Серия «Без согласия»

Но ничего не происходило.

Он потянулся к стакану с водой, отпил. Вода была безвкусной, комнатной температуры. В этом не было ни удовольствия, ни отвращения — просто факт. Так же, как факт, что за окном темнело, а он не замечал, когда именно наступил вечер.

Лента продолжала листаться. Он уже не смотрел на неё, но палец машинально двигался по тачпаду. И вдруг остановился.

Фотография.

Пара рук. Мужская и женская. Пальцы переплетены, на безымянных — кольца, розовое золото, простой рисунок. Руки держали два посадочных талона. На заднем плане, за стеклом, размытый силуэт самолёта. В отражении видна причёска женщины — тёмные волосы, собранные в небрежный пучок.

Он увеличил фото.

На билетах читались обрывки фамилий и пункт назначения. Шарм-эль-Шейх. Египет.

Внутри что-то дёрнулось — не резко, но ощутимо. Как будто под кожей провели тупой стороной ножа.

Египет.

Он знал этот запах — смесь пота, масла и изношенного гостиничного кондиционера. Знал этих аниматоров с их заученными улыбками и хлопками в ладоши. Помнил липкость лежаков, нагретых чужими телами, и приторную сладость напитков, которые подавали в пластиковых стаканах. Всё это всплыло на секунду, как ил со дна, и он поморщился.

Они летят туда на свадебное путешествие.

Он снова посмотрел на кольца. Увеличил. Бот уже нашёл фирму и цену. Дешёвый массмаркет. Такие покупают, когда не могут позволить себе ничего лучше, но очень хотят, чтобы это выглядело осознанным выбором.

Как можно показывать подобную безвкусицу?

Он презрительно сморщился и откинулся в кресле, всё ещё глядя на фото. Эти двое были не просто примитивны. Они были вульгарны. Их счастье — если это можно было назвать счастьем — строилось на том, что для него самого было синонимом деградации. И они не просто это выбрали. Они это афишировали.

Он закрыл ленту и открыл другую программу.

Он провёл данные через несколько баз и сервисов. Аккаунт девушки, обрывок фамилии парня на билете, отражение в стекле — всё это превратилось в координаты поиска.

Через несколько минут он смотрел на два досье.

Алексей Смородин, двадцать восемь лет. Экспедитор в транспортной компании. Прописка — Подмосковье, город с населением сорок тысяч человек.

Марина Крылова, двадцать восемь лет. Преподаватель кафедры электротехники в столичном вузе. Прописка в том же городе.

Несколько адресов — её мать, его родители. Молодожёны, судя по доставкам, жили отдельно.

Он пробежал глазами по остальному: место работы, номера телефонов, адреса электронной почты, история покупок, отчисления в пенсионный фонд. Ничего примечательного. Стандартная молодая семья из российской глубинки, которая решила, что Египет — это романтично.

Он скопировал данные в отдельную папку и закрыл программу.

Он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Появилось предчувствие интереса. Лёгкий зуд, лёгкий, но неослабевающий.

Он открыл карту города, в котором они жили. Отметил несколько адресов — всё, что удалось вытащить из баз за считаные минуты. Потом написал боту-арендодателю запрос: однокомнатная квартира, центральный район.

Ответ пришёл через тридцать секунд. Три варианта. Он выбрал тот, что был ближе к адресу, по которому пара, скорее всего, жила.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом горели окна соседних домов. Тёплые, жёлтые, живые. В каждом — чья-то жизнь, о которой он ничего не знал и знать не хотел.

Почти в каждом.

Он вернулся к экрану и открыл фото ещё раз. Руки, билеты, кольца. Египет.

Он закрыл изображение и принялся собирать вещи. Их было немного.

Через два часа он уже сидел в машине, выезжая со двора. Ночной город пролетал мимо, расчерченный неоновыми полосами, и впервые за долгое время он не чувствовал скуки. Вместо неё была пустота, которая требовала заполнения.

Наблюдение

Квартира была выбрана не ради вида из окна, а ради мобильности. Дом стоял в глубине двора, но имел три выезда, и до нужного адреса — того, где, по данным баз, проживала пара, — было четыре минуты пешком или две на машине.

Он приехал в город за два дня до их возвращения. Сначала — заселение. Квартира встретила его запахом пыли и чужих вещей, которые хозяева не удосужились убрать: старая посуда в шкафу, магниты на холодильнике, застиранные полотенца. Всё это вызывало лёгкую брезгливость, но он подавил её.

Не место красит человека. Место — всего лишь инструмент.

На следующий день он занялся проверкой информации. Поиск в слитых базах турагентств дал результат: договор на двоих, тур «Египет, Шарм-эль-Шейх, 10 ночей», даты вылета и возвращения, номер рейса. Возвращение — завтра, в 14:20. Больше ему ничего не требовалось.

Оставшееся время он потратил на рекогносцировку. Проехал по маршрутам, которые вычислил заранее: дом, работа парня, платформа электрички, с которой должна была ездить в Москву девушка. Всё это было в пределах пятнадцати минут езды — компактный, скучный, предсказуемый мирок. Ему оставалось лишь встроиться в него.

В день возвращения он занял позицию на парковке у супермаркета, откуда просматривался въезд во двор. Машину поставил так, чтобы не выделяться среди прочих.

Время тянулось. Он не смотрел на часы чаще, чем нужно, но чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение.

Они появились в 19:40. Серый хэтчбек такси, заляпанный дорожной грязью, затормозил у подъезда. Он узнал их сразу: он — по сутуловатой фигуре и дорожной сумке через плечо, она — по тёмным волосам, собранным в тот самый небрежный пучок, что он видел на фото в отражении. Они вышли из машины, потянулись после дороги. Таксист выгрузил из багажника два чемодана. Она что-то сказала, он ответил, они засмеялись. Смех был негромкий, но искренний, и от этого внутри у него шевельнулось раздражение.

Он не стал выходить из машины. Просто наблюдал, как они поднимаются по ступенькам, как он придерживает ей дверь подъезда, как она оборачивается на секунду, глядя на небо, будто проверяя, не начался ли дождь. Потом дверь закрылась.

Он выждал несколько минут, затем завёл двигатель и медленно проехал мимо их окон. На четвёртом этаже горел свет. Этого было достаточно.

Следующие дни превратились в рутину, но рутина эта была подвижной. Он не сидел в квартире — он перемещался.

Утро начиналось с того, что он парковался на соседней улице и ждал, когда они выйдут. Парень появлялся первым, обычно в 7:20. Шёл к своей машине — старому «Фольксвагену» с помятым крылом, — прогревал двигатель, слушал что-то в наушниках. Девушка выходила позже, собранная, с сумкой через плечо, иногда с рюкзаком, садилась к нему в машину. Они ехали до станции — это занимало шесть-семь минут, — и там он высаживал её у входа. Она быстро целовала его в щёку, иногда поправляла воротник его куртки, и уходила к кассам.

Он следовал за ними на машине, держа дистанцию в две-три машины, иногда перестраиваясь в соседний ряд, чтобы не светиться. На станции он не выходил — просто смотрел, как она исчезает в толпе пригородных пассажиров. Потом провожал взглядом парня, который уезжал в сторону объездной.

Вечером — обратная схема. Он знал расписание электричек и уже к семи занимал позицию у станции. Она появлялась в потоке людей — сосредоточенная, уставшая, часто с наушниками в ушах. Шла пешком до дома: двенадцать минут, всегда одним и тем же маршрутом, через дворы, мимо школы, вдоль панельного дома с облезлой штукатуркой. Иногда заходила в магазин, иногда просто шла, глядя перед собой.

Он изучил маршрут за несколько дней, наблюдая из различных точек. Однажды она прошла мимо, в двух шагах, и он почувствовал запах её духов — что-то лёгкое, с яблоком. Она даже не взглянула в его сторону.

Парень приезжал позже. Обычно к восьми, иногда к девяти. Парковался у дома, несколько минут сидел в машине, дослушивая что-то в наушниках, потом поднимался. В пятницу — не ехал домой, а сразу направлялся в бар «Точку». В вечер пятницы Алексей примитивно и предсказуемо накачивался пивом с другом Серёгой. Марина в бар не выбиралась.

Через три недели он знал о них очень много.

Он знал, что девушка по вторникам ходит в фитнес-клуб на соседней улице и выходит оттуда ровно в 20:00. Что парень по пятницам выпивает не меньше трёх литров пива и к десяти вечера уже нетвёрдо стоит на ногах. Что в их семье есть французский бульдог, вечно сопящий и чихающий. Что мать девушки живёт в паре кварталов, и она заходит к ней примерно раз в неделю. Что парень старается избегать этих визитов. Родители, сестра, друзья…

Наблюдений было достаточно. Понимания не прибавилось. Это раздражало.

Как можно жить счастливо такой простой жизнью? Сколько это может длиться?

Он исчез на месяц. Через месяц он вернулся в городок. С чек-листом. Девушка после электрички зашла в магазин? Да. Парень в пятницу в баре? Да. Девушка идёт к маме одна? Да. Как будто месяца и не прошло. За неделю повторилось всё.

Воздействие

План не был сложен. Скорее, он был изящен в своей простоте.

В пятницу, когда парень будет в баре, он отправит ему женщину. Не просто женщину — профессиональную, обученную, с инструкцией. Она подойдёт, улыбнётся, скажет пару фраз. Он видел, как парень реагирует на женское внимание — сразу расправляет плечи, начинает шутить громче. Это сработает.

А чтобы подстраховаться, он отправит с ней подругу, которая займёт Серёгу. Пусть думает, что всё происходит само собой.

Дальше — съёмка. Телефон исполнительницы должен был справиться. Если нет — оставался вариант со съёмной квартирой. Но он надеялся на бар — быстрее, грязнее, без лишних следов.

Он набрал сообщение в мессенджере:

«Нужна девушка на вечер. Пятница. Оплата высокая. Возможны дополнительные условия».

Отправил.

Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Завтра он встретится с ней лично. И это будет первый раз, когда он впустит в свою игру чужого человека.

Он знал, что это риск. Но риск — это то, чего ему как раз не хватало.

• А что за условия?

• Соблазнить конкретного мужчину в конкретном баре под камеру. Он с другом, так что бери подругу, чтобы отвлекла.

• Подруге с другом тоже?

• Не обязательно.

• А что за мужик?

• Экспедитор. Обычный парень. Не опасен.

• Стрем какой-то. Тебе это зачем?

• Неважно. Тебе и подруге — как за ночь. За видео ещё десять. Телефон оставишь себе.

• Норм. 

• Встретимся завтра, адрес пришлю.

За деньги «да». Всегда работает, неважно даже насчёт чего «да».

Его сценарий сработал. На видео лицо было не очень хорошо видно, но татуировка на руке позволяла точно понять, кто занимался сексом в туалете бара. Сам ролик не вызвал у него никаких эмоций.

Интересно будет наблюдать, когда они одновременно посмотрят эту запись.

Расчёт был простой — он дождётся, когда они будут заезжать на машине вдвоём во двор. Он отправит сообщение, когда машина будет парковаться. Они посмотрят запись, когда будут идти к подъезду.

Подходящий случай выпал через неделю. Он сидел в машине и смотрел, как по двору едет «Фольксваген» с помятым крылом. Медленно, водитель высматривал место для парковки. Пальцы легли на экран телефона. Нервное возбуждение накатило, хотелось растянуть это ощущение, но нельзя было упустить момент. «Фольксваген» начал парковаться. Пальцы нажали «отправить», «отправить». Доставлено обоим адресатам.

Марина и Алексей вышли из припаркованной машины. Алексей забрал рюкзак с заднего сиденья. О чём-то болтая, пара зашла в подъезд.

Пальцы впились в руль. Он смотрел на окна четвёртого этажа. За шторами пару раз прошёл чей-то силуэт, и всё.

Раздражение было физически ощутимо, оно поднималось снизу, как тошнота. Он представлял себе крики, её возмущение, его растерянность. А вместо этого они готовят ужин или собирают пса на прогулку.

На балкон вышла она. В одной руке сигарета, в другой телефон. Он прильнул к монокуляру. Он не видел, что именно было открыто на телефоне, но хорошо видел её лицо.

Сначала недоумение, затем сжались губы, сигарета застыла между пальцами, взгляд поднялся от телефона, губы задрожали.

Давай, закричи, позови его.

Она затянулась сигаретой, жестом сделала скриншот и убрала телефон в карман. Докурила. Спрятала лицо в ладонях. Убрала руки — спокойное лицо, очень спокойное. Достала пачку сигарет, передумала. Ушла с балкона.

Он сидел в машине и смотрел на пустой балкон. За шторами не было ни громких звуков, ни движений.

Через пятнадцать минут она вышла из подъезда. Шла быстро, на спине её обычный рюкзак, телефон прижат к уху. Она говорила. Он отбросил осторожность, вышел из машины и пошёл за ней. Маршрут он знал — она идёт к дому своей матери. Минут семь, не больше. Он держался поблизости, стараясь услышать разговор.

— …да, уже иду… нет, не знаю… я что, просто прийти не могу…

Злой, сдержанный тон. Не плач, не ругань, не прорыв эмоций.

Он шёл за ней, пока она не зашла в подъезд.

Дверь закрылась. Он услышал тишину. Тишину снаружи, пустоту внутри.

Он постоял ещё десяток секунд, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и пошёл обратно.

Внутри не было ни раздражения, ни злости, ни азарта. Только тупая, тяжёлая пустота. Он хотел увидеть слом. Крик. Боль. Как рушится их маленький, аккуратный мирок.

Но она не дала ему этого. Она спрятала лицо в ладонях, закурила, сделала скриншот и ушла. Спокойно. Собранно.

Он дошёл до машины. Сел за руль. На окна четвертого этажа он уже не смотрел. Двигатель завёлся мягко, почти беззвучно. Он достал телефон и написал арендодателю:

«Завтра освобожу квартиру».

Фролов, только так его и называли. Почти сорок лет. Старший специалист без особых примет. Несколько лет они сидели в одном кабинете, но Влада сейчас с удивлением поняла, что не может вспомнить звук его голоса. Только шорох одежды, ритмичный стук клавиш да манеру пить чай — мелкими, почти птичьими глотками. Он был как мебель. Функциональный, незаметный, всегда на своём месте.

После собрания офис быстро вернулся к привычному гулу. Звонили телефоны, гудел сканер, менеджеры спорили о сроках сдачи отчёта. Смерть — штука нерабочая, она не входит в KPI.

Влада вернулась в кабинет. Стол Вадима стоял нетронутым — монитор погашен, кружка с давно высохшей заваркой, папка с бумагами. Никто не спешил его разбирать. Она села на своё место и попыталась работать, но взгляд то и дело соскальзывал на чужой стул, на его подлокотники, чуть протёртые от долгого сидения.

«Как будто птенец улетел из гнезда, — подумала она снова, и от этой мысли стало неуютно. — Теперь это просто ничей угол».

Искушение

Секретарша Аллочка красила ногти, когда Влада подошла к её стойке. Лак был ядовито-розовый, и Аллочка смотрела на него с той сосредоточенной нежностью, с какой обычно не смотрят на живых людей.

— Слушай, — Влада облокотилась на стойку, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — а с вещами Фролова что? Родственники приедут? Заберут?

Аллочка подула на мизинец и пожала плечами.

— Да кому они нужны. Я его бывшей звонила, ещё утром. Она трубку взяла и так спокойно: «Мы много лет в разводе». Я ей: «А личные вещи?» А она: «Не имею к ним отношения». Всё. Даже не спросила, что там. — Аллочка наконец подняла глаза. — А тебе-то что?

— Да так. Просто в кабинете его стол стоит, как-то не по себе.

Аллочка хмыкнула и вернулась к ногтям. Ей было всё равно. Как и бывшей жене. Как и всем.

Влада вернулась в кабинет и закрыла за собой дверь. Теперь она смотрела на стол Вадима иначе. Вчера это было чужое имущество, сегодня — бесхозный мусор.

Она подошла ближе. Положила ладонь на подлокотник его стула — тот самый, протёртый. Вещь, которая ещё помнит тепло чужого тела, но уже никому не нужна. И от этой «ничейности» внутри у Влады проснулось странное, щекочущее чувство — смесь любопытства, брезгливости и неожиданной, пьянящей свободы. Ей вдруг представилось, что она археолог. Что стол — это раскоп, а вещи внутри — черепки исчезнувшей цивилизации. Никто не спросит. Никто не хватится. Ей можно всё.

Находки

Она выдвинула верхний ящик.

Там лежало то, что она ожидала: скрепки, старые пропуска, блокнот с какими-то бессмысленными записями, пара ручек без колпачков. Скучно. Почти разочарованно она задвинула ящик и взялась за нижний. Тот поддался с лёгким скрипом — звук, который в пустом кабинете показался оглушительным.

Она замерла. Прислушалась. За дверью гудела офисная жизнь.

«Я просто смотрю, — сказала она себе. — Я имею право. Это теперь ничьё».

И заглянула внутрь.

В нижнем ящике пахло по-другому. Не канцелярской пылью, а чем-то старым, бумажным, с едва уловимой нотой сладковатого парфюма. Влада замерла, вдыхая этот запах. Он был неожиданно интимным, как случайно подслушанный шёпот.

Первым, что она увидела, была коробка — жестяная, от какого-то набора конфет, с выцветшим рисунком на крышке. Какие-то цветы, кажется, незабудки. Из тех коробок, в которых хранят не вещи, а воспоминания. Влада взяла её в руки почти бережно и открыла.

Внутри лежали листки. Стихи. Написаны от руки, аккуратным, чуть детским почерком. Не Вадима — это она поняла сразу, потому что видела его каракули в рабочих документах. Кто-то писал ему. Кто-то тратил на него слова.

Она пробежала глазами несколько строк — про утро, про дождь на стекле, про тишину, которая звенит между двумя людьми. Взгляд зацепился за фразу:

«…изгиб плеча — где свет ложится как ладонь…».

И дальше — про тихий смех в пустой комнате.

Влада перечитала. Что-то в этих строках было такое, от чего ей стало тепло и немного грустно одновременно. Она представила женщину, которая писала это, — влюблённую, нежную, внимательную к деталям. Представила, как та смотрела на Фролова и видела не серого офисного клерка, а кого-то, достойного поэзии. «Надо же, — подумала Влада, — не думала, что у него такие чувства были». На секунду она даже позавидовала адресату. Никто никогда не писал ей стихов. Она писала, но это было зря.

Влада аккуратно сложила листки обратно в коробку и уже собиралась закрыть ящик, когда заметила то, что лежало дальше.

Презервативы. Начатая упаковка. И рядом — тюбик интимной смазки, явно начатый.

Влада отшатнулась, будто вещи могли её укусить. Жар прилил к щекам. Она оглянулась на дверь — заперто? Нет, она не запирала. Кто угодно мог войти и застать её — над чужим ящиком, с чужими секретами в руках. Кончиками пальцев, с той брезгливостью, с какой поднимают с пола дохлое насекомое, она толкнула упаковку поглубже, подальше от глаз.

Но поздно. Запах. Этот сладковатый, телесный запах чужой интимности уже проник в неё. Он смешивался с ее парфюмом и бумагой, создавая удушливый, почти тошнотворный коктейль. Влада вдруг остро, физически ощутила, что Вадим был не мебелью. У него было тело. У него были желания. Настоящие, телесные, которые прямо здесь реализовывались. Её передёрнуло.

И одновременно — вот что было самым противным — проснулось любопытство. Острое, жгучее, как изжога. Что ещё он прятал? Если здесь, под бумагами, лежат стихи и презервативы, — что может быть дальше?

Она снова запустила руку в ящик. На самом дне пальцы наткнулись на что-то твёрдое, пластиковое.

Флешка. Обычная, чёрная, без опознавательных знаков. Даже без брелока.

Влада выпрямилась. Флешка лежала на её ладони — лёгкая, ничем не примечательная, но почему-то казалась тяжёлой, как камень. Она понимала: если сейчас подойти к компьютеру и открыть содержимое — пути назад не будет. Можно ещё остановиться. Положить обратно. Закрыть ящик. Сделать вид, что ничего не было.

Она сжала флешку в кулаке.

«Ты уже прочла чужие стихи, — сказал внутренний голос. Спокойно, рассудительно, даже ласково. — Ты уже трогала чужую смазку. Какая теперь разница? Если там домашнее порно, то ты просто не будешь смотреть»

И она не нашлась, что ему ответить.

Компьютер тихо загудел, оживая. Влада вставила флешку в разъём. На экране появилось окно — простая папка, название “В”. Вадим, наверное. Она дважды щёлкнула мышью. Файлы выстроились в ряд — видео, фото, ещё какие-то папки. Иконки были мелкими, но она сразу разглядела первое превью. Там был офис. Её офис. И в кадре — она сама, за рабочим столом, не подозревающая о съемке.

Влада перестала дышать.

Шок

Сначала она не поняла. Первые несколько файлов были фотографиями — офис, её стол, она сама. Снято с разных ракурсов: вот она тянется за телефоном, вот смотрит в монитор, прикусив губу, вот уходит к двери, и камера ловит её со спины. Крупные планы. Портретные. Почти художественные. Тот, кто снимал, сидел в метре от неё. Каждый день. Несколько лет.

Её затылок. Её пальцы на клавиатуре. Её шея, когда она наклоняет голову.

Влада смотрела, и внутри что-то медленно, неумолимо холодело. Она не узнавала себя — или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Вот она смеётся, запрокинув голову, и камера жадно ловит линию подбородка, ямочку на щеке, шею. Она не помнила этих моментов. Не помнила, чтобы он её снимал. Он делал это незаметно. Телефоном? Или у него была какая-то маленькая камера?

Она кликнула следующий файл. Видео.

Офис. Вечер. Свет настольной лампы падает на её руки. Камера медленно скользит по столу, поднимается выше, задерживается на груди. Дышит. Она слышала его дыхание — тихое, хрипловатое, почти в микрофон. Раньше она никогда не слышала, как он дышит.

Потом пошли другие файлы. Не съёмка.

Она открыла следующий ролик и не сразу поняла, что видит. Там была она — но не она. Её лицо, её глаза, её губы, ее фигура, и похожее, но все-таки не ее тело. Тело делало то, от чего Владу затошнило сразу, мгновенно, до спазма в горле. Её образ, пришитый к искусственной наготе, к чужим движениям, к чужой похоти.

От ужаса она закрыла рот ладонью.

Там были десятки таких файлов. Целая коллекция, заботливо разложенная по подпапкам. Он сидел рядом, улыбался, пил чай своими птичьими глотками и делал это. Собирал её по кускам. Воровал ее облик, склеивал, генерировал, заставлял её лицо делать то, о чём она даже думать не могла без содрогания.

Влада сидела перед экраном и не могла пошевелиться. Ей казалось, что с неё сняли кожу. Вот так, живьём, как чулок, и вывернули наизнанку, и выставили на всеобщее обозрение — хотя никто ещё, никто, кроме него, этого не видел. Но сам факт. Сам факт того, что это существует, делало её голой перед всем миром. Она больше не принадлежала себе. Её лицо, её тело, её привычка прикусывать губу — всё это кому-то принадлежало. Было украдено. Было использовано.

Она не плакала, наоборот — сухость в глазах и звон в ушах, тонкий, противный, как комариный писк. Она просто застыла, глядя на стоп-кадр — собственное лицо, искажённое чужой гримасой наслаждения, — и пыталась вспомнить, как дышать.

За дверью гудел офис. Звонил телефон. Кто-то смеялся, а Влада сидела и смотрела на то, во что превратили годы её жизни — в материал. В контент. В букву «В».

Жажда действия

Влада выдернула флешку из компьютера резко, будто та жгла пальцы. Отпечаток увиденного остался — на сетчатке, под веками, где-то глубже, куда не дотянуться. Она сидела, сжимая чёрный пластик в кулаке, и пыталась понять, что теперь делать.

Восстановить равновесие. Вот чего она хотела. Не мести — месть предполагает торжество, а ей нужно было другое. Ей нужно было, чтобы хоть кто-то ещё знал. Чтобы тяжесть, распиравшая грудную клетку, разделилась на двоих. Чтобы не она одна носила в себе эту грязь.

Полиция? Она представила, как приходит в отделение, кладёт флешку на стол, объясняет: «Вот, мой покойный коллега делал дипфейки со мной». Представила лицо дежурного — скучающее, чуть брезгливое. «А что, собственно хотим? Заявление? Ущерб? Кому предъявлять? Он же мёртв». И потом — самое страшное: они ведь будут смотреть. Откроют файлы. Поставят на паузу. Позовут коллегу: «Глянь, что извращенец наделал». Её лицо пойдёт по рукам — уже не в тайной коллекции мертвеца, а в протоколах, на флешке вещдоков, в чьих-то пересылках. Нет. Полиция отпадала.

Коллеги? Она чуть не рассмеялась вслух. «Кто сдох — тот лох». Им было плевать на живого Фролова, а на мёртвого — тем более. Поднимешь скандал — станешь не жертвой, а склочницей. «Чего она хочет? Он же умер, что теперь-то?» Сплетни, косые взгляды, шуточки за спиной. Её боль станет офисным анекдотом. Нет.

Бывшая жена? Та, что не захотела забирать вещи. «Мы много лет в разводе». Влада представила, как звонит ей и говорит: «Ваш бывший муж тайно снимал меня и делал порно с моим лицом». И в ответ — усталый вздох. «Я вам верю, — скажет она, — но мне-то что? Я его давно вычеркнула». И положит трубку. Даже если поверит — ей не будет больно. А Владе нужна была боль. Чужая, ответная, живая.

Она снова посмотрела на ящик, откуда всё началось. Коробка со стихами. Незабудки на крышке. “...свет как ладонь".

Вот кто. Вот кому не всё равно. Женщина, которая писала эти строки, — она ведь любила. Она видела в нём что-то. Она до сих пор, возможно, не знает. И если показать ей правду — равновесие, может быть, качнётся обратно.

Влада начала перебирать в памяти женские лица из офиса. Кто приходил к Вадиму? Кто садился на край его стола, задерживался дольше нужного? Всплыло имя — Елена. Из соседнего отдела. Тихая, с мягкой улыбкой, всегда в пастельных блузках. Она иногда заглядывала «на чай», потом перестала появляться. Влада пару раз ловила её взгляд — долгий, внимательный, обращённый иногда не на Фролова, а на нее. Тогда это казалось странно милым. Теперь — нет.

Влада полезла в корпоративный справочник. Оказалось, Елена уволилась. Через коллег Влада добыла номер телефона. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение: «Вадим Фролов умер. На его рабочем месте я нашла коробку со стихами. Это ведь ваше? Хочу вернуть».

Ответ пришёл через минуