вышла из ступора, схватила Агнию, прижала ту к полной груди и рванула прочь через калитку. Пожилая женщина часто перебирала ногами по гравию и что-то кричала пылящему вдали «Хундаю», но, похоже, таксист был уже далеко и не слышал ее. В ее руках билась и вырывалась его принцесса. Присев, точно спринтер перед рывком, Владимир сорвался с места — не убежать от ходячего трупа, призрака возмездия, но догнать свою дочь. Если сиделке удастся добраться до людей — конец всему. Ее заберут — то ли в сумасшедший дом, то ли в приют. А он, Владимир, сядет в тюрьму вместе с Женькой… А что будет с Артемом?

Артем тем временем что-то неразборчиво кричал из своего окна. Женька прижалась спиной к стене гаража и тихонько выла. «Свихнулась» — спокойно подумал Владимир. А кто из них не свихнулся? Иначе как объяснить бледный дергающийся труп, неровно вышагивающий в сторону калитки? Неважно. Сейчас нужно отбить Агнию.

Старушка оказалась шустрой. Морщась от боли в ребрах — наверняка сломаны — Владимир задыхался на бегу, а сиделка вовсю семенила прочь, зовя на помощь. Что будет, если проснутся соседи? Еще больше свидетелей, еще больше проблем.

— Папа! Папа! Я не хочу! Пустите! Папа! — кричала Агния, вырываясь из рук Татьяны Ильиничны — из-за покатой старушечьей спины было видно, как девочка лягается и машет ладошками.

— Сейчас, принцесса, сейчас.

Босые ноги утопали в гравии, мелкие камешки кололи стопы, при каждом вдохе грудь взрывалась болью. Фигурка Татьяны Ильиничны неумолимо удалялась, приближаясь к повороту, а от заборов резонировало гудящее «Папа!»

Вдруг сиделка остановилась. Застыла посреди дороги, будто в нерешительности. «Устала? Или передумала?» — в надежде спросил себя Владимир. То, что произошло дальше, разрушило его догадку, разделив жизнь на «до» и «после».

Сначала на спине Татьяны Ильиничны вспух горб. Сперва маленький и незаметный, он увеличивался с каждой секундой, разросшись до размеров детской головы. А следом, взорвавшись кровавым фонтаном и осколками костей, он лопнул, обнажая окровавленное личико Агнии, похожей на маленького ксеноморфа.

— Папа! — кричала она, отплевываясь от крови. Работая плечами, она выбиралась из плоти пожилой женщины, освободила одну руку, другую, уперлась ими в спину и вылезла наружу целиком, точно из детского домика. Ловко спрыгнула на землю, вся мокрая от крови и желчи.

«Пижамку теперь не отстирать» — подумалось Владимиру невпопад.

Стоило Агнии оказаться на земле, как тело Татьяны Ильиничны рухнуло наземь, точно игрушечный робот, у которого кончился завод.

— Папа! — размазывая слезы и кровь по щекам, Агния бежала к отцу, и ему ничего не оставалось, кроме как обнять собственное чадо, прижать ее к себе. Мокрая от крови одежда тут же пропитала футболку и штаны Владимира. Обнимая дочь, он расширившимися глазами смотрел над ее плечом на продырявленный труп сиделки. В голове пульсировало отцовское «Маньячка! Дьяволица! Чертовка!»

— Пойдем, детка, домой? — спросил он, точно ничего не случилось, точно она лишь потерялась в торговом центре или поцарапала коленку, а не пробралась сквозь грудную клетку пожилой женщины, подобно инопланетному чудовищу из фильма. Взяв дочь на руки, он развернулся и зашагал к дому, оставляя кровавый след на гравии.

Подходя к забору, он уже мог видеть, как смотрит на них Артем из окна. Его открытый рот и выпученные глаза были красноречивее любых слов — он видел все. Женя все так же сидела, закрывая лицо, а над ней, согбенный, нависал мертвый старик.

— Дедушка! Не пугай маму! — громко скомандовала Агния. Тут же кадавр выпрямился и застыл, подергиваясь, по стойке «смирно». — Иди обратно в чулан и ложись спать!

Бледный мертвец по-солдатски развернулся на одной пятке и, широко разбрасывая ноги, зашагал в дом. Грохнула, становясь на место, крышка погреба — старик ушел на свое «место», точно послушная собака.

На крыльцо, в одних лишь трусах, ссыпался Артем. Такой же бледный, как его названный дед, он открывал и закрывал рот, не в силах что-то сказать. Наконец, он выдавил:

— Чудовище! Мелкая, ты чё натворила? Бать, брось ее! Брось!

Под сердцем у Владимира что-то ёкнуло. Кто чудовище? Его принцесса? Нет, не может быть. Это досадная случайность, какое-то невероятное стечение обстоятельств, не может же восьмилетняя девочка… И восставший мертвец… Ответ напрашивался сам собой — ему все это снится. И медленно, будто во сне, головка Агнии оторвалась от отцовской груди и повернулась к брату.

— Не надо меня так называть! — сказала она с нажимом и легкой дрожью в голосе, какая бывает в жаркий день на горизонте. — И папа меня ни за что не бросит! Правда, папа?

— Правда, милая, правда! — машинально согласился Владимир, кивая. Скорей бы уже этот кошмарный сон кончился. А что, если и прошлая ночь была сном? Завтра он проснется, зайдет в баню, накормит отца с ложки, и все будет как раньше. Впрочем, убитый бельчонок был вчера. Был ли это тоже сон? Или все же кошмарная реальность? Он чувствовал, что сходит с ума…

— Бать, ты не одупляешь? Что ты стоишь? Это не Агния, это какая-то неведомая ебаная...

Раздался какой-то странный гул, от которого у Владимира заныли зубы. А следом Артем замолчал. Подбородок его задрожал, лицо побледнело еще больше, став совсем пепельным. Схватившись за челюсть, Артем упал на крыльцо, как подрубленный и завыл, почему-то зажимая себе рот.

— Вот тебе! — с детской назидательностью сказала Агния. — Будешь знать.

Спустившись с папиных рук, она с достоинством проследовала в дом, слегка ткнув в плечо старшего брата, и тот рухнул на доски, расцарапывая себе щеки до крови.

***

За столом царила напряженная, густая, наэлектризованная тишина. Казалось, стукни вилкой о тарелку чуть громче, чем положено, и все взорвется.

Поглощая яичницу, Владимир старался не думать о том, что произошло за последний час, иначе можно было сойти с ума. Перво-наперво Агния «откомандировала» тело Татьяны Ильиничны в погреб — к Егору Семеновичу, пусть, мол, там за ним присматривает. Из комнаты наверху до сих пор раздавался вой Артема. Попытки с десятой он согласился дать Жене посмотреть, что произошло. Та лишь ахнула, заглянув сыну в рот — все его зубы теперь напоминали уродливые чашечки. Открытые каналы кровоточили, внутри бились раздраженные набухающие нервы. Каким-то непостижимым образом Агния наказала брата, стащив с его зубов всю эмаль и обнажив пульповые камеры, так что теперь даже собственное дыхание и слюноотделение причиняло бедняге невыносимую боль.

Однако при попытке отвезти его к врачу Агния разозлилась. Гудеж наполнил участок, точно кто-то выпустил целый рой злющих шершней. Мир вокруг замироточил какой-то болезненной неправильностью, от которой болели глаза и вставали дыбом волосы. Барабанные перепонки будто прокалывали длинной острой спицей, а зрение подводило. Объекты — здание гаража, ворота, скамейка на крыльце — плыли, искажались, и пугала сама мысль, что, возможно, дело вовсе не в зрении, а ползет по швам, плющится и искривляется сама реальность.

Агния не хотела никуда ехать. Она хотела блинчики, поэтому теперь Женя стояла у плиты и машинально, будто автоматон, жарила один лист теста за другим и вздрагивала от страдальческого воя со второго этажа, пока ее дочь уплетала лакомство за обе щеки, болтая ногами.

— Детка, — осторожно обратилась к Агнии Женя, — Тебе правда совсем не жалко брата?

— Жалко у пчелки! — весело ответила девочка чьей-то фразой, после чего продолжила плаксиво. — А нечего было обзываться! Какое я чудовище? Я же не чудовище, пап?

— Нет, принцесса.

Как вести себя и что делать в этой ситуации, Владимир не знал. Все это было похоже на какую-то фантасмагорию, кошмарный сон, который почему-то все никак не заканчивался. Раз от раза он тыкал себя вилкой в колено, но боль почему-то не отрезвляла, не заканчивала жуткую иллюзию, где его пасынок катается по полу от жуткой боли, дочь разрывает людей надвое, а под ногами в погребе лежат ожившие мертвецы. И каждый такой тычок все больше примирял его вопящее в ужасе сознание с тем фактом, что все это — объективная реальность.

— Может, мы все-таки отвезем Артема к стоматологу? — осторожно спросила Женя, поджаривая очередной, уже черт знает какой по счету блинчик. Застыла, вслушиваясь. Возмущенное сопение раздалось за спиной, раздвоилось, загудело. — Папа мог бы съездить с ним, а мы бы пока почитали...

— Я. Сказала. Мы. Остаемся. Здесь! — с нажимом ответила Агния, чеканя слова. Голос ее размножился, звеня многоголосым эхо, и Женя машинально провела языком по задним зубам — на месте ли все. Бросив взгляд на сковороду перед собой, она едва успела заметить, как свежее, еще влажное тесто со шкворчанием превращается в угольный нагар. Сырая масса в миске рядом вздыбилась, запузырилась, забурлила, вышла за берега и осыпалась на пол глазными яблоками и влажной, еще трепещущей плотью, трансформируясь на ходу.

Крик застрял в горле, ужас сменился шоком, когда из кухонной раковины полезла какая-то черно-белесая дрянь, похожая на щупальце. Вертя чем-то вроде змеиной головы, она будто готовилась к броску, сжалась, подобно пружине…

Гул прекратился, и дрянь рассыпалась обычным канализационным мусором — застывшим жиром, остатками еды и волосами. Вместо превратившихся в глазные яблоки пузырей под ногами оказались шлепки обычного теста.

— Не надо злить меня… — прошипела девочка чьим-то чужим, нечеловеческим голосом.

***

Так прошли еще сутки. Артем сходил с ума от боли и лез на стенку. Питаться он почти не мог — любая попытка поесть причиняла невыносимые страдания. Бедняга осунулся, побледнел. Дерганый и воспаленный, точно его собственные оголенные нервы, он то и дело таскался к холодильнику — высыпал кубики из ледницы себе в рот и снова наполнял ее водой. Никакие обезболивающие не спасали от непрерывной пульсирующей агонии, раскалывающей череп надвое. Ни мать, ни отчим ничем не могли ему помочь, а сестра, похоже, не хотела, так что спал он урывками, по часу-полтора, когда падал на кровать от переутомления.

Теперь все проводили время так, как того хотела Агния — ходили на речку, жарили блинчики, суп готовили по ее же рецепту — без лука и моркови, читали вслух, играли в прятки, догонялки, придумывали фанты и игры ее собственного изобретения. Почти все время папа носил ее на шее, то и дело пошатываясь — девочка беспрестанно ерзала. Маму же она воспринимала исключительно как обслуживающий персонал, заставляя ее делать то и это — сбегать за книгой, приготовить поесть, прибраться, если грязно. А когда Агния оставалась с отцом наедине — сверлила его совершенно недетским влюбленным взглядом.

На любые попытки как-то воспротивиться приказам Агния отвечала мрачным обиженным гудением, от которого дрожали стекла, ныли зубы и оплывала сама реальность, выпуская наружу сюрреалистичные кошмары — по небу плыли странные черные завитки, срезанные сучки на досках пола оборачивались моргающими человеческими глазами, начинали выть от боли помидоры в салатнице, обложки книг оборачивались липкой паутиной или кровоточащей кожей, а гадкая желтая тетрадка, воняющая собачьим кормом, принималась перелистывать страницы сама по себе и, казалось, издавала тот же звук. Из погреба слышалась странная возня, крышка принималась подпрыгивать, тыкались слепо бледные пальцы со следами подсохшей крови в щель. Представление заканчивалось лишь стоило родителям смиренно извиниться и начать выполнять требования дочери, которая никогда, даже во сне, не выпускала проклятый песенник для глухонемых. Или же книга была чем-то другим?

***

Продолжение следует...

Автор - German Shenderov