Серия «Сомнамбула»

— Странная архитектура, — заметил я, проводя рукой по стене.

Слева тянулись панели из гладкого, матового пластика, под которыми пульсировал мягкий голубоватый свет. Это выглядело технологично, почти стерильно, словно интерьер космического корабля из научной фантастики семидесятых. Но стоило повернуть за угол, как коридор резко менялся: грубый, ноздреватый бетон, наспех замазанные швы, свисающие с потолка пучки разноцветных кабелей, похожие на внутренности распотрошенного гигантского зверя.

— Словно строили разные цивилизации, — тихо отозвалась Лиза. Её шаги были совершенно бесшумными, даже эхо не решалось их повторять.

Я смотрел на эти стыки эпох и чувствовал тошнотворную пустоту в желудке. Где-то в глубине, за запертыми дверями памяти, жило знание: это проектировал я. Или тот, кем я был. Мой «оригинал». Я должен был знать, почему этот кабель идёт здесь, а этот вентиль стоит там. Но я смотрел на своё творение как турист смотрит на иероглифы в египетской пирамиде — с уважением и полным непониманием. Как можно забыть то, что создавали твои руки? И если я забыл это, то сколько меня настоящего осталось во мне нынешнем?

— Знаешь, — сказала Лиза, останавливаясь у большого иллюминатора, за которым наполовину была лишь чернота земли и немного виднелась полуразрушенная поверхность, — я иногда скучаю по дождю. По настоящему, холодному дождю, от которого мокнет обувь.

— А я по запаху метро, — ответил я. — Помнишь этот запах? Креозот, пыль и сквозняк.

Мы говорили о пустяках. О том, какой кофе был вкуснее — из автомата или сваренный в турке, о старых фильмах, о музыке. Мы старательно выстраивали этот хрупкий мостик из слов над пропастью, в которой бурлили мысли о несправедливости Системы, о «восстановлении», о борьбе. Мы оба знали, что этот мост может рухнуть от одного неосторожного слова.

Мы вышли в широкий транспортный коридор. Здесь было людно. «Пробужденные» в серых комбинезонах сновали туда-сюда, кто-то вез тележки с оборудованием, кто-то просто прогуливался, наслаждаясь бездельем. Гул голосов отражался от стен, создавая плотную звуковую завесу.

Лиза вдруг взяла меня под руку и чуть сильнее сжала локоть. Она наклонилась ко мне, её губы почти касались моего уха.

— Дима, слушай внимательно, — прошептала она. Голос её был едва различим, но в нём звенела сталь. — Я была в центре связи. Проверяла кое-какие схемы.

Я не подал виду, продолжая размеренно шагать и кивать кому-то из прохожих.

— И что?

— Они слушают всё. Абсолютно всё, Дима. В блоках, в коридорах, даже в санузлах. Микрофоны вшиты в стены, в вентиляцию, в светильники. Система пишет каждый вздох, каждое слово, анализирует тональность.

У меня похолодело внутри.

— Значит...

— Нет, — перебила она, словно прочитав мои мысли. — Есть «слепые зоны» для алгоритмов. Арсеньев был прав, когда включал помехи и музыку. Но есть ещё один способ. Толпа. Когда много людей говорят одновременно, в большом помещении, система перегружается. Она не может вычленить голос конкретного человека из общего шума.

— Столовая, — выдохнул я.

— Именно. По счастливой случайности все наши важные разговоры были там, когда все ели. Звон посуды, чавканье, гул — это наш щит.

Мы переглянулись. В её глазах я увидел страх, смешанный с решимостью. Мы были под колпаком, но теперь мы хотя бы знали, где стекло тоньше всего.

***

К вечеру Большой зал преобразился. Серые стены были скрыты за алыми знаменами с эмблемой Убежища — стилизованным ростком, пробивающим бетон. Длинные столы, обычно стоявшие рядами, теперь были сдвинуты в сложные фигуры, накрыты белыми скатертями. Играла музыка — лёгкий джаз, который казался здесь таким же неуместным, как бальная пава на стройке.

Люди потихоньку заполняли пространство. Я стоял у входа, наблюдая за лицами. В них было странное сочетание оживления и тревоги, словно все они ждали не тоста, а сигнала тревоги.

— Дмитрий!

Ко мне, широко улыбаясь, шёл Василий. Тот самый «сбойный» айтишник, который ещё недавно мучился кошмарами о несоответствии воспоминаний. Сейчас он выглядел... исправным. Идеально выглаженный комбинезон, значок на груди, ясный, незамутненный сомнениями взгляд.

— Привет, Вася, — я пожал ему руку. Ладонь была сухой и тёплой.

— Лидер хочет тебя видеть, — сообщил он деловито. — Просил зайти к нему в кабинет перед началом банкета. Пойдём, я провожу.

Мы двинулись через зал к административному крылу.

— Ты теперь нарасхват? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

— О, да! — Василий просиял. — Я теперь технический секретарь при Андрее Викторовиче. Работы — вал! Изучаю процессы жизнеобеспечения, оптимизирую графики смен, слежу за логистикой. Знаешь, Убежище — это такой сложный, красивый организм! Всё так логично устроено.

Я искоса взглянул на него.

— Логично, говоришь? Вася, а ты помнишь, как мы очнулись? Как ты говорил, что твои воспоминания не сходятся? Как Арсеньев забирал тебя?

Василий нахмурился, на секунду сбившись с шага. На его лице отразилось искреннее непонимание.

— О чём ты, Дима? Какой сбой? Я прекрасно помню пробуждение. Всё было штатно. Я помню свою жизнь до, помню проект, помню, как ложился в капсулу. У меня вся жизнь — как прямая линия, всё четко и понятно. Может, ты меня с кем-то путаешь? Или тебе приснилось?

Я посмотрел в его глаза. Пустота. Блаженная, стерильная пустота отредактированного человека. Спорить было бесполезно, да и опасно.

— Наверное, приснилось, — хмыкнул я. — Бывает.

Мы подошли к массивной двери кабинета Лидера. Василий коротко постучал и отступил в сторону.

— Удачи, — бросил он и, развернувшись, зашагал прочь пружинистой походкой счастливого человека.

Я выдохнул, поправил воротник комбинезона и вошел.

Кабинет Лидера все так же разительно отличался от остального Убежища. Здесь пахло старой бумагой, дорогим деревом и, сегодня, вместо табака, едва уловимо — коньяком. Андрей Викторович стоял у окна — фальшивого, конечно, но транслирующего вид на заснеженный лес. Он обернулся. На нём был безупречный костюм-тройка цвета графита. Галстук, запонки, платок в кармане — всё это выглядело вызывающе празднично среди нашей утилитарной серости комбинезонов.

— Проходи, Дмитрий, — его голос был мягким, обволакивающим. — Присаживайся.

Я сел в глубокое кожаное кресло. Лидер остался стоять, возвышаясь надо мной.

— Понимаешь, о чём я хочу поговорить? — спросил он, внимательно изучая моё лицо.

— Нет, Андрей Викторович. Не понимаю.

— Хм. — Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Скажи мне, Дмитрий, каково твоё нынешнее мировоззрение? Как ты относишься к Убежищу, к нашей миссии? После всего, что ты увидел.

Вопрос был с подвохом. Я чувствовал, как его взгляд, словно рентген, прощупывает меня. Лгать напрямую было рискованно. Нужно было дать ему полуправду, в которую он захочет поверить. Я представил, как закрываю свои истинные мысли — об Анне, о планах бунта — в тяжелый сейф и проворачиваю диск замка.

— Я занимаю... нейтральную позицию, — медленно произнес я. — Некоторые вещи здесь меня смущают. Жёсткость методов, например. Но, в целом, я понимаю логику. Я понимаю, зачем это нужно. Выживание требует жертв.

Повисла тишина. Напряженная, звенящая тишина, в которой слышалось только тиканье напольных часов. Лидер смотрел на меня, не мигая. Он сканировал каждую микродвижение моих мышц, расширение зрачков, частоту дыхания. Я заставил себя расслабиться и встретить его взгляд спокойно.

Вдруг лицо Андрея Викторовича изменилось. Напряжение исчезло, губы растянулись в радушной улыбке. Он подошел и по-отечески похлопал меня по плечу.

— Пожалуй, это честный ответ, Дмитрий. Я ценю это. Я понимаю твои чувства. Трудно принять новый мир сразу.

Он присел на край своего массивного стола, оказавшись на одном уровне со мной.

— Я знаю, что тебя тянет к протестантам. И знаю почему. Дело не в идеологии, верно? Дело в ней. В Анне.

Моё сердце пропустило удар, но я сохранил каменное лицо.

— Я знаю, что она там, — продолжил Лидер, понизив голос до доверительного тона. — Но послушай меня, Дмитрий. Рано или поздно они падут. Протестанты обречены. Это вопрос ресурсов и времени. И если ты поможешь нам ускорить этот процесс...

Он сделал паузу, словно предлагая мне самый ценный дар на земле.

— ...я лично прослежу за тем, чтобы мы изъяли её. Неважно, в каком состоянии. Мы получим её тело, её мозг. И мы «восстановим» её здесь. В Убежище. Я выделю на это лучшие ресурсы, лично проконтролирую процесс. У неё будут «нужные» воспоминания. Она не будет помнить ни войны, ни этих глупых идей. Она будет помнить только тебя. Вы будете счастливы здесь. В безопасности.

Кровь прилила к лицу. Ярость, горячая и черная, поднялась со дна души. Он предлагал мне убить её личность, превратить её в куклу, в послушную марионетку ради моего комфорта. Мне хотелось вскочить, ударить его, разбить это самодовольное лицо.

— Вы... вы серьезно? — выдавил я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Абсолютно, — кивнул он. — Это закроет все твои вопросы. Ты получишь то, чего хочешь, а Убежище получит верного сотрудника.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге возник Василий.

— Андрей Викторович! Пора! Все собрались, ждут вступительного слова!

Это спасло меня. Я глубоко вдохнул, загоняя гнев обратно вглубь. Я встал, расправил плечи.

— Вы можете не переживать, Андрей Викторович, — сказал я ровным, холодным голосом. — Всё будет в порядке. Я смогу прожить без Анны. Я ведь теперь новый человек, «восстановленный». А значит, прошлое должно остаться в прошлом. Я найду новую любовь. Здесь.

Лидер прищурился. Он снова сверлил меня взглядом, ища фальшь, ища признаки бунта. Но я говорил искренне — в том смысле, что я действительно больше не тот Дмитрий, которого он знал.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я рад, что мы поняли друг друга. Пойдём.

Мы прошли в Большой зал.

Зал сиял. Столы ломились от еды — настоящей еды, а не белковой пасты. Мясо, овощи, фрукты, от вида которых кружилась голова. В бокалах искрилось игристое вино и что-то покрепче. Казалось, кто-то ограбил лучший ресторан прошлого века.

Лидер поднялся на сцену. Рядом с ним, мрачной тенью, встал Громов — начальник службы безопасности. Андрей Викторович начал говорить. Это была классическая речь победителя: лозунги о единстве, о светлом будущем, о том, как мы семимильными шагами идём к процветанию. Слова падали в толпу, как тяжелые камни, и люди ловили их, аплодируя в нужных местах.

Я пробрался к небольшому столику в углу, где уже сидели Лиза, Максим и Борис. Вид у них был напряженный.

— Ну как? — шепнул Максим, когда я опустился на стул.

— Жить буду, — ответил я, наливая себе воды. Руки слегка дрожали. — Кажется, мне удалось убедить его в нашей лояльности. Подробности потом. Не здесь.

— Кстати, о «не здесь», — Лиза наклонилась к центру стола. — Пока идёт банкет, пока шум и музыка — лучше говорить тут. Но знайте: прослушка везде. В блоках, в коридорах. Мы под колпаком.

Максим присвистнул, но тут же осёкся.

