Серия «Сны»

Строительные леса обвивали фасад, как кости, пробитые арматурой. Рабочие в касках двигались бесшумно, как муравьи. Кто-то резал металл болгаркой. Искры летели в пыль. Я не
знал, зачем, но чувствовал: мне нужно туда. Это не было
желанием — скорее инстинктом. Как зов. Как будто что-то во мне вспоминало: ты
должен очиститься.

Центральный вход, с аркой, был закрыт ремонтом. Я заметил боковую дверь — деревянную,
обычную, почти невидимую. И я знал: там сейчас идёт Причастие.
Почему? Не знаю. Просто знал. Иногда ты знаешь вещи, которые не должен знать. И
всё.

Я подошёл. Дверь была заперта. Сердце застучало. Паника подкралась быстро. Как
если бы ты знал, что теряешь последний шанс... даже не зная, на что. Тогда я
развернулся и пошёл через центральную арку, мимо рабочих, мимо искр и шороха
резака. Они не обратили на меня ни малейшего внимания. Словно я был тенью. Или
— уже мёртвым.

Внутри было... пусто. Но не просто пусто. Это была пустота, в которой кто-то
только что был. Воздух ещё держал чьё-то дыхание. Полы скрипели так,
будто сами по себе. На стенах — ни икон, ни свечей. Ничего. Только открытая
дверь в боковой кабинет. Два человека там сидели — один за столом, другой
напротив. Говорили, но слов я не слышал. Я не хотел, чтобы они заметили меня. Я
шёл быстро, стараясь не дышать. Если бы они заговорили со мной — я бы не
справился.

Потому что уже тогда... я чувствовал, как что-то ломается внутри. Как
будто душа, спрятанная где-то глубоко под кожей, вдруг начала выходить наружу.
И с ней — всё. Вина. Страх. Стыд. Боль за людей, за мир, за всё, что мы успели
испортить. Я не мог заговорить. Ком стоял в горле, как кулак. Слёзы текли,
горячие, молчаливые. Но стоило мне даже подумать о том, чтобы что-то сказать —
я начинал рыдать. Не плакать — именно рыдать, с надрывом, с
хрипом. Как будто в меня вселили чужую скорбь.

Я увидел нишу в стене. Там стояла деревянная скамейка. Одна. Узкая. Словно кто-то
знал, что мне придётся сесть. Я сел. Надеялся прийти в себя. Но этого не
случилось. Потому что в этом месте — думать было опасно. Любая
мысль возвращала меня к самому главному, к тому, чего я всё это время избегал.
И с каждым вдохом становилось яснее: я здесь не просто так.

И именно тогда я услышал голос.

Он не звучал во вне. Он звучал во мне. Но я не сомневался — это
говорил кто-то другой. Кто-то, кто всё это время ждал.

— Ты пришёл за прощением, — сказал голос. — Но ты не готов услышать, в чём ты
виноват.

Я замер. Повернулся. Комната была пуста. Даже те двое в кабинете исчезли. Только
скамейка подо мной осталась. И темнота, которая теперь сгущалась у входа.

— Ты думал, это храм? — снова голос. — Это ты построил. В себе. Сам. И теперь ты
здесь.

Я закрыл глаза. Захотел проснуться. Но вдруг понял — я не сплю.

Я попытался встать, но ноги словно приросли к полу. Всё вокруг — стены, воздух,
даже тень — казались теперь другими. Как если бы я шагнул не в храм, а в саму
глубину своей души. Или — в чью-то чужую. Странно, но мысли перестали
принадлежать мне. Они приходили, как чужие воспоминания, что-то диктовали,
перетирали в голове образы, которых я раньше не видел: лица без глаз, мёртвые
города, одинокий ребёнок в кроваво-красной комнате.

Скрип. Тихий, как дыхание старика, прошёлся по стенам. Я резко повернулся — в арке
стояла фигура. Высокая, сгорбленная. В тёмной рясе, лицо скрыто капюшоном. Он
не шёл — он скользил. Тишина в комнате стала плотной, как вода,
и я почувствовал, что задыхаюсь.

— Зачем ты пришёл? — спросил он.

Голос не гремел. Он шептал, но шепот этот отдавался внутри моего черепа, как
звон.

— Ты ведь знал, что не выйдешь.

Я пытался сказать, что пришёл за прощением. Что хотел причастия. Искупить.

Но губы мои не слушались. Только слёзы снова начали течь, и сердце
заколотилось, как в клетке.

Он протянул руку — длинную, бледную, как у покойника. В пальцах он держал ключ.

— Дверь была заперта, — произнёс он. — Но ты всё равно вошёл. Значит, ты был приглашён.

— Кто ты? — выдавил я из себя.

Он медленно опустил капюшон.

Лица не было.

Там, где должны быть глаза, губы, нос — была гладкая, восковая поверхность. Без
черт. Но я всё равно видел, что он смотрит на меня.

— Я — не кто. Я — ты. Тот, кем ты станешь, если не уйдёшь сейчас.

Я вскочил. Скамейка рухнула назад. Тело слушалось с трудом, как во сне, когда
бежишь, но ноги вязнут в полу. Я бросился к выходу. Арка зияла пустотой.
Рабочих не было. Свет исчез. В окне — только чёрная, гудящая пустота.

Я выскочил наружу. Или думал, что выскочил.

Потому что снаружи был тот же самый зал. Только теперь потолок был выше. Стены —
темнее. И кто-то пел. Женский голос. Монотонно, глухо. Слов я не понимал, но
каждая нота будто вонзалась в меня, как игла в мозг. С каждым шагом я уходил
глубже.

Тогда я увидел дверь. Ту самую боковую. Она была открыта.

За ней — свет. Тепло.

Я рванулся туда. Вошёл.

Комната. Маленькая. Белая. В центре — алтарь. Над ним — крест. На кресте — не Христос, а
что-то иное. Чёрное, безликое, распростёртое, как тень, пробитая гвоздями.

И тут я понял — я внутри себя.

А всё, что я считал храмом, — это оболочка. Декорации.

Исповедь — не со священником. Причастие — не вином и хлебом.

Я
подошёл к алтарю. Кровь стекала с его краёв, густая, как смола.

Голос за моей спиной прошептал:

— Причастие — это боль. А прощение — это то, чего ты не готов принять. Потому
что оно приходит не от Бога. Оно приходит от тех, кому ты причинил зло.

Я обернулся.

Фигура без лица стояла снова передо мной. И за ней — сотни других.

Они смотрели. Ждали. Молчали.

Я хотел проснуться и закричал.

И очнулся. В своей кровати.

На часах было 3:33. Комната казалась слишком тихой. Тишиной, которую слышишь
только по ту сторону чего-то важного. Под ногами — следы
грязи. На подоконнике — след руки. Моей.

И на стене — ключ. Настоящий. Ржавый, с буквой «Θ» на рукояти

Я тоже смотрел на дверь.

Сначала где-то сбоку стали говорить громче. Несколько человек повернулись, кто-то потянул шею. Потом разговоры стихли, но ненадолго: по залу пошёл шёпот.

— Ему плохо.

— Кому?

— Президенту. Скорую вызвали.

Я пытался понять, приехал он уже или ему стало плохо по дороге. Никто ничего толком не знал. Все смотрели на охранников, но те оставались на своих местах. Один чуть повернул голову, словно прислушался к чему-то, чего мы не слышали.

Через некоторое время рядом со мной сказали:

— Умер.

Произнесли это негромко, почти буднично. Я обернулся, но не понял, кто говорил.

Ещё минуту назад мы ждали встречи. Теперь ждали похорон.

Причём хоронить его собирались здесь, в этом городе. Прощание должно было состояться в нашем зале, прямо сейчас. Во сне меня не удивило ни то, как быстро всё решилось, ни то, почему президента оставили в каком-то захолустье. Возникла только мысль, что придётся ждать ещё.

Люди немного потеснились, освобождая проход.

Появились мужчины в чёрных костюмах и белых перчатках. Может быть, это была прежняя охрана, только успевшая переодеться. Я смотрел на их руки: белые пальцы лежали вдоль чёрных брюк, и от этого происходящее вдруг стало официальным. До сих пор можно было думать, что слух ошибочный. Теперь для него уже приготовили перчатки.

Гроба не было.

Мы стояли и смотрели в сторону входа.

Тогда я почувствовал запах.

Сначала слабый. Хотелось отойти на полшага, повернуть голову — найти место, где его нет. Я даже посмотрел вниз, на пол, словно причина могла находиться где-то рядом.

Но запах усиливался.

Это было гниение. Тяжёлое, сладковатое, отвратительное. Оно проникало в зал медленно, и люди один за другим начинали шевелиться: кто-то прикрывал нос ладонью, кто-то отворачивался, женщина рядом со мной прижала к лицу платок.

— Везут, — прошептали впереди.

Все снова посмотрели на дверь.

Она оставалась пустой.

Я старался дышать понемногу. От запаха уже першило в горле. Хотелось сглотнуть, но казалось, что тогда он останется во рту.

Президент умер только что. Я слышал об этом всего несколько минут назад. Эта мысль мелькнула и куда-то исчезла: гораздо важнее было то, что тело ещё не внесли.

Если здесь уже так пахнет, что же будет, когда его занесут?

Я посмотрел на людей. Они терпели. Прикрывали лица, морщились, но продолжали ждать, словно уйти теперь было неудобно.

А я понял, что не хочу оставаться.

Стал осторожно пробираться к выходу. Ждал, что кто-нибудь окликнет, остановит, спросит, куда я собрался. Но мужчины в костюмах смотрели мимо меня. Я прошёл между ними и вышел на улицу.

Здесь можно было вдохнуть.

Некоторое время я просто стоял, набирая воздух полной грудью. Потом оглядел соседние дома. Прощание мне видеть уже не хотелось, но процессию я всё-таки собирался посмотреть. Найти бы окно повыше, откуда видна улица.

Я зашёл в соседнее здание.

Оно тоже было деревянным, каким-то административным. За дверью начиналась лестница с истёртыми ступенями. Под ногами скрипело, и звук отзывался где-то внутри перекрытий, будто по другой лестнице одновременно со мной поднимался ещё кто-то.

На втором этаже тянулся коридор. Двери, таблички, свет в дальнем конце.

Я заглянул в одну комнату, спросил, где можно посмотреть на улицу. Мне что-то ответили, показали направление. Окно оказалось не тем: из него был виден двор и стена соседнего дома.

Пришлось вернуться.

Я поднимался выше, проходил по коридорам, разговаривал с людьми. Объяснял, что ищу окно. Они выслушивали меня так, словно с такими просьбами сюда приходили каждый день.

За одной дверью кто-то работал. На лестнице мне уступили дорогу. Внизу хлопнула дверь.

Я торопился: казалось, пока я хожу, процессию уже пронесут и я ничего не увижу.

Дальше сон не сохранился.

Остались деревянные ступени, чужие комнаты и поиски окна, к которому я всё никак не мог подойти.

Самого президента я так и не увидел. Ни живого, ни мёртвого.

— Почему? — спросила она.

— Не надо вам туда.

Вокруг уже собирались. Женщины поправляли одежду, брали сумки, переговаривались. Нас тоже приглашали — приветливо, без нажима. Можно было пойти, можно было остаться. По крайней мере, тогда всё выглядело именно так.

— Давай сходим, — сказала Лина. — Посмотрим.

Администратор покачала головой.

— Лучше не надо.

— А что там такого?

Она посмотрела на жену, потом на меня. Я ждал объяснения, но она молчала.

— Сходим и уйдём, если не понравится, — предложила Лина.

— Если зайдёте, заднюю включить уже не получится.

Прозвучало это странно. Слишком серьёзно для обычного клубного мероприятия. Я уже совсем не хотел идти, но Лина продолжала уговаривать. Ей было любопытно. Да и чего бояться? Мы ведь знали этих женщин.

В конце концов мы поехали.

Отвезла нас сама администратор.

В машине сидели ещё двое мальчиков лет пяти, такие же беловолосые, как она. Дети или внуки — я не понял. Помню только их светлые головы и то, как странно было ехать на мероприятие с женщиной, которая только что советовала туда не ходить.

Она остановилась у какого-то здания.

Мы вышли. Лина наклонилась к машине:

— Подождите нас, пожалуйста. Мы ненадолго.

Администратор посмотрела на неё с такой грустью, что мне захотелось снова взяться за дверную ручку.

— Вы ещё долго отсюда не уйдёте.

Она уехала.

Мы остались перед входом.

Это оказалась баня.

За дверью тянулся тёмный коридор. Пахло сыростью, мокрым деревом и застоявшейся водой. Где-то далеко слышались голоса, но разобрать слова было невозможно.

Мы прошли немного и оказались в комнате.

Обшарпанные стены были покрашены зелёной краской — той самой, которой когда-то красили коридоры поликлиник, казённых учреждений и общественных бань. Под потолком горела одинокая лампочка.

Здесь нас ждали.

Женщины обступили нас почти сразу. Я посмотрел на одну, на другую — и узнал всех.

Это были наши знакомые из клуба.

Я не сразу мог понять, что изменилось. Черты оставались знакомыми, но лица стали страшными. Прежде улыбки смягчали их, теперь каждый рот будто жил отдельно, готовый в любую секунду растянуться в насмешке.

Здесь никто не спрашивал, удобно ли нам. Никто не предлагал освоиться.

Лина развернулась к выходу.

Две женщины тут же загородили дверь.

— Вас ведь предупреждали.

Жена остановилась.

— Мы только посмотреть…

— Говорили, что отсюда не уйдёте?

Я вспомнил машину. Белые головы мальчиков. Руку администратора на руле. Можно было ведь не выходить. Можно было сказать: мы передумали, отвезите нас обратно.

Пока я думал об этом, нас с Линой разделили.

Всё произошло быстро, без крика и суеты. Женщины встали между нами, одну дверь открыли, другую закрыли — и я остался в комнате с тремя старухами.

Они смотрели на меня деловито.

От этого было хуже всего.

Я понял, для чего меня здесь оставили, ещё до того, как одна из них велела раздеться.

Внутри всё сжалось.

Я медлил, но они ждали с уверенностью людей, которым не отказывают. Наконец я подчинился, чувствуя себя до нелепости беззащитным под голой лампочкой.

Старухи посмотрели на меня.

И засмеялись.

Одна запрокинула голову, другая наклонилась вперёд. Третья продолжала разглядывать меня, кривя рот. Смех был скрипучим, противным и каким-то слишком громким для маленькой комнаты.

А я вдруг почувствовал надежду.

Моё тело от страха съёжилось настолько, что, возможно, больше не представляло для них интереса.

Ну и хорошо. Смейтесь. Только отпустите.

Я готов был стерпеть любую насмешку. Пусть рассказывают остальным. Пусть весь клуб смеётся.

Но одна из старух выпрямилась и кивнула на дверь:

— Пошли.

Меня повели в парилку.

В маленькой тёмной комнате было жарко, воздух стоял густой и влажный. Я переступил порог и сначала не понял, почему нам не пройти дальше.

Пол был занят.

В полумраке шевелились тела. Женщины сплетались с какими-то маленькими пузатыми существами — уродливыми, похожими на людей ровно настолько, чтобы от этого становилось ещё неприятнее. Кто-то повернулся к двери. Послышался смех.

Старуха, державшая меня возле входа, оглядела комнату.

Места для нас не было.

Она закрыла дверь.

Мы пошли дальше.

Я шагал за ними и пытался услышать Лину. В каждом женском голосе на мгновение мерещился её голос, но тут же терялся среди других.

Открыли следующую дверь.

Опять жар. Теснота. Чужие лица, повёрнутые к нам.

Занято.

Пошли дальше.

Теперь я боялся уже не того, что увижу за очередной дверью. Я боялся пустой комнаты.

Пока всюду было занято, со мной ничего не происходило. Нужно было только идти. Ещё немного по коридору, ещё один поворот. Старухи начинали раздражаться, а я с каждым новым отказом получал несколько лишних минут.

За следующей дверью тоже оказались люди — или те, кого я сначала принимал за людей.

Мы снова отступили в коридор.

Пусть и дальше будет занято.

Это было последнее, о чём я просил в том сне.

С этим я и проснулся.