РАСЩЕПЛЁННЫЙ МОЗГ: ДВА ПОЛУШАРИЯ - ДВА СОЗНАНИЯ?⁠⁠

В тысяча девятьсот сороковом году хирург из Рочестера Уильям ван Вагенен принимал пациентов, у которых судорожный приступ повторялся по двадцать-тридцать раз в сутки. Лекарств, способных это остановить, тогда почти не существовало. Ван Вагенен обратил внимание на одну деталь: разряд, вспыхнувший в одном полушарии, перескакивает на другое через толстый пучок волокон, который соединяет правую и левую половины мозга. Этот пучок называется мозолистым телом. Решение выглядело одновременно диким и логичным до прямолинейности: перерезать мост, и разряд останется заперт в своей половине черепа. Ван Вагенен это сделал. Результаты получились неоднозначными, разговоры о методе притихли на пару десятилетий, а сама идея осталась лежать на полке, как сценарий, который никто не решился ставить.

Подняли её заново в начале шестидесятых годов хирурги Филип Вогель и Джозеф Боген в больнице Уайт Мемориал. На этот раз операцию сопровождало систематическое психологическое наблюдение, которое организовал нейрофизиолог из Калтеха Роджер Сперри. Одним из первых пациентов стал человек, известный в литературе под инициалами W.J. Пятнадцать лет тяжёлых судорог, после операции тысяча девятьсот шестьдесят второго года - почти ничего необычного на первый взгляд. Он разговаривал, помнил, шутил, узнавал родных. IQ не упал. Характер не изменился. Сперри это удивило настолько, что он отказался верить в простое благополучие. Он подозревал: операция меняет что-то глубокое, просто привычные тесты этого не замечают.

И придумал, как заглянуть глубже. Тут начинается собственно открытие, и в основе его лежит остроумная анатомическая случайность. Левое поле зрения каждого глаза проецируется на правое полушарие, правое поле зрения - на левое. У человека со здоровым мозгом эта разница не имеет значения: мозолистое тело мгновенно передаёт информацию из одной половины в другую, и сознание получает цельную картинку. У пациента с разрезанным мостом мост этот больше ничего не передаёт. Значит, можно показать слово или предмет ровно в одну половину зрения - и человек получит сигнал в одно полушарие, при этом второе полушарие останется в полном неведении.

Сперри и его аспирант Майкл Газзанига так и сделали. Показали слово в левое поле зрения, то есть направили его в правое полушарие, не владеющее речью у большинства людей. Спросили, что он видел. "Ничего", - честно ответил пациент: говорящая половина мозга действительно ничего не получила. И тут же его левая рука, управляемая правым полушарием, тянулась и безошибочно нащупывала среди предметов на столе именно тот, что было написано на показанном слове. Человек смотрел на собственную руку с искренним недоумением. Он только что нашёл нужный предмет и при этом понятия не имел, зачем.

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году Сперри и Газзанига опубликовали в Scientific American статью под названием "Расщеплённый мозг человека", где обобщили данные по десяти прооперированным пациентам, четверо из которых участвовали в экспериментах. Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы, и не только в нейронауке. Получалось, что внутри одного черепа уживаются два центра обработки информации, каждый со своими предпочтениями, способностями и, как выяснилось позже, собственной точкой зрения на происходящее.

Дальше пошли опыты, один красочнее другого. Самый знаменитый из них поставили на пациенте, известном в литературе под инициалами P.S. Ему одновременно показали два изображения: в правое поле зрения, то есть в говорящую левую половину мозга - куриную лапу, в левое поле зрения, то есть в немую правую половину - зимний пейзаж со снегом. Затем перед ним выложили набор карточек и попросили выбрать ту, что подходит к увиденному, используя обе руки. Правая рука, подчинённая левому полушарию, без колебаний указала на курицу. Левая рука, подчинённая правому полушарию, указала на лопату для снега. Логично: лапа связана с курицей, снег связан с лопатой.

Газзанигу заинтересовало другое: что человек скажет, если спросить, почему он выбрал именно эти две карточки. Говорящее полушарие видело только курицу. О снеге оно знать не могло физически. По всем правилам следовало ответить: не знаю, почему рука потянулась к лопате. Этого не произошло ни разу за всю историю подобных опытов. P.S. посмотрел на свою левую руку, держащую лопату, и без малейшей паузы выдал объяснение: лопата нужна, чтобы убирать за курицами в курятнике. Левое полушарие не растерялось ни на секунду. Оно не владело правдой, зато умело сочинять связную историю из обрывков, которые у него были, и выдавало сочинённое за пережитое настолько уверенно, что сам пациент ни секунды не сомневался в собственной логике.

Газзанига назвал этот механизм интерпретатором. Расположен он, судя по всем последующим опытам, преимущественно в левом полушарии, рядом с центром речи. Его работа - не врать сознательно, а постоянно ткать из доступных обрывков информации одну непрерывную нить под названием "я понимаю, что происходит". У человека со здоровым мозолистым телом интерпретатор делает ту же работу, просто у него под рукой полный комплект данных от обеих половин, и придуманная история совпадает с реальностью почаще. У пациента с разрезанным мостом разрыв между тем, что произошло, и тем, что рассказано, становится заметен невооружённым глазом.

Похожая картина обнаружилась и в обратную сторону, на территории эмоций. В одном из опытов правому полушарию показали короткий тревожный видеоряд, левое полушарие об этом ничего не узнало. Пациентка не могла назвать причину, но тревогу почувствовала всем телом и тут же подобрала ей объяснение, не имеющее отношения к видео: заявила, что нервничает из-за экспериментатора, который якобы её пугает. Тело отреагировало честно, а рассказчик внутри головы тут же выдумал повод, лишь бы не оставлять реакцию без причины.

К этому добавился ещё один феномен, который добавил всей истории драмы: синдром чужой руки. У части пациентов после операции левая рука начинала жить по собственному распорядку - расстёгивать пуговицу, которую правая рука только что застегнула, тянуться к чужой тарелке, отталкивать собственную ладонь. Человек наблюдал за этим со стороны, как зритель в театре, где на сцене одновременно идут два разных спектакля по одному сценарию.

Этого хватило, чтобы среди исследователей разгорелся спор, не угасший до сих пор. Сперри пришёл к выводу, что после операции в одном черепе действительно существуют две относительно независимые сферы осознанного восприятия, и за это наблюдение в тысяча девятьсот восемьдесят первом году получил Нобелевскую премию. Боген пошёл дальше и предположил, что двойственность присутствует у любого человека с целым мозгом, просто мозолистое тело успешно её прячет, а операция снимает занавес. Газзанига вместе с коллегой Джозефом Леду предложил образ психики как сообщества полусамостоятельных модулей - речевого, эмоционального, двигательного - которые обычно договариваются между собой так слаженно, что иллюзия единого центра управления держится без видимых швов.

Любопытную, хотя и куда более спекулятивную параллель провёл психолог Джулиан Джейнс, предположивший, что древние люди буквально слышали голоса богов как результат недостаточно слаженной работы двух полушарий, а привычное нам ощущение единого внутреннего голоса появилось в истории относительно недавно. Гипотеза красивая, многие историки религии и нейробиологи относятся к ней с большой осторожностью, доказательной базы под ней значительно меньше, чем под основными результатами Сперри и Газзаниги, и упоминать её стоит как занимательную боковую ветку, а не как установленный факт.

Здесь на полвека история как будто застыла в виде учебникового тезиса: расщепили мост - получили два независимых наблюдателя в одной голове. И вот тут начинается часть, которую обычно не успевают рассказать на лекции из-за нехватки времени, а зря, потому что она переворачивает прежнюю картину почти полностью.

В две тысячи семнадцатом году нейропсихолог Яир Пинто из Амстердамского университета вместе с коллегами заново протестировал двух пациентов с полностью пересечённым мозолистым телом, используя более аккуратную методику, чем в опытах шестидесятых годов. Результат, опубликованный в журнале Brain, удивил даже скептиков: в ряде задач восприятие у этих людей оставалось на удивление целостным, несмотря на анатомический разрыв главной магистрали между полушариями. Простая формула "один мозг - два сознания" перестала описывать происходящее достаточно точно. Что-то ещё, помимо большого моста, продолжало склеивать восприятие в одну картину.

А в две тысячи двадцать пятом году команда из университета Санта-Барбары, в которой среди авторов оказался уже постаревший, но по-прежнему действующий Газзанига, опубликовала в Proceedings of the National Academy of Sciences ещё более неожиданный результат. Они изучали пациентов с неполной операцией, у которых перерезана не вся ширина мозолистого тела, а только часть. Прежнее предположение звучало логично: чем больше волокон перерезано, тем сильнее распад единого восприятия, пропорционально проценту разрушенного моста. Реальность оказалась куда менее прямолинейной. Пациенты с частично сохранённым, совсем небольшим пучком связи вели себя практически как люди со здоровым мозгом, без всякой пропорциональной деградации. Тонюсенький остаток моста делал примерно ту же работу, что и весь мост целиком.

Получается интересная перемена ракурса. Полвека назад из опытов Сперри и Газзаниги напрашивался вывод: единство сознания обеспечивает одна конкретная анатомическая структура, и без неё человек распадается на два почти отдельных наблюдателя. Свежие данные подсказывают другую картину, не такую киношную, зато более достоверную: единство восприятия держится не на одном толстом кабеле, а скорее на совокупности связей, и устойчивость этой штуки выше, чем рассчитывали авторы первых статей. Выключи главный канал почти полностью - и кое-что для слаженной работы найдётся в остатке. Это не отменяет драматичных феноменов шестидесятых годов, синдром чужой руки никуда не исчез из учебников и продолжает фиксироваться у части пациентов. Это уточняет масштаб: распад затрагивает не всё восприятие целиком, а конкретные узкие задачи, в основном связанные со зрением и осязанием, и происходит реже и мягче, чем рисовала первая, самая эффектная версия истории.

Для человека за пределами лаборатории из всего этого вытекает мысль, неожиданно практичная для такой экзотической темы. Ощущение, что внутри головы сидит один последовательный рассказчик по имени "я", оказывается не врождённой данностью мозга, а результатом постоянной работы, которую мозг выполняет за кулисами, склеивая разнородные сигналы, эмоции и обрывки памяти в единую линию повествования. Этим рассказчиком и интересовался Газзанига, называя его интерпретатором, и эта работа не останавливается ни на секунду даже у людей с совершенно целым мозолистым телом. Просто у них сырья для связной истории заметно больше, и придуманное реже расходится с произошедшим.

Я двадцать лет учу людей строить персонажей для сценариев и каждый раз объясняю одну и ту же вещь: герой объясняет свои поступки не потому, что знает истинную причину, а потому, что не способен оставить поступок без объяснения. Зрителю это знакомо изнутри, потому что мозг человека за экраном делает буквально то же самое. В следующий раз, когда поймаете себя на мгновенном решении, а через секунду на готовом объяснении, почему вы его приняли, - просто заметьте этот зазор. Скорее всего, объяснение появилось чуть позже самого решения, а не до него. Это маленький, домашний, совершенно бесплатный способ повстречаться с собственным интерпретатором без всякой операции на мозолистом теле.