На сцене закончили говорить. Заиграла музыка. Это было что-то классическое, струнное, напоминающее мотивы из «Сомнамбулы» Беллини, но в странной, современной аранжировке. Мелодия плыла над залом, смешиваясь со звоном посуды.

Люди набросились на еду.

— Боже мой, — простонал Максим, откусывая кусок стейка. — Вы чувствуете? Это волокна! Настоящие мясные волокна! И шампанское... Оно терпкое. Я уже забыл, что алкоголь может не только бить по мозгам, но и быть вкусным.

Лиза тихонько рассмеялась, глядя на его восторг.

— Ешь, Макс, ешь. Кто знает, когда ещё так покормят.

Борис сидел молча, вертя в руках пустой бокал. Он оглядывал нас с какой-то нерешительностью, словно решаясь прыгнуть в холодную воду.

На сцену вышел Василий. Он начал зачитывать списки отличившихся, сыпал цифрами выработки.

— Смотрите, — я кивнул в сторону сцены. — Наш Вася. Технический секретарь. Я говорил с ним. Он ничего не помнит. Счастлив, доволен, система вычистила его подчистую. Он даже не хочет вспоминать.

Борис дернул щекой.

— Друзья, — вдруг сказал он хрипло. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

Мы все подались вперёд.

— Я тут разбирал документы... Для новых корпусов. И мне попалась папка, которая, видимо, не должна была попасть ко мне. Там были данные об Убежище №0.

— Нулевое? — переспросил Максим с набитым ртом.

— Да. В документах оно называлось иногда с припиской — «Цех».

— И что там? — спросила Лиза.

Борис посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Я нашел там твоё имя, Дима. Дмитрий Новиков. Разработчик алгоритмов проектирования систем Убежищ. И... имя руководителя проекта. Некий Игорь. Фамилия та же, что у Лидера.

Меня словно током ударило. Игорь. Друг из моих снов. Сын Лидера. Тот, кто видел прозрачную кошку.

— Борис прав, — медленно произнес я. — Скорее всего, так и есть.

Они удивленно уставились на меня.

— Я... я помню отрывки. Начало проекта. Мы с Игорем что-то обсуждали, спорили. Но я не помню, что было потом. Память обрывается, как киноплёнка.

— А я? — нервно хохотнул Борис. — Меня там не было? Может, я главный архитектор всего этого ада, просто забыл?

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

— Твоего имени или лица я не помню, — сказал я. — Но в каждой шутке...

— Расскажи про «Цех», — перебила Лиза. — Что это?

— Как я понял, — продолжил Борис, понизив голос, — это производственный центр. Там делают всё: стройматериалы для убежищ, оборудование, капсулы, синтетику. И там же, судя по всему, база программы «восстановления». Данных о местоположении нет, всё засекречено. Но я уверен: управляет всем этим Игорь. Андреевич, получается.

Эмоции захлестнули меня. Страх, надежда, злость — всё смешалось в один коктейль, ударивший в голову сильнее вина. Я машинально накрыл своей ладонью руку Лизы, лежащую на столе. Её пальцы дрогнули, но она не отняла руку.

— Слушайте все, — сказал я, глядя каждому в глаза. — Наша цель несколько меняется. Мы должны найти этот Цех. Мы должны узнать, где он и как туда попасть.

— Зачем? — спросил Максим.

— Потому что то, что прячут так тщательно, может содержать ответы на все вопросы. Кто мы, зачем мы здесь, и можно ли это остановить.

Банкет подходил к концу. Люди, сытые и пьяные, начинали расходиться. Я вызвался проводить Лизу.

Мы шли по коридорам к жилому блоку. Теперь, зная о прослушке, я чувствовал себя так, словно иду голым по главной площади. Стены давили. Каждый винтик в вентиляционной решетке казался глазом, каждая щель — ухом.

Мы подошли к двери её блока.

— Дима, — спросила она, когда мы остановились. — Почему ты сегодня... такой?

— Какой?

— Нежный. Ты взял меня за руку там, за столом. Ты провожаешь меня. Раньше ты держался отстраненно.

Я подошел к ней вплотную. В полумраке коридора её глаза казались огромными.

— Есть небольшой секрет, — прошептал я, едва размыкая губы. Звук был на грани слышимости, но я знал про её уникальный слух.

Лиза замерла, понимая игру. Для микрофонов в стенах мы просто молчали.

— Я не могу рассказать тебе все подробности, — шептал я, касаясь губами её волос. — Но я понял одно. Все мы, пробужденные — это новые люди. У нас могут быть старые имена, старые шрамы, но мы должны жить новой жизнью. Не цепляясь за прошлое, которого, может быть, уже и нет.

Я почувствовал, как она расслабляется в моих руках.

— Мы должны найти счастье здесь, Лиза. Иначе они победят.

Наш разговор закончился не словами. Я наклонился и поцеловал её. Это был долгий, осторожный поцелуй, в котором было больше отчаяния, чем страсти. Мы целовались, стоя под прицелом невидимых камер, в сердце бетонного монстра, которого я когда-то помог создать. И в этот момент, в этой тишине, наполненной шумом вентиляции, мне показалось, что мы — единственные живые существа во всей вселенной.

Как только я оказался снаружи, я рванул в сторону от основной дороги, где формировалась колонна. Я побежал к руинам промзоны, чьи скелеты чернели на фоне свинцового неба.

Воздух снаружи был холодным и горьким на вкус. Он обжигал легкие, но это была боль свободы. Я бежал, и с каждым шагом мое тело вспоминало свою силу. Я перепрыгивал через бетонные блоки высотой в человеческий рост, взлетал на вторые этажи разрушенных зданий, цепляясь за арматуру. Я был не человеком, я был снарядом, выпущенным из этого бетонного склепа.

Я двигался по крышам, стараясь не терять из виду ориентир — высокую, ржавую конструкцию метеовышки, торчащую вдалеке, как палец мертвеца. Я понимал, что мое передвижение вряд ли останется незамеченным. Протестанты наверняка наблюдают за периметром. Одинокая фигура в броне Убежища, скачущая по крышам как кузнечик-мутант, — отличная мишень.

Но мне было плевать. Я должен был увидеть ее.

Приблизившись к вышке метров на триста, я остановился на крыше полуразрушенного цеха. Я снял шлем и бросил его на бетон. Пусть видят мое лицо. Пусть видят, что я не безликий солдат Лидера. Я поднял руки вверх и медленно помахал в сторону вышки. Это был жест отчаяния и надежды. «Я здесь. Я свой. Не стреляйте».

Я ждал выстрела. Ждал, что сейчас пластиковая пуля (или, может быть, уже настоящая?) ударит меня в грудь. Но выстрела не последовало. Тишина. Только ветер свистел в пустых оконных проемах.

Я поднял шлем, но не стал его надевать — на всякий случай — и продолжил путь. Я добрался до основания вышки. Ржавая лестница уходила вверх. Я начал подниматься. Ступени скрипели под моим весом. Я поднимался всё выше и выше, оставляя серый мир внизу.

На верхней площадке, огороженной сеткой рабицей, меня ждали.

Я перемахнул через ограждение и приземлился на металлическую платформу. Там, среди нагромождения мониторов и антенн, на меня смотрели три ствола самодельных ружей. Их держали люди в грязных маскхалатах, их лица были скрыты респираторами и капюшонами.

А чуть в стороне, у громоздкого оптического прибора, стояла она.

Анна.

Она не смотрела на меня. Она смотрела в окуляры, наблюдая за тем, как колонна бронетехники Убежища №4 выдвигается в сторону захваченного Убежища №1. Она была в том же сером плаще, что и в прошлый раз. Ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под капюшона.

— Анна, — позвал я. Мой голос прозвучал глухо из-под шлема. Я снял его и бросил на пол. — Это я, Дима.

Она медленно оторвалась от прибора и повернулась ко мне. В ее глазах не было ни радости, ни удивления. Только холодный, оценивающий расчет. Как будто она смотрела не на любимого человека, которого считала погибшим, а на новую модель вражеского дроида, которого нужно изучить перед уничтожением.

— Я вижу, — ее голос был сухим и безжизненным, как осенняя листва. — И видела как ты прыгал сюда.

Она кивнула одному из бойцов.

— Свяжите его.

— Анна, зачем? Я же... — начал я, делая шаг вперед.

Бойцы тут же напряглись, стволы ружей уставились мне в грудь.

— Никаких разговоров, пока ты не будешь обездвижен, — отрезала она. — Это условие. Ты слишком опасен, Дмитрий. Твое новое тело — это оружие. Мы не можем рисковать.

Я посмотрел ей в глаза. В них была стена. Я понял, что спорить бесполезно. Я медленно поднял руки и завел их за спину.

Ко мне подошли двое. Они действовали быстро и профессионально. Мои запястья стянули тонкими стальными тросами. Я почувствовал, как металл врезается в кожу. Это были не простые веревки — это были самозатягивающиеся стяжки, используемые для фиксации тяжелых грузов. Даже с моей силой разорвать их было невозможно — они скорее перерезали бы мне кости.

— Осмотрите периметр, — скомандовала Анна остальным. — Следите за колонной. Если они повернут сюда, мы должны знать об этом немедленно.

Бойцы разошлись по позициям, оставив нас одних в центре площадки. Анна подошла ко мне. Она не села рядом, она осталась стоять, глядя на меня сверху вниз.

— Ты хотел правды, Дмитрий? — спросила она. В ее голосе не было ни капли той теплоты, которую я помнил. — Что ж, слушай. Времени у нас мало. Громов скоро начнет штурм, и мне нужно будет координировать оборону.

Я кивнул, чувствуя, как сталь тросов холодит кожу. Я был готов слушать. Я был готов ко всему, кроме того, что она скажет в конце.

***

Ветер на вершине вышки был злым. Он швырял в лицо мелкую ледяную крупу, смешанную с радиоактивной пылью, и свистел в металлических конструкциях, словно стая голодных флейт. Я сидел на холодном решетчатом полу, чувствуя, как стальные тросы впиваются в запястья, и смотрел на Анну.

Она не села рядом. Она стояла, прислонившись к ржавой балке, и смотрела не на меня, а куда-то вдаль, туда, где серый горизонт смыкался с еще более серым небом.

— Ты помнишь 2025-й, Дмитрий? — начала она. Ее голос был ровным, лишенным интонаций, словно она зачитывала сводку погоды за прошлый месяц, лишь как-то странно выделяя мое имя. — Тот год, когда цвет окончательно ушел.

Я кивнул, хотя она этого не видела.

— Климат взбесился, — продолжала она. — Это было не глобальное потепление, о котором нам твердили в школе. Это было похоже на то, что планета решила стряхнуть нас с себя, как собака стряхивает блох. Засухи сменялись потопами, снегопадами, морозами. В Европе начались войны за ресурсы. Границы рушились. И на этом фоне наше государство решило, что пришло время для «Ковчега».

Она сделала паузу, прислушиваясь к треску рации, висевшей у нее на поясе. Оттуда доносились обрывки фраз: «...периметр прорван...», «...они используют тяжелую технику...».

— «Техно-Сферу» перевели на военное положение. Мы стали пленниками в собственных лабораториях. Ты, Дмитрий, проектировал эти бетонные гробы. Ты генерировал схемы вентиляции, рассчитывал толщину стен, радовался, когда удавалось оптимизировать энергопотребление. Ты верил, что мы строим спасение.

Она наконец повернула голову и посмотрела на меня. Взгляд ее был пуст.

— А я... я работала с нейробиологами. Проект «Восстановление». Нам говорили, что это страховка. Способ сохранить лучшие умы человечества на случай глобальной катастрофы. Но очень быстро я поняла истинный план. Они не собирались спасать всех. Убежища были рассчитаны на золотой миллион. На новую аристократию — чиновников, генералов, лояльных ученых.

Анна горько усмехнулась, и эта усмешка исказила ее лицо, сделав его на мгновение похожим на маску трагедии.

— А остальные?  — продолжала она. — Остальные должны были стать расходным материалом. Крепостными нового мира. Теми, кто будет чистить радиоактивные фильтры и выращивать еду для господ в бункерах. А если они вымрут — что ж, всегда можно «восстановить» новых, более послушных, с заранее отредактированной памятью. Как дроидов в той киносаге.

Я слушал ее, и каждое слово падало в меня, как камень в глубокий колодец, не вызывая всплеска. Это было слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.

— Мы пытались бежать, — сказала она тише. — Когда началась война. Это не было похоже на фильмы. Не было грибовидных облаков повсюду. Был обмен тактическими ядерными ударами, а потом... потом они просто начали бомбить города всем, что было или осталось. Обычными ракетами, кассетными бомбами. Они превращали всё в щебень. В тот день мы решили, что это лучший шанс сбежать, пусть и, возможно, нас ждала смерть снаружи, но мы бы были свободными, чем гнили бы внутри. Мы бежали к окраинам. Мы хотели стать первыми протестантами, хотя тогда еще не знали этого слова.

Она замолчала. Ветер усилился, раскачивая вышку. Я чувствовал вибрацию металла всем телом.

— И что случилось? — спросил я. Мой голос был хриплым.

— Нас накрыло взрывной волной. Обломок здания... — она поморщилась, словно от зубной боли. — Тебя сильно ранило, Дмитрий. Очень сильно. Я видела, как ты умираешь у меня на руках.

Она подошла ко мне вплотную и наклонилась. Я почувствовал запах ее мокрого плаща, запах гари и дешевого табака. Это был запах настоящей жизни, в отличие от стерильного аромата Убежища.

В этот момент рация на ее поясе ожила. Сквозь треск прорвался панический голос:

— «Вышка», ответьте! Это «Первый»! Нас теснят! У них эти... новые бойцы! Они прыгают через баррикады, их не берет пуля! Мы не можем удержать сектор Б! Нужна помощь!

Анна мгновенно выпрямилась. Маска трагедии исчезла, сменившись маской командира.

— «Первый», держитесь! Отходите ко второму уровню, используйте задымление! Я отправляю резервную группу!

Она отвернулась от меня, выкрикивая приказы остальным бойцам на площадке. Я сидел связанный, забытый, наблюдая, как женщина, которую я любил, командует войной против людей, с которыми я еще утром ел безвкусную кашу. Я был чужим на этой вышке. Но я был чужим и в Убежище. Я был нигде.

***

Бой за Убежище №1 был в самом разгаре. Судя по переговорам, Громов бросил в бой "отредактированных" сбойных — тех троих, которым не повезло. Они, словно берсерки, ломали оборону протестантов, не обращая внимания на ранения. Это была бойня.

Анна, закончив отдавать приказы, снова повернулась ко мне. Она выглядела смертельно усталой.

— Нам нужно уходить, — сказала она. — Скоро здесь будет жарко. Если Громов возьмет «Первое» убежище, он сразу же начнет зачистку периметра. Эта вышка — первая цель.

Она достала нож и одним движением разрезала стальные тросы на моих запястьях. Кровь прилила к онемевшим кистям, и я поморщился от боли.

— Я не могу взять тебя с собой, Дмитрий, — сказала она, убирая нож. — Я не доверяю тебе. Не до конца. Твое тело... оно принадлежит им. Я не знаю, какие закладки они могли оставить в твоем мозгу. В любой момент ты можешь превратиться в того, кем тебя создал Громов. Я не могу так рисковать своими людьми.

Я встал, растирая запястья. Я понимал ее логику. Она была безупречной, холодной и жестокой, как и весь этот мир.

— Что мне делать? — спросил я.

— Возвращайся, — ответила она. — Для Лидера ты слишком ценный актив. Если ты исчезнешь, он перероет землю, чтобы найти нас. А нам сейчас нужно время, чтобы зализать раны. Возвращайся в свою клетку, Дмитрий. И жди.

Она повернулась, чтобы уйти к лестнице, где ее уже ждали остальные бойцы.

— Анна! — я окликнул ее. Я не мог просто так отпустить ее. Не после всего, что услышал. — Почему? Почему ты так говоришь со мной? Как с чужим. Я же здесь. Я помню нас. Я помню запах твоего шампуня и то, как ты боялась грозы. Я помню, как мы хотели купить квартиру на Соколе. Разве это ничего не значит?

Она остановилась. Ее плечи дрогнули. Она медленно обернулась. Ветер сдул капюшон с ее головы, и я увидел, что ее волосы поседели на висках. В ее глазах стояли слезы, но это были слезы не нежности, а какой-то глубинной, невыносимой боли.

— Ты не понимаешь, — ее голос сорвался на шепот, который был громче любого крика. — Ты правда не понимаешь?

Она сделала шаг ко мне и посмотрела мне прямо в глаза. В этот момент я почувствовал холод, который был сильнее ледяного ветра.

— Ты — не Дмитрий, — сказала она. — Ты — «восстановленный» объект. Копия. Очень хорошая, дорогая, сбойная копия.

— Что? — я пошатнулся, словно от удара. — О чем ты говоришь? Ты же сама сказала, что меня ранило, что я умирал, а значит оставалось только восстановить меня...

— Они это и сделали, — перебила она. — Но без моего ведом. Они видимо забрали твои данные, когда ты работал на сдаче одного из убежищ в эксплуатацию. Наверное, они тогда и скопировали твой генетический материал, нашли остатки твоей памяти, чтобы создать тебя, видимо думали, что ты тогда все-таки погиб.

Она набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду.

— А настоящий Дмитрий тем временем всё еще жив.

Мир вокруг меня остановился. Звуки боя, свист ветра, мое собственное дыхание — всё исчезло.

— Настоящий Дмитрий жив, — повторила она, и каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в мой гроб. — Он в коме. Почти десять лет. Он в специальном блоке жизнеобеспечения на нашей базе. Он плох, Дмитрий. Но он жив. А ты... ты просто его тень. Тень, которой дали слишком много силы и слишком мало правды.

Она смотрела на меня с жалостью, смешанной с ужасом.

— Вот почему я не могу быть с тобой. Вот почему я не могу прикоснуться к тебе. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его. Лежащего в трубках, беспомощного. А ты ходишь, говоришь его голосом, носишь его лицо... Это невыносимо. Прости.

Она развернулась и быстро, почти бегом, начала спускаться по лестнице. Протестанты последовали за ней.

Я остался один на вершине вышки. Я смотрел на свои руки. На шрамы, которые я помнил. Это были не мои шрамы. Это были копии шрамов другого человека. Я был не я. Я был никем. Просто дорогостоящий эксперимент, сбой в программе, эхо в пустой комнате.

Глава 6. Обед с призраками

Я не помню, как я возвращался. Мое тело двигалось на автомате, перепрыгивая с крыши на крышу, прячась в тенях. В моей голове была звенящая пустота. Ария из «Сомнамбулы» больше не играла. Музыка кончилась. Остался только белый шум.

Я проскользнул в шлюз в тот момент, когда одна из колонн с техникой покидала Убежище, а ей взамен возвращались солдаты, побывавшие в бою. В суматохе и пыли никто не обратил внимания на одинокого бойца, возвращающегося внутрь. Арсеньев стоял у внутренней гермодвери. Он выглядел еще более старым и больным, чем раньше.

— Вы вовремя, — прошептал он, когда я проходил мимо. — Солдаты уже возвращаются. Громов объявил о «победе».

Я посмотрел на него. Мне хотелось спросить его про кому, все-таки знаком ли он с Анной и настоящим мной. Хотелось взять его за грудки и вытрясти всю правду. Но у меня не было сил. Я был пуст.

— Мне всё равно, — ответил я и прошел мимо.

В холле Убежища уже гремели марши. Громов вещал с экранов: Убежище №1 успешно «ликвидировано» после захвата террористами. Выжившие пробужденные и доблестные солдаты передислоцированы к нам, в Четвертое. Это преподносилось как стратегический триумф, хотя за словами о ликвидации читалась катастрофа.

На следующий день я пришел в столовую. Я двигался механически, как и все «пробужденные». За столом уже сидели Максим, Лиза и Борис.

Они выглядели подавленными. Перед ними стояли нетронутые подносы с едой.

— Дима, ты слышал? — Максим выглядел взвинченным. — Тех троих... айтишников и врача... их будто подменили. Вчера их забрал Громов. Они шли за ним как зомби, хотя их даже не учили воевать. Пустые глаза, никакой воли.

Лиза подняла на меня глаза. В них был страх.

Я безэмоционально рассказал им о том, что видел в медблоке, о разговоре с Арсеньевым и о его признании в подмене памяти.

— Черт! — Максим внезапно ударил кулаком по столу. — Теперь я понял! Ночью... во сне... я видел то же самое! Эти капсулы, эти провода в голове. Я тоже выбил эту чертову крышку! Значит, они и меня пытались переписать?

Борис побледнел, его руки задрожали.

— Дмитрий, Максим... вы какие-то другие. Лиза, ты видишь? — он посмотрел на нас с ужасом. — Ваши воспоминания... они вообще настоящие? Если они лезли к вам в головы, что осталось от вас? И что будет с нами? Нас тоже завтра потянут на этот стол?

Лиза смотрела на меня, не отрываясь. В ее глазах страх боролся с чем-то другим.

Я смотрел на них. На этих трех сломанных людей, запертых в бетонной коробке. Они были единственным, что у меня осталось в этом мире. Единственным, что было настоящим. Они не были копиями. Они были такими же ошибками, как и я.

И в этот момент что-то внутри меня щелкнуло. Пустота, заполнившая меня на вышке, начала заполняться чем-то другим. Холодным, тяжелым и очень плотным. Это была не ярость, не гнев. Это было осознание.

Если я — тень, то я стану самой опасной тенью в этом мире. Если я — оружие, то я сам выберу, в кого стрелять.

— Со мной всё в порядке, — мой голос обрел силу, которой в нем не было раньше.

Я положил руки на стол ладонями вниз.

— Мы не дадим им это сделать с вами. С Борисом, с Лизой. Больше никто из нас не станет марионеткой.

— Но как? — спросил Борис. — Мы в клетке. Громов вернулся победителем. Охрана удвоена.

— Мы будем ждать, — сказал я. — Мы будем притворяться, что мы лояльны. Мы будем ходить на тренировки, есть эту дрянь, улыбаться Лидеру. Мы станем идеальными "сбойными". И мы будем готовиться.

Я посмотрел на Лизу. Ее глаза, еще секунду назад полные страха, теперь смотрели на меня с чем-то, что было больше, чем надежда. Это была абсолютная, безоговорочная вера. Влюбленность, которую я раньше старался не замечать, теперь горела в ее взгляде ярким, фанатичным огнем. Она была готова пойти за мной в ад.

Что ж, подумал я. Возможно, именно туда мы и направляемся.

— Нам нужно узнать, где же все-таки я нахожусь, — тихо добавил я, уже больше для себя, чем для них.

— Что? — не понял Максим.

— Ничего. Просто мысли вслух. Ешьте. Нам понадобятся силы.

Я взял ложку и зачерпнул серую массу пюре. Оно было безвкусным, как пепел. Но я заставил себя проглотить его. Теперь у меня была цель. И она была гораздо важнее, чем просто выживание, чем воссоединение с Анной. Ведь где-то там, в темноте протестантских баз, лежит человек, чью жизнь я украл, сам того не зная.

Продолжение следует...

— Дима, — сказала она, и ее голос был похож на шелест опавших листьев в октябрьский полдень. — Послушай меня. Игорь был прав с самого начала. Технология восстановления — это единственный шанс. Не только для нас, для всех. Отдай им свои воспоминания. Пусть они станут фундаментом нового мира. Это не больно, это как просто выдохнуть и отпустить всё лишнее. Мы будем вместе в этой новой архитектуре, чистые и защищенные.

Мне захотелось сделать шаг к ней, прислониться лбом к ее плечу и наконец перестать бороться. Она предлагала покой, которого я так жаждал. Но в этот момент пространство рядом с ней треснуло, как лопнувший монитор. Из этой ряби вышла вторая Анна.

Она была точно такой же, как первая, но ее лицо было искажено гневом. На ней была грязная куртка протестанта, а в руках она сжимала какой-то ржавый металлический прут.

— Не слушай эту ложь! — закричала вторая Анна. Ее голос был резким, скрежещущим, как металл по стеклу. — Это не спасение, это ловушка! Ты отдашь им последнее, что у нас осталось — правду. Эти Убежища — не спасение, это заводы по переработке человеческих душ в послушный биоматериал. Посмотри на нее! Она — манекен, набитый чужими желаниями!

— Дима, не слушай её, — нежно пропела первая Анна, протягивая мне руку. — Она — это твоя боль, твой страх. Зачем тебе страдать, если можно просто... вспомнить счастье?

Они стояли передо мной — две версии одной судьбы, два берега реки, через которую невозможно перекинуть мост. Одна предлагала забвение под видом любви, другая — мучительную правду под видом ненависти. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я хотел выбрать ту, первую — добрую, понимающую. Мне так нужно было тепло. Но где-то в самой глубине моего нового, искусственно усиленного естества заворочалось холодное, инстинктивное чувство.

Настоящая Анна никогда не предлагала мне сдаться.

Я рванулся вперед и схватил вторую Анну за руку. Ее ладонь была ледяной и твердой, как камень. В ту же секунду мир вокруг нас рассыпался на миллионы острых осколков.

Сон сменился. Теперь я не был участником, я был наблюдателем. Я смотрел на происходящее сверху, как будто моя душа парила под потолком операционной.

Внизу, на холодном металлическом столе, лежал человек. Это был я. Мое тело было опутано проводами и трубками. Вокруг суетились люди в белых халатах, их лица были скрыты масками. Я видел, как в мой позвоночник вводят толстую иглу, как из вены выкачивают кровь. На мониторах мелькали сложные графики и схемы ДНК.

— Извлечение памяти завершено на 80%, — произнес бесстрастный механический голос. — Приступаем к формированию нейронного слепка для переноса.

Картинка снова дернулась. Теперь я видел другой кадр: коридор «Техно-Сферы», залитый красным аварийным светом. Я — другой я, не тот, что на столе, а живой, яростный — бежал по коридору, сжимая в руке пистолет. Рядом бежала Анна, повсюду стоял грохот, сирены и слышались взрывы. Мы отстреливались от кого-то. Я видел решимость на наших лицах, чувствовал запах пороха и страха.

— Они не получат нас живыми! — кричал я во сне.

Два этих образа — я беспомощный на столе и я сражающийся — наложились друг на друга, вызывая невыносимую головную боль даже во сне. Я понял: то, что происходило на столе, было не спасением. Это было воровством. Они крали мою жизнь, чтобы создать удобную копию.

И тут я снова оказался в капсуле. В той самой, в которой проснулся в первый раз. Но теперь я знал, что это не пробуждение после долгого сна. Это рождение в аду. Крышка была закрыта, я чувствовал стерильный запах синтетической амниотической жидкости. Мне хотелось спать. Невероятная, непреодолимая тяжесть навалилась на веки. Сладкий голос первой Анны шептал: «Спи, Дима, всё хорошо...».

Но ярость, холодная и острая, как скальпель, пронзила этот туман. Они снова пытались подменить мои воспоминания. Они хотели стереть ту Анну с арматурой, стереть мою борьбу, стереть правду.

Нет.

Я закричал, но крик потонул в жидкости. Я начал биться в тесном пространстве капсулы. Мои новые, сверхчеловеческие мышцы, созданные для другой гравитации, напряглись до предела. Я ударил кулаком в бронированное стекло над головой. Раз. Другой. Третий. По стеклу поползла паутина трещин. Я вложил в последний удар всю свою ненависть к этому серому, лживому миру.

Стекло с оглушительным треском лопнуло. Жидкость хлынула наружу. Я рванулся вверх, жадно глотая холодный воздух, и проснулся по-настоящему.

***

Я лежал на жесткой кушетке. Мое тело было словно налито свинцом — паралич после процедуры еще не прошел окончательно. Я мог только моргать и немного поворачивать голову.

Я находился в медицинском блоке. Это было помещение, больше похожее на лабораторию безумного ученого, чем на больницу: везде мигали экраны, гудели какие-то сложные приборы, пахло спиртом и чем-то горелым.

У главного терминала, спиной ко мне, сидел доктор Арсеньев. Он ссутулился, его плечи вздрагивали. На огромном мониторе перед ним мелькали потоки данных — красные строки ошибок, предупреждающие знаки. Он что-то быстро вводил на клавиатуре, потом стирал, снова вводил. Я слышал его тяжелое дыхание, похожее на всхлипывания. Он выглядел как человек, который пытается починить сложнейший механизм с помощью молотка и изоленты, понимая всю тщетность своих усилий.

В какой-то момент он повернулся, чтобы взять со столика какой-то инструмент, и его взгляд упал на меня. Его глаза расширились за толстыми линзами очков. Он увидел, что я в сознании. Арсеньев открыл рот, его лицо дернулось, словно он хотел что-то объяснить, оправдаться... но в этот момент дверь блока с грохотом распахнулась.

На пороге стоял полковник Громов. Он был в полной боевой экипировке, его лицо, обычно напоминающее гранитную скалу, было перекошено от ярости.

— Арсеньев! — рявкнул он, не обращая внимания на меня. — Докладывай! Что с подготовкой «сбойных»? Мне нужны они все, немедленно!

Арсеньев медленно поднялся со стула. Он выглядел таким маленьким и жалким рядом с огромным полковником.

— Троих удалось... синхронизировать, — голос Арсеньева был сухим и ломким. — Два системных инженера и хирург. Память подменена успешно, лояльность подтверждена. Но с Дмитрием и Максимом... возникли фундаментальные проблемы. Процедура нестабильна, нейронные связи слишком жесткие. Похоже, с ними всё будет провалено. Бориса и Лизу я еще не успел начать.

Громов ударил кулаком по металлическому столу так, что инструменты подпрыгнули и со звоном упали на пол.

— Черт бы вас побрал с вашей наукой! — заорал он. — У нас нет времени на ваши "сложности"! Мы потеряли Убежище №1!

Арсеньев побледнел еще сильнее, если это было возможно.

— Как... потеряли?

— Протестанты! — Громов сплюнул на стерильный пол. — Они как будто знали схему обороны. Они ворвались внутрь, перебили охрану и захватили контроль над системами жизнеобеспечения. Лидер в ярости. Мы готовим операцию по обратному захвату. Немедленно. Мне нужны все доступные силы. И мне нужны эти чертовы мутанты! Их физические данные — наш единственный козырь в узких коридорах. Обычных солдат у нас едва ли больше, чем этих оборванцев.

Он бросил короткий, презрительный взгляд в мою сторону. Я лежал неподвижно, стараясь не выдать того, что ко мне возвращается контроль над телом.

— Эти трое "исправленных" — они хоть на что-то годны физически? — спросил Громов.

— Их показатели выше нормы, но они не идут ни в какое сравнение с Дмитрием или Максимом, — ответил Арсеньев. — Они не бойцы.

— Плевать. Дам им оружие и отправлю в первую волну как пушечное мясо. Хоть пробьют оборону. А ты, — он ткнул пальцем в грудь доктора, — бросай здесь всё. Ты будешь на связи в командном центре во время операции. Начинай подготовку. Живо!

Громов развернулся и вышел из блока, хлопнув дверью так, что задрожали стены.

***

В блоке воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением приборов. Арсеньев стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом он медленно повернулся ко мне.

Я почувствовал, что паралич отступает. Я мог пошевелиться. Я напряг мышцы, готовясь в любой момент вскочить и схватить его за горло, если он потянется к шприцу.

Но Арсеньев не сделал ни одного угрожающего движения. Он подошел к своему компьютеру и начал что-то быстро набирать. На экранах вокруг нас забегали полосы помех, изображение стало дергаться и расплываться. А затем из динамиков, скрытых в потолке, полилась музыка.

Это была она. «Сомнамбула» Беллини. Та самая ария, которая преследовала меня. Но теперь она звучала не в моей голове, а в реальности. Нежный, печальный голос сопрано заполнил стерильное пространство, странным образом диссонируя с мигающими лампочками и запахом спирта.

— Не надо сопротивляться, Дмитрий, — голос Арсеньева звучал глухо, перекрываемый музыкой и каким-то статическим треском. — Я знаю, что вы уже можете двигаться. Я не причиню вам вреда.

Он повернулся ко мне. На его лице было выражение глубочайшего отчаяния. Он снял очки и потер переносицу. Без очков его глаза казались совсем беззащитными, красными от недосыпа и слез.

— Что это за музыка? Зачем помехи? — мой собственный голос был хриплым, язык едва ворочался. Я сел на кушетке, чувствуя головокружение.

— Это звуковая и визуальная завеса, — устало пояснил доктор. — Лидер... он видит и слышит всё, что происходит в Убежище. Но эта частота, наложенная на оперу, создает слепую зону для его систем наблюдения. По крайней мере, я на это надеюсь. У нас есть несколько минут.

— Вы пытались стереть мне память, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы хотели сделать из меня послушную куклу.

— Я... я должен был, — Арсеньев опустил голову. — Таков приказ. Но, как видите, я не слишком старался. Или, может быть, ваша воля к истине оказалась сильнее моих препаратов.

Он подошел ближе и присел на край соседней кушетки.

— Дмитрий, я больше не могу. Эта диктатура, этот стерильный ад, который мы построили... Я думал, мы спасаем человечество, но мы спасаем только тюрьму. Лидер одержим контролем. Он не восстанавливает мир, он консервирует свой страх.

Его слова звучали искренне. В этот момент передо мной был не зловещий ученый, а сломленный старик, который своими руками создал монстра и теперь не знал, как его убить.

— Расскажите мне правду, — потребовал я. — Что происходит снаружи? Что с Анной? И без лжи, доктор. Иначе я сверну вам шею прямо здесь.

Арсеньев горько усмехнулся.

— Вы и так можете это сделать. Моя жизнь здесь не стоит ничего. Слушайте внимательно. Протестанты... они не просто банды оборванцев, как говорит Громов. Они набирают силу. Каким-то образом они получили доступ к старым хранилищам ресурсов. Они подготовлены лучше, чем мы думали, а теперь у них есть Убежище №1. Это меняет всё.

Он нервно оглянулся на дверь.

— Я не могу рассказать вам всё, Дмитрий. Я правда боюсь. Лидер... обладает пугающей способностью чувствовать ложь. Он читает нас по мимике, по пульсу, по расширению зрачков. Но я могу дать вам шанс.

Он сунул руку в карман халата и достал маленький, сложенный листок бумаги.

— Громов бросает все силы на штурм первого Убежища. Здесь, в Четвертом, останется минимальная охрана. Начнется суматоха, погрузка войск, техники. Это ваш шанс. Вы можете выбраться.

Он протянул мне листок.

— Здесь координаты, на всякий случай, но с вашими прыжками вы легко найдете это место. Это старая метеорологическая вышка на окраине промзоны, примерно в пяти километрах отсюда. По моим данным, именно оттуда протестанты координируют свои действия. Скорее всего, Анна сейчас там. Она руководит операцией по удержанию Убежища №1 и наблюдает за нашими передвижениями.

При упоминании ее имени его голос на мгновение дрогнул, в нем проскользнуло что-то личное, какая-то тень далекого знакомства, о котором он не смел говорить вслух. Я взял листок. Цифры были написаны дрожащей рукой.

— Почему вы помогаете мне? — спросил я.

Арсеньев посмотрел на меня, и в его глазах я увидел такую тоску, что мне стало жутко.

— Потому что я хочу верить, что хотя бы кто-то из нас может проснуться по-настоящему. И потому что я надеюсь, что когда всё это закончится, вы вспомните, что я был не только палачом.

Опера Беллини достигла кульминации, высокая нота звенела в воздухе, словно натянутая струна, готовая лопнуть.

— Идите, — сказал Арсеньев. — Экипировка в соседнем блоке ближе к шлюзам. Я подменю записи с камер в шлюзе, когда вы будете выходить. У вас есть минут двадцать, пока не начнется основная погрузка. Не упустите этот шанс, Дмитрий. Другого не будет.

Продолжение следует...

Я дошел до столовой. Руки дрожали. Это была странная дрожь — не от слабости, а от того, что мои новые мышцы, созданные с избыточным запасом прочности, словно пытались вырваться из-под контроля. Я сел за длинный пластиковый стол, где уже собрались остальные «сбойные».

Перед каждым стояла тарелка с вечерним рационом: серая белковая масса, имитирующая пюре, и два ломтика синтетического хлеба. Максим методично жевал, его челюсти двигались с механической точностью. Лиза помешивала остывший чай, глядя в пустоту.

— Ты выглядишь так, будто увидел привидение, — сказал Максим, не прерывая своего занятия. Его голос был гулким, как звук, отраженный от дна колодца.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять вибрацию в пальцах.

— Я видел Лидера, — ответил я. — Это отец моего друга с работы в «прошлой» жизни.

Борис, наш архитектор, поднял голову от своей тарелки. Его глаза за толстыми линзами очков казались огромными и влажными.

— Отец друга? Значит, он о тебе всё знает? — спросил он.

— Он знает достаточно, — я замолчал, подбирая слова. Рассказывать им всё, о чем мы говорили за закрытыми дверями, я не мог. Там было слишком много личного, слишком много того, что касалось Анны. — Он предложил мне сотрудничество. Сказал, что мы — будущее, несмотря на «сбой».

— Сотрудничество? — Максим усмехнулся, и этот звук был похож на хруст гравия. — Если ты так сблизился с ним, Дмитрий, может, ты теперь наш новый командир? Будешь раздавать нам указания от имени «бога»?

В столовой повисла тишина. Она была густой, как патока. Я чувствовал на себе взгляды всех шестерых. Мы были связаны не дружбой и не общими целями, а общим дефектом. Мы были деталями, которые вышли из пресса с зазубринами.

Я встал. Мое тело отозвалось на это движение непривычной легкостью.

— Послушайте меня, — начал я, и мой голос вдруг обрел силу, которая удивила даже меня самого. — Я не знаю, какие интересы преследует Лидер. Я не знаю, какая версия событий истинна — та, что нам загрузили в память, или та, что мы видим в своих кошмарах. Возможно, кто-то из вас верит каждому его слову. Возможно, кто-то мечтает о том дне, когда его сделают «нормальным». Но есть одна вещь, которую нам всем нужно уяснить.

Я обвел их взглядом.

— Мы всегда будем иными. Для них — для тех сотен людей, что проснулись вчера в первой партии — мы монстры. Мы те, кто слышит шепот за стенами, кто прыгает на пять метров, чьи воспоминания полны провалов и криков. На нас всегда будут смотреть косо. Мы для них — инструмент, который может сломаться в любой момент.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— И только если мы будем держаться вместе, у нас будет шанс. Не просто выжить, а добиться правды. Узнать, что на самом деле произошло в 2023-м. Узнать, почему мир стал серым. Поодиночке нас разберут на запчасти, как только мы перестанем быть полезными. Только вместе мы — сила, с которой им придется считаться.

Максим медленно кивнул. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение. — Звучит как манифест, — буркнул он. — Ладно. Я в деле, пока это не мешает мне тренироваться.

— Я согласна, — тихо сказала Лиза. — Мне страшно быть одной в этой тишине.

Борис и остальные тоже выразили согласие — кто-то кивком, кто-то коротким словом. Но в каждом этом согласии была своя интонация. Сомнение, надежда, равнодушие — всё это смешалось в воздухе столовой, создавая сложный, едва уловимый аромат человеческой тревоги.

***

На следующее утро я проснулся от того, что в голове звучала «Сомнамбула» Беллини. Это было странно. Я никогда не любил оперу, но эта мелодия — нежная, прозрачная и глубоко печальная — стала моим постоянным спутником. Она возникала из ниоткуда, заполняя пустоты в моей памяти.

Я пошел в столовую раньше обычного. Там было почти пусто, если не считать Лизы. Она сидела за моим столом, перед ней дымилась чашка с темным напитком, который в Убежище гордо называли кофе. На самом деле это была жареная рожь с какими-то добавками, но если закрыть глаза, можно было представить, что ты сидишь в маленьком кафе на Сретенке.

— Доброе утро, Дмитрий, — Лиза подняла на меня глаза.

В этих глазах я прочитал то, что меньше всего хотел видеть сейчас. Это была не просто приверженность моим взглядам. Это была вспышка той самой внезапной, болезненной влюбленности, которая случается с людьми, запертыми в одном пространстве перед лицом неопределенности. Она смотрела на меня так, словно я был единственным твердым предметом в мире, который медленно превращался в пар.

Я сел напротив.

— Ты сегодня рано, — сказал я, стараясь придать голосу будничную окраску.

— Я думала о твоих словах, — она придвинулась ближе. От нее пахло стерильностью и дешевым мылом. — Ты прав. Мы — другие. И я... я рада, что ты с нами. Что ты возглавил нас. Я пойду за тобой, Дима. Что бы ты ни решил.

Я почувствовал укол совести. Я не мог ответить ей взаимностью. В моей голове всё еще жила Анна — её смех, её вечно холодные пальцы, её одержимость сохранением памяти. Но я не мог и оттолкнуть Лизу. В этом мире, где всё было фальшивым, её искреннее чувство было чем-то реальным, пусть и неуместным.

— Спасибо, Лиза. Нам всем нужна поддержка, — ответил я, глядя в свою чашку.

Позже нас всех собрали в Большом зале. Это было торжественное и одновременно жуткое зрелище. Несколько сотен человек — «первая партия» — сидели рядами, их лица были одинаково безмятежными. Они выглядели как люди, которые только что вернулись из долгого и приятного отпуска. У них не было кругов под глазами, их руки не дрожали.

Лидер вышел на трибуну.
— Друзья мои, — его голос, усиленный динамиками, заполнял каждый уголок пространства. — Мы — семена нового мира. 2033 год станет годом нашего возрождения. Всего лишь меньше десяти лет назад мы потеряли всё, но уже сегодня мы возвращаем себе право на жизнь. Убежище — это не тюрьма, это колыбель. Вместе мы построим экосистему, где каждый найдет свое место.

Его речь продолжалась долго и изобиловала постулатами и лозунгами в том же духе.

— Мы восстановим этот мир! — все не заканчивал он. — Нам важно это сообщество, где не будет места войне и голоду. Каждый из вас — важный винтик в этом великом механизме. Наша цель — светлое будущее, и мы дойдем до него рука об руку!

Люди аплодировали. Это были сухие, ритмичные хлопки. Я смотрел на них и чувствовал холод.

Затем началось распределение должностей. Это напоминало лотерею, где призы были определены заранее. Огромный экран на стене выдавал списки имён и профессий.

— Алексей Смирнов — техник-энергетик. — Светлана Иванова — агроном гидропонных ферм. — Виктор Васильев — медицинский персонал.

Каждый находил свое место в этой новой иерархии. Когда на экране появилось мое имя, я затаил дыхание.

«Дмитрий Новиков — Сектор личной безопасности Руководства. Группа особого назначения».

Охрана Лидера. Я должен был быть рядом с ним. Андрей Викторович сдержал слово — он приблизил меня, но при этом надел на меня золотую цепь. Правды, о которой он намекал, мне пока никто не давал, но теперь я был в самом эпицентре системы.

***

Той ночью сон был необычайно ярким.

Я снова был в офисе «Техно-Сферы». Был 2025 год — я чувствовал это по дате на углу монитора. Воздух в Москве был странным, каким-то желтоватым, а с неба иногда падал мелкий, похожий на пепел снег, хотя стоял июнь.

Игорь подошел к моему столу. Он выглядел осунувшимся, его вечно аккуратная прическа была взлохмачена.

— Дима, всё меняется, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Государство полностью берет на себя финансирование нашего «Умного города». Но теперь это не проект для комфортной жизни. Его велено переработать. Вся архитектура должна быть замкнутой. Автономные системы, фильтрация воздуха, защита от внешних воздействий. Мы строим не город, Дима. Мы строим ковчег.

Я смотрел на него и не понимал.

— Зачем, Игорь? Еще же все не так страшно, как пишут в Интернете.

— Они знают больше нашего, — он нервно оглянулся. — Отец говорит, что время пошло на месяцы.

Вечером я вернулся домой. Анна сидела на диване, окруженная своими жесткими дисками и папками. Она собирала данные — фотографии, записи звуков дождя, рецепты пирогов, бесконечные переписки.

— Дима, ты видел, что они делают? — её голос дрожал от гнева и страха. — Эта переориентация проекта... это не для людей. Это для избранных. Они хотят запереться внутри, а остальной мир оставить умирать. Меня пугает эта перемена, Дима. Это пахнет концом.

Она подняла руку, чтобы убрать прядь волос со лба, и я замер. На её безымянном пальце блеснуло золотое кольцо. Гладкое, классическое. Я посмотрел на свою руку. На моем пальце было точно такое же.

В моих официальных «восстановленных» воспоминаниях мы были парой, близкой к помолвке. Но этот сон говорил о другом. Мы уже были женаты. Мы прошли через этот кошмар вместе, как муж и жена. Почему Убежище скрыло этот факт? Почему они хотели, чтобы я помнил лишь «предчувствие» счастья, а не само счастье?

Сон начал обрываться. Звуки оперы Беллини нарастали, становясь невыносимо громкими. Я пытался коснуться руки Анны, почувствовать холод металла её кольца, но реальность 2033 года вытолкнула меня на поверхность.

***

Тренировки на полигоне были единственным временем, когда я чувствовал себя живым. Здесь наши новые способности все еще были не дефектом, а преимуществом.

Я наблюдал за Максимом. Он стоял перед бетонным блоком весом в полтонны и медленно, с видимым наслаждением, поднимал его над головой. Его мышцы под кожей перекатывались, как живые змеи.

— Хорошо тебе, Дима, — сказал он, опуская груз с тяжелым вздохом. — Ты теперь при Лидере. Всегда в тепле, всегда в курсе дел. Чистые коридоры, белые рубашки. А я? Я — цепной пес. Моя работа — бегать по руинам и вылавливать этих оборванцев-протестантов. В целом, мне, конечно, это нравится, но я бы с удовольствием поменялся с тобой.

— В Убежище не меняются должностями, Макс, — ответил я, проверяя натяжение троса на тренажере. — Здесь всё решено за нас.

Борис, который сидел неподалеку и отдыхал после занятий, делал наброски в блокноте (ему разрешили проектировать новые жилые сектора), затем поднял голову, услышав наши слова.

— Вы заметили иронию? — его голос был тихим и сухим. — Нам обещали свободу. Нам обещали восстановленное общество. Но посмотрите вокруг. Свободы здесь меньше, чем в карцере. Мы распределены по функциям. Мы — биологические машины.

— Для «нормальных» здесь всё в порядке, — подала голос Лиза. Она тренировала свою способность слышать на расстоянии, стоя в углу зала с закрытыми глазами. — Я слышу их разговоры в коридорах. Они счастливы. Они обсуждают планы на ужин, новые книги в библиотеке. Они не чувствуют клетки, потому что им стерли память о том, как выглядит открытое небо. Только нам, «сбойным», видна решетка. Потому что наши глаза видят слишком остро, а память хранит слишком много лишнего.

Я промолчал. Она была права. Мы были как люди, которые проснулись посреди спектакля и поняли, что стены декораций сделаны из крашеного картона, в то время как остальные актеры верят, что живут в настоящем замке.

— Значит, наша задача — найти выход из этого театра, — тихо сказал я.

Максим хмыкнул и снова потянулся к бетонному блоку.

— Сначала нужно понять, кто режиссер, — бросил он.

***

Спустя неделю я впервые за долгое время покинул стены Убежища №4.

Я был в составе кортежа Лидера. Пять бронированных машин с огромными колесами, способными катиться по любым завалам, выехали из шлюза. Лидер сидел в центральной машине, я — рядом с ним, сжимая в руках автоматическую винтовку.

Мы направлялись в Убежище №2. Оно находилось в нескольких часах езды, за чертой разрушенного города.

Чем дальше мы уезжали от центра, тем более странным становился пейзаж. Природа, которую я считал мертвой, начала подавать признаки жизни. Я видел кусты, пробивающиеся сквозь асфальт, видел птиц, кружащих над остовами заводов. Мир не умирал — он трансформировался, сбрасывал старую кожу человеческой цивилизации.

Убежище №2 располагалось в низине, среди полуразрушенных сельскохозяйственных построек. Когда мы вышли из машин, я невольно зажмурился.

Небо.

Оно было здесь пронзительно голубым. Таким, каким я его не помнил уже много лет. В Москве небо всегда было серым или желтоватым, но здесь, вдали от больших руин, оно казалось чистым и глубоким. На мгновение мне захотелось сорвать с себя шлем и просто дышать этим воздухом.

Само Убежище №2 было почти точной копией нашего. Те же бесконечные коридоры, тот же запах озона и синтетической еды. Лидер выступил перед новой партией пробудившихся. Его речь была идентична той, что я слышал в нашем зале. Те же слова о «семенах будущего».

Я внимательно вглядывался в лица людей. Здесь было около двухсот человек. Но среди них я не заметил никого, кто вел бы себя странно. Никто не вздрагивал от шорохов, никто не демонстрировал чудеса силы.

На обратном пути, когда мы снова были в машине, я решился спросить.

— Андрей Викторович, а в Убежище №2 есть «сбойные»? Такие, как мы?

Лидер посмотрел на меня. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня.

— Были, Дмитрий, — ответил он мягко. — Но их сбой был слишком критическим. К сожалению, их организмы не выдержали процесса синхронизации. Они просто не проснулись. Это печальная статистика, но наука восстановления еще не совершенна.

Его голос звучал искренне, но внутри меня шевельнулся холод. «Просто не проснулись». Могло ли это означать, что их просто устранили, как потенциальную угрозу? Тех, кто мог задавать лишние вопросы или прыгать выше охраны?

Мы уже подъезжали к нашему Убежищу, когда мои чувства забили тревогу. Я услышал как будто выстрел вдалеке, а затем увидел движение тени в окне полуразрушенного жилого дома.

— Засада! — крикнул я.

Машины резко затормозили. Солдаты начали выпрыгивать, занимая позиции.

— Охраняйте Лидера! — скомандовал я и, не дожидаясь ответа, рванул к зданию.

Мои прыжки были быстрее любого бега. В два счета я оказался у входа. В меня полетели камни и затрещали выстрелы. Пули были все так же странными — пластиковыми, они не могли пробить мою броню, но ощутимо били по корпусу. Протестанты.

Я ворвался в проем, обрушив часть стены мощным ударом плеча. Передо мной стоял человек в грязном плаще и респираторе. Я схватил его за горло и прижал к стене.

— Не дергайся, — прошипел я. — Слушай внимательно. Ты знаешь Анну?

Парень замер, его глаза расширились.

— Передай ей, — я слышал, как солдаты Убежища уже бегут к зданию. — Передай, что Дмитрий жив. Что я в Убежище №4. Скажи, что я «сбойный», я на вашей стороне. Мне нужно поговорить с ней. Понял?

Я не дождался ответа и буквально забросил его в разбитое окно второго этажа, откуда он мог скрыться через крыши. Когда солдаты ворвались в комнату, я стоял посреди обломков.

— Ушел, — сказал я коротко, хотя еще слышал шорохи неподалеку. — Угрозы больше нет. Возвращаемся в кортеж.

***

Вечером в Убежище я рассказал о случившемся Максиму и Лизе, но опустил детали разговора с протестантом.

— Значит, во втором Убежище все «сбойные» мертвы? — Лиза нахмурилась. — Это не похоже на статистику, Дмитрий. Это похоже на зачистку.

— Мы просто не понимаем технологии, — буркнул Максим. — Может, их ДНК была хуже. Жаль, что я не был там с тобой. Я бы с удовольствием разнес это здание с протестантами в щепки.

Я не стал спорить. Я ушел и долго бродил по техническим коридорам, пока не наткнулся на блок синтеза. Там, у входа, я встретил доктора Арсеньева.

Он выглядел ужасно. Лицо серое, глаза ввалились, руки дрожали так сильно, что он едва удерживал планшет.

— Доктор, вы выглядите больным, — сказал я.

Арсеньев поднял на меня взгляд. В нем была такая бесконечная усталость, что мне стало не по себе.

— Я просто не сплю, Дмитрий. Процесс синтеза идет круглосуточно. Нам нужно больше людей. Больше «семян». А я всего лишь обычный человек, который выжил. У меня нет вашего нового тела.

— Почему бы вам не пройти через восстановление? — спросил я. — У вас было бы много сил. Вы бы не чувствовали старости.

Арсеньев вздрогнул. Он посмотрел на меня с каким-то странным ужасом.

— Нет, — отрезал он. — Никогда. Я слишком хорошо знаю, как это делается. Осознавать себя... таким... это страшно. Я лучше умру по-настоящему.

Он поспешно ушел, оставив меня в тишине. Его слова эхом отдавались в моей голове. Что он знал? Чего он так боялся в этом «чудесном» процессе возрождения?

***

Той ночью сон вернулся, но он был другим.

Я видел ссору с Анной. Мы были в нашей квартире, похоже, где-то в 2025-м.
— Слушай, а ведь твоя коллекция дисков и заметок может им пригодиться! — радостно начал я.

— Ни за что не отдавай эти данные государству! — внезапно закричала она. — Это наши воспоминания, Дима! Это не просто информация для их алгоритмов!

— Это поможет нам выжить, Аня! — я пытался оправдаться. — Если случится катастрофа, они смогут восстановить мир по этим записям!

— Ты не понимаешь, ты ведь не знаешь деталей... — она вдруг замолчала и посмотрела на меня с бесконечной грустью. — Это не восстановление. Это подмена.

Затем сцена оборвалась и сменилась другой. Я лежал на чем-то холодном. Я умирал — я чувствовал, как жизнь вытекает из меня, как вода из разбитого кувшина. Анна склонилась надо мной. Её лицо было серым.

— Я найду способ это исправить, — шептала она. — Но тот способ, о котором ты говорил... это самый страшный грех. Если я сделаю это, мы больше никогда не сможем быть вместе. Потому что ты перестанешь быть собой.

Она прикоснулась к моему лбу, и я почувствовал невыносимый холод.

Я проснулся в холодном поту. В комнате было темно, но я почувствовал чужое присутствие.

Над моей кроватью стоял Арсеньев. В его руке был шприц. Лицо доктора было маской из боли и решимости.

Я хотел вскочить, схватить его за руку, спросить, что происходит, но всё произошло слишком быстро. Тонкая игла вошла в мое плечо.

Я не заснул сразу. Я просто почувствовал, как мир начал отдаляться. Мои сверхпрочные мышцы обмякли, контроль над телом исчез. Я видел, как Арсеньев убирает шприц, как он что-то шепчет, но слова не долетали до меня.

Я терял сознание, понимая лишь одно: они решили сделать со мной то, чего так боялся сам доктор.

Тьма была холодной и пахла озоном.

Продолжение следует...

— Время никуда не уходит, — ответил я, отпивая остывший кофе. — Оно просто наслаивается. Как годовые кольца на дереве. Мы внутри него, как личинки в древесине.

Анна улыбнулась. Это была та самая улыбка, из-за которой я решил, что через пару месяцев сделаю ей предложение. Мы уже присмотрели квартиру на Соколе — с высокими потолками и окном в ванной. В то время казалось, что жизнь — это хорошо отлаженный алгоритм с предсказуемым результатом.

Работа в «Техно-Сфере» (так называлась наша компания) приносила достаточно денег, чтобы мы не думали о ценах в меню. Мы летали в Лиссабон, чтобы просто поесть паштейш на набережной, и в Исландию, чтобы помолчать на фоне черных песков. В 2018-м я получил бонус за запуск облачной платформы, и мы купили два велосипеда, на которых объездили все парки Москвы.

Тогда мир был цветным. Я помню ярко-синий цвет неба над Москва-Сити, сочный зеленый цвет травы в парке Горького и оранжевый свет ламп в барах, где мы зависали с друзьями по пятницам. Мы пили крафтовое пиво, обсуждали нейросети и верили, что прогресс — это прямая линия, идущая вверх.

Но в 2020-м что-то надломилось.

Сначала это было похоже на легкое искажение линзы. Знаете, когда вы долго смотрите на экран, и буквы начинают едва заметно двоиться. Глобальный кризис, пандемия — все это объясняло тревогу, но не объясняло серость.

Цвета начали вымываться. Не сразу, а постепенно, как на старой фотографии, оставленной на солнце. Люди стали тише. Разговоры в офисе превратились в обмен функциональными фразами. Мы с Анной все так же жили вместе, но по вечерам все чаще просто сидели в разных углах комнаты, слушая, как гудит холодильник.

— Тебе не кажется, что воздух стал тяжелее? — спросила она однажды вечером. Мы пили вино, которое стоило слишком дорого для того разочарования, которое оно принесло.

— Наверное, это просто давление, — ответил я.

— Нет, Дима. Не давление. Как будто кто-то выкручивает регулятор насыщенности на телевизоре. С каждым днем всё на один децибел тише, на один тон бледнее.

Я не нашелся, что ответить. Я просто смотрел на её ухо — у Анны были удивительно правильной формы уши — и чувствовал, как внутри меня растет пустота.

***

В офисе «Техно-Сферы» на 24-м этаже стеклянной башни тоже происходило странное. Наша компания занималась разработкой систем жизнеобеспечения для «умных городов». Мы создавали симуляции, предсказывали поведение толпы, анализировали потребление ресурсов.

Однажды мой коллега и близкий друг Игорь — человек, который мог выпить литр виски и на следующее утро пробежать марафон — пришел на работу с абсолютно пустыми глазами.

— Дима, я сегодня видел кошку, — сказал он, присаживаясь на край моего стола.

— И что? В Москве полно кошек, Игорь.

— Нет, ты не понял. Она была прозрачной. Не как привидение в кино, а просто... сквозь нее был виден асфальт. И она не мяукала. Она издавала звук, похожий на шум ненастроенного радио.

Я рассмеялся, но внутри кольнуло холодком. В тот же день у нас в серверной произошел сбой, который никто не смог объяснить. Данные просто исчезли, а потом вернулись, но в них появились записи о людях, которые никогда не существовали. Профили с именами, фотографиями, адресами, но когда мы пытались их проверить, выяснялось, что таких домов нет, а улицы были переименованы еще пятьдесят лет назад.

— Это баг в системе индексации, — уверенно сказал наш техдиректор.

Но мы-то знали, что это не баг. Это была трещина.

В те годы — с 2020-го по 2022-й — я часто видел странные сны. Мне снилось, что я нахожусь в огромном бетонном колодце без окон и дверей. На дне колодца стоял проигрыватель, который бесконечно крутил одну и ту же пластинку с оперой Беллини «Сомнамбула». Музыка была приятной, но от нее веяло таким холодом, что я просыпался в липком поту.

Анна в это время стала одержима идеей «сохранения». Она начала записывать всё. Наши диалоги, звуки улицы, рецепты блюд, которые мы готовили. У неё в кладовке скопились десятки жестких дисков.

— Зачем тебе это? — спрашивал я, наблюдая, как она устанавливает очередной микрофон на подоконнике.

— Потому что реальность утекает, Дима, — говорила она, не оборачиваясь. — Она просачивается сквозь пальцы, как песок. Если мы не сохраним её, то скоро проснемся в абсолютном ничто.

Помолвка так и не состоялась. Не потому, что мы разлюбили друг друга. Просто само понятие «будущее» стало казаться какой-то нелепой шуткой, анекдотом, рассказанным на похоронах. Мы продолжали спать в одной кровати, но между нами как будто выросла стена из тонкого, почти невидимого льда.

Последнее, что я помню из «той» жизни — это осень. Листья на деревьях не стали золотыми. Они просто пожухли и приобрели цвет грязного картона. Мы с Анной стояли на балконе, и я хотел сказать ей что-то важное. Что-то о том, что нам нужно уехать, спрятаться, найти место, где цвета еще живы.

Но я ничего не сказал. Я просто смотрел на серый горизонт Москвы.

А потом наступила темнота.

***

Когда я открыл глаза, первое, что я почувствовал — это запах. Это был не запах города, не запах пыли или озона. Это был стерильный, математически выверенный запах чистоты, смешанный с легким ароматом синтетической мяты.

Я не мог пошевелиться. Моё тело было упаковано в нечто мягкое и плотное, словно я был куском дорогого фарфора в транспортной коробке. Перед глазами плавал тусклый голубоватый свет.

«Где я?» — подумал я. Мысль была вялой, как муха в октябре.

Слышалось тихое шипение — так работает кондиционер в очень дорогом отеле или система фильтрации в аквариуме. Постепенно ко мне начали возвращаться ощущения. Я почувствовал свои пальцы, потом руки, потом тяжесть собственного затылка.

Крышка капсулы — теперь я понял, что это была капсула — бесшумно отъехала в сторону.

Я попытался сесть. Голова закружилась, и мир на мгновение превратился в калейдоскоп серых пятен. Когда зрение сфокусировалось, я увидел, что нахожусь в огромном зале. Таких капсул здесь были десятки, если не сотни. Они уходили ровными рядами в полумрак, напоминая гигантские соты какого-то технологического улья.

— О, вы проснулись. К сожалению, раньше графика, — произнес голос.

Голос был сухим и бесстрастным, как звук рассыпающихся сухих листьев.

Я повернул голову. Рядом с моей капсулой стоял человек в безупречно белом халате. На вид ему было около шестидесяти, тонкие черты лица, очки в строгой оправе. Он что-то отмечал в планшете.

— Кто вы? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не пользовался связками лет десять.

— Меня зовут доктор Андрей Андреевич Арсеньев, — ответил он, не поднимая глаз. — И я бы на вашем месте не спешил вставать. Гравитационная адаптация еще не завершена.

— Какая адаптация? Где Анна? Который сейчас год?

Доктор наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было сочувствия, только вежливое любопытство исследователя.

— Сейчас 2033 год, Дмитрий. Для вас это был бы плюс-минус тот же год, который вы помнили последним, если бы проснулись по намеченному графику, идеальной точности, конечно, мы не ожидаем.

Я замер. 2033-й? Этого не могло быть. Мне было тридцать, когда... когда что? Когда я заснул? Но я не помнил, как засыпал. Я помнил балкон, серые листья и холодный кофе.

— Вы находитесь в Убежище №4, — продолжал Арсеньев. — Это специальный центр восстановления. Мы вытащили вас практически из небытия.

— Восстановления чего? — я попытался спустить ноги с края капсулы. Мышцы слушались плохо, но в них ощущалась странная, непривычная плотность.

— Понимаете, Дмитрий... мир за пределами этого центра сильно изменился. Глобальные катаклизмы, серия локальных конфликтов, экологический коллапс. Довольно много людей погибло. Но технологии при этом успели резко шагнуть вперед. Мы научились восстанавливать человеческий организм по фрагментам ДНК, остаткам костной ткани и сохранившимся нейронным отпечаткам мозга.

Он сделал паузу, словно давая мне время переварить информацию.

— Вы — «восстановленный». Мы реконструировали ваше тело и загрузили в ваш мозг ваши же воспоминания, которые удалось извлечь. Но была одна проблема.

Я смотрел на свои руки. Они выглядели точно так же, как в мои тридцать. Те же шрамы на костяшках от падения с велосипеда в 2018-м. Та же родинка на левом запястье.

— Какая проблема? — спросил я.

— По-хорошему, психика не выдерживает резких переходов, — Арсеньев подошел ближе. — Если бы мы просто вернули вас к жизни в нынешнем мире, ваш мозг бы испытал сильную нагрузку от шока. Поэтому мы используем «плавную достройку». Мы берем ваши последние реальные воспоминания и осторожно добавляем к ним вымышленные, сглаженные события. Чтобы подвести вас к моменту пробуждения постепенно. Чтобы вам казалось, будто мир просто медленно старел вместе с вами, вы как обычно легли спать, а проснулись практически на следующий день.

Я вспомнил ту серую Москву 2020-х.

— Значит, та серость... те странные сны... это была «достройка»?

— В вашем случае произошел сбой, — доктор нахмурился. — Вы начали осознавать ложность декораций слишком рано. Ваши воспоминания из-за пробуждения оборвались на восемь с небольшим лет раньше до расчетного срока. И вы не единственный. Таких, как вы — проснувшихся преждевременно — сейчас семеро.

Я попытался встать. На этот раз мне это удалось. Но как только я выпрямился, я почувствовал нечто невероятное. Мое тело казалось легким, как пушинка, хотя я чувствовал, что вешу столько же, сколько раньше. Я сделал шаг и чуть не подпрыгнул до потолка.

— Что со мной?

— Ошибка в калибровке биосинтеза, — Арсеньев вздохнул. — Ваше тело было сконструировано с избыточным запасом прочности. В конфигурации структурирования была настройка для возможности создания людей, подготовленных к условиям измененной гравитации — была гипотеза, что планетарные изменения на это повлияют. Гравитация не изменилась, а вот ваши мышцы и кости — да. Вы сильнее, быстрее и выносливее любого человека, жившего в ваше «первое» время. У некоторых других пробудившихся, синтез произошел также со сбоем, но с другой настройкой.

Я посмотрел в окно в конце зала. Окно было узким, из толстого бронированного стекла. За ним простиралось нечто, что когда-то было землей. Небо было цвета запекшейся крови, а вместо зданий виднелись лишь обглоданные скелеты из бетона и ржавого металла.

— Это и есть настоящий мир? — прошептал я.

— Да, — ответил доктор. — Медленно умирающий, отравленный мир. Но мы здесь, чтобы вернуть его. Мы восстанавливаем популяцию. Без необходимости растить детей, без долгого воспитания. Мы возвращаем взрослых, готовых специалистов с опытом. Чтобы вы могли начать все сначала.

Я вспомнил Анну. Если я здесь, если меня восстановили...

— Где она? — я схватил Арсеньева за плечо. Мои пальцы сжались на его руке сильнее, чем я планировал, и я услышал, как хрустнула ткань халата. Доктор поморщился, но не отстранился.

— Видимо, вы имеете ввиду свою возлюбленную, что логично. У меня в вашем профайле отмечено, что её биологического материала не было найдено, Дмитрий. Сожалею. Скорее всего, она... не попала в программу восстановления.

Внутри меня что-то оборвалось. Весь этот технологический рай, вся эта вторая жизнь показались мне бессмысленными, как пустая консервная банка.

— Идемте, — сказал Арсеньев. — Я покажу ваш жилой блок, а спустя пары-тройки дней адаптации, думаю, смогу познакомить вас с остальными «сбойными». Вам нужно учиться жить в этом новом доме.

Глава 2: Стеклянный террариум и шепот костей

Меня поселили в жилом блоке «Гамма». Если бы не отсутствие окон и легкое гудение вентиляции, это место вполне могло бы сойти за бюджетный отель в пригороде Осло. Светлые стены, мебель из прессованного пластика, имитирующего светлый дуб, и абсолютная, стерильная тишина. Первые дни я не покидал своего «номера», привыкал к телу, ощущениям и новым мыслям.

На третий день вместо обеда, который приносила пожилая женщина в бежево-сером халате с маленьким пучком седых волос на затылке, мне выдали новую одежду — таких же бежево-серых оттенков комбинезон и попросили проследовать в столовую. В столовой я встретил остальных. Нас было семеро — тех, чьи капсулы дали сбой.

Там был рослый мужчина по имени Максим, в прошлом — профессиональный пловец, а ныне — человек, способный согнуть стальной лом, словно тот был сделан из теплого воска. Была девушка Лиза, бывшая скрипачка, которая теперь слышала ультразвук и шепот людей за тремя бетонными стенами. Еще двое айтишников, как и я, врач-хирург и пожилой архитектор. При первом знакомстве они не поделились своими «особенностями» нового тела, так как были молчаливы и воспринимали новую встречу без каких-либо видимых эмоций.

Мы сидели за длинным столом и ели пасту. На вид это были обычные пенне, но на вкус — нечто совершенно лишенное индивидуальности. Как будто кто-то взял идею макарон и возвел её в абсолют, убрав запах пшеницы и текстуру теста.

— Значит, ты тоже видел «серый мир»? — спросил Максим, аккуратно держа вилку. Его пальцы были настолько мощными, что он, казалось, боялся её раздавить.

— Видел, — ответил я. — Москва, 2022-й или 2023-й. Всё спуталось и медленно выцветало. Я думал, это депрессия.

— Нам всем скармливали одну и ту же сказку, — Лиза отодвинула тарелку. Она выглядела изможденной, но была разговорчива в отличие от остальных. — «Достройка памяти». Они говорят, что это для нашего блага. Чтобы мы не сошли с ума от того, что мир сгорел. Но вы заметили? В этих фальшивых воспоминаниях нет деталей. Я помню, как играла Баха, но я не помню запаха канифоли. Я помню свою квартиру, но не могу вспомнить, что лежало в верхнем ящике комода.

— Зато мы помним, как умирали, — внезапно подал голос архитектор, старик с глубокими морщинами. Его звали Борис. — Вернее, не помним, а чувствуем. Это как фантомная боль.

Все замолчали. Я понял, о чем он. Каждую ночь этих трех новых дней, когда я закрывал глаза в своей стерильной комнате, ко мне приходили сны. Это не были сны о «серой Москве». Это были вспышки: невыносимый жар, запах паленой резины, звук рвущегося металла и внезапная, абсолютная тишина, в которой гаснет сознание. Похоже, это были наши истинные воспоминания — последние секунды перед тем, как мы перестали существовать в первый раз.

— Ученый, этот Арсеньев, говорит, что нас восстановили для «возрождения цивилизации», — я посмотрел на своих товарищей. — Но вы верите в это? Зачем цивилизации нужны люди, которые могут прыгать на три метра в высоту?

— Или люди, которые могут слышать сердцебиение охраны в другом конце коридора, — добавила Лиза. — Мы не просто «восстановленные». Мы — прототипы. Модернизированные модели.

— Но для чего? — Максим сжал кулаки. — Восстанавливать популяцию можно и обычными людьми. А нас готовят к войне. Я чувствую это по тому, как они на нас смотрят. Как на новые инструменты, которые нужно откалибровать.

***

Следующие несколько дней превратились в бесконечный цикл тестов и тренировок. Убежище было огромным. Глубоко под землей или внутри мощной бетонной крепости (мы так и не поняли) располагались полигоны.

Мое новое тело было чужим. Это было как управлять очень мощным спортивным автомобилем, когда ты всю жизнь ездил на старом велосипеде.

— Дмитрий, попробуйте преодолеть этот барьер, — Арсеньев стоял за бронированным стеклом на наблюдательном мостике.

Передо мной была стена высотой в три с половиной метра. Раньше я бы даже не подумал об этом. Но сейчас я чувствовал, как в моих бедрах скапливается энергия, похожая на сжатую пружину.

Я сделал шаг, другой — и толкнулся.

Мир на мгновение замер. Я не просто подпрыгнул, я взлетел. Гравитация, о которой говорил доктор, казалась мне теперь лишь условностью, легким неудобством. Я приземлился на вершину стены так легко, словно спрыгнул с табуретки. Мои суставы не почувствовали удара. Кости были твердыми, как титан.

— Хорошо, — голос Арсеньева в динамиках был сухим. — Пульс сто десять. Сатурация в норме. Теперь спуститесь и поднимите груз.

Груз весил около двухсот килограммов. Я обхватил его. По всем законам физики, которые я знал в «первой жизни», мои позвонки должны были рассыпаться. Но я просто выпрямил спину. Вес ощущался, но он не был непосильным. Это было странное, почти пугающее чувство абсолютной власти над материей.

Вечерами мы, «сбойные», собирались в столовой и шепотом обсуждали свои подозрения.

— Вчера я слышала разговор Арсеньева с кем-то из руководства, — Лиза придвинулась ближе к нам. Её слух становился всё острее. — Они говорили о «первой партии». Сказали, что основная масса восстановленных — с полсотни или сотня людей — скоро проснутся. Но их разум уже «отформатирован». У них не будет сбоев. Они будут абсолютно лояльны.

— А мы? — спросил я.

— А мы — брак, — Лиза грустно улыбнулась. — Брак, который оказался слишком полезным, чтобы его просто утилизировать. Они боятся нас, Дима. И в то же время мы им нужны. Снаружи что-то происходит. Что-то, с чем их обычная охрана не справляется.

В тот вечер Убежище впервые содрогнулось. Это не было похоже на обычное землетрясение. Гул шел откуда-то сверху, тяжелый, ритмичный, сопровождаемый серией глухих взрывов. На потолке столовой появилась тонкая трещина. Она была похожа на русло реки на карте — кривая, предвещающая беду.

***

Через два дня к нам пришел человек, которого мы раньше не видели. Он не носил белый халат. На нем была серо-стальная форма без знаков различия, но по тому, как вытянулись в струнку охранники при его появлении, было ясно — это кто-то важный.

— Меня зовут полковник Громов, — представился он. У него было лицо, высеченное из гранита, и глаза цвета зимнего моря. — Я отвечаю за оборону Убежища. Доктор Арсеньев, вероятно, уже рассказывал вам о вашей уникальности.

Мы молчали. В текущих обстоятелствах — это тоже форма диалога, часто более насыщенная, чем слова.

— Мир снаружи — это не просто развалины, — продолжал Громов, расхаживая перед нами. — Скорее поле боя. Есть группы людей... мы называем их «протестантами» или «отступниками». Это те, кто выжил и потомки тех, кто не попал в программу восстановления. Они живут в руинах, они мутировали, они полны ненависти к нам. Они считают, что мы — причина их невзгод, хотя мы лишь хотим вернуть порядок.

Он остановился и посмотрел прямо на меня.

— В данный момент они атакуют наши внешние фильтрационные станции. Если они их разрушат, воздух в Убежище станет непригодным для дыхания рано или поздно. Мои солдаты обучены, но они обычные люди. А «протестанты» используют партизанскую тактику и знание местности.

Громов сделал паузу, давая нам возможность осознать серьезность момента.

— Я предлагаю вам сделку. Вы поможете нам отбить атаку. Взамен вы получите статус полноправных граждан и право свободного передвижения по жилым секторам Убежища после того, как ситуация стабилизируется. Это ваш шанс доказать, что вы не «сбой системы», а её элита.

Мы переглянулись. В глазах Максима я увидел азарт. В глазах Лизы — страх. А внутри меня шевельнулось нечто иное.

Это был шанс. Не шанс стать «элитой», а шанс наконец-то увидеть то, что находится за пределами этих стерильных стен. Увидеть настоящий мир, каким бы страшным он ни был.

— Мы согласны, — сказал я за всех. — Но при одном условии. Мы пойдем как отдельная группа. Своим снаряжением и под своим командованием в полевых условиях.

Громов едва заметно улыбнулся.

— Справедливо. Экипировка будет готова через час.

Когда он ушел, Борис тихо сказал: — Вы понимаете, что мы только что подписали контракт с дьяволом?

— Мы просто берем билет в один конец, Борис, — ответил я. — А там разберемся, в какую сторону идти.

***

Нас вывели через шлюз сектора «Север».

Первое, что я почувствовал — это холод. Это был не тот бодрящий холод московской зимы, а мертвый, сухой мороз, который, казалось, вытягивал влагу прямо из пор кожи. Небо было затянуто плотным слоем серо-коричневых облаков. Солнце просвечивало сквозь них тусклым, болезненным пятном.

На нас была специальная экипировка: легкая броня, шлемы с дополненной реальностью и тяжелые автоматические винтовки, которые в моих руках казались игрушечными.

— Вижу движение, — голос Лизы в наушниках дрожал. — Справа, за руинами торгового центра. Их там много. Сердца стучат быстро... слишком быстро для людей.

— Приготовиться, — скомандовал Максим.

Бой начался внезапно. Из-за обломков бетона посыпались выстрелы. Пули были как будто пластиковые или из какого-то полимера, поэтому в большинстве своем рикошетили от нашей брони, но могли пробить открытую ткань или стекло шлема. Но, благодаря нашим новым рефлексам, мы двигались быстрее, чем противник успевал нажимать на спуск.

Я прыгнул. Один прыжок перенес меня через завал высотой с двухэтажный дом. Я приземлился прямо за спинами атакующих. Это были люди в обносках, обмотанные грязными тряпками, с самодельным оружием. Их лица были закрыты респираторами.

Я не хотел убивать. Я просто бил их прикладом, используя свою сверхчеловеческую силу ровно настолько, чтобы вырубить.

— Они отступают! — крикнул кто-то из соседней группы солдат Убежища.

Протестанты начали отходить вглубь серых развалин. Я преследовал одного из них — фигуру в длинном сером плаще, которая двигалась удивительно грациозно для этого ада.

Фигура зацепилась за арматуру и упала. Капюшон и респиратор слетели.

Я замер. Время остановилось. Это было как в одном из моих снов, только на этот раз я не спал.

Это была Анна.

Те же тонкие черты лица, та же линия подбородка. Но её глаза... в них не было того света, который я помнил. В них была лишь ярость и бесконечная усталость. Она смотрела на меня, на мою высокотехнологичную броню, на мой шлем, закрывающий лицо, и видела в мне лишь монстра. Смертельного врага.

— Анна? — прошептал я.

Она не ответила. Она вскочила, схватила свой обрез и выстрелила в мою сторону. Пуля со звоном ударилась о мой нагрудник. Она не узнала меня. Да и как она могла узнать человека, который должен был погибнуть десять лет назад, а теперь стоит перед ней в образе киборга из Убежища?

Она бросилась бежать в темный провал разрушенного здания.

— Стоять! — я хотел броситься за ней, но путь мне преградили двое солдат Убежища, которые следовали за нами. Они наставили на меня винтовки.

— Объект уходит, Дмитрий. Нам приказано не углубляться в жилой массив. Возвращайтесь в строй. Это приказ полковника.

Я смотрел на темный проем, где исчезла Анна. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас сломает мои новые, сверхпрочные ребра.

Она была жива. Но она была на другой стороне.

***

Когда мы вернулись в Убежище, атмосфера внутри изменилась.

Спустя неделю, произошло то, чего так ждал Арсеньев — проснулась первая массовая партия «восстановленных». Десятки и может даже сотни людей выходили из капсул. Но это были не мы. Они двигались как будто бы синхронно, они даже улыбались какими-то одинаковыми, слегка заторможенными улыбками. Им уже загрузили «правильные» воспоминания. Для них мир Убежища был единственным надежным местом, которое нужно защищать от «террористов» снаружи.

Наша группа из семи человек окончательно раскололась.

Двое айтишников и врач, впечатленные мощью Убежища и испуганные жестокостью протестантов, приняли сторону Громова.
— Здесь безопасно, — говорили они. — Снаружи — смерть. Мы будем защищать этот дом.

Лиза и Борис сомневались. Они увидели ужас войны, но всё еще боялись Убежища.

А я... я знал, что не останусь здесь.

В тот же вечер меня вызвали на аудиенцию. Не к Арсеньеву и не к Громову.

Меня привели в верхний ярус, где коридоры были застелены коврами, а в воздухе пахло настоящим табаком и старой бумагой. За массивным столом сидел человек. На вид ему было около шестидесяти, но в его осанке чувствовалась сталь. Я узнал его лицо. Я видел его на экранах телевизоров в «прошлой жизни». Это был лидер нашего государства до его падения — я помнил его среди первых лиц страны, как надежного заместителя президента того времени, тот самый, кто часто мелькал в новостях и отвечал на самые неудобные вопросы журналистов, когда мир еще был цветным. Вероятно, впоследствии он принял власть в свои руки.

Он не был «восстановленным» из обрывков как у нас, но явно был синтезирован. Он выглядел так, будто просто проспал эти десять лет в лучшей каюте первого класса.

— Садись, Дмитрий, — сказал он, указывая на кресло. Перед ним стояла чашка чая. Пахло бергамотом. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты встретил её там, в руинах.

Я промолчал, садясь напротив. Мои чувства были обострены до предела. Я слышал тиканье его часов — дорогих механических часов, которые пережили апокалипсис.

— Мы были знакомы, Дмитрий. Мой сын работал с тобой в одной компании, мы пересекались на приемах и IT-конференциях. Ты был талантливым парнем. Жаль, что всё так обернулось.

— Что здесь происходит на самом деле? — спросил я, глядя ему в глаза.

Лидер усмехнулся. Это была печальная, мудрая и абсолютно холодная усмешка.

— Мы спасаем то, что осталось от идеи человечества. Протестанты — это хаос. Они — энтропия. Мы — порядок. Да, мы правим память, потому что правда слишком тяжела. Ты — сбой, Дмитрий. Но ты ценный сбой. Твоя Анна... она теперь лидер одной из самых радикальных ячеек. Она ненавидит всё, что мы строим. Она не узнает тебя, даже если ты снимешь шлем. Для неё ты — порождение кошмара.

Он пододвинул ко мне вторую чашку чая.

— У тебя есть выбор. Я могу дать тебе свободу. Прямо сейчас. Ты выйдешь за ворота, пойдешь в руины, найдешь её. Но будь готов: они либо убьют тебя сразу, либо замучают, пытаясь выведать секреты Убежища. Для них ты — не Дима. Ты — оружие врага.

Он сделал глоток чая.

— Либо ты останешься здесь. Станешь моим личным оперативником. Мы вместе наведем порядок. И когда мир станет безопасным, мы попробуем восстановить её настоящую личность. Мы найдем её ДНК, мы сможем «перезаписать» ту женщину в руинах.

Я смотрел на чай. В нем отражался стерильный свет ламп. Мир снова становился серым, но теперь это была серость не от отсутствия красок, а от избытка выбора, в котором не было правильного ответа.

— Что ты выберешь, Дмитрий? Свободу в мире умирающих теней или службу в мире фальшивого света?

Я поднял голову и посмотрел на него.

Продолжение следует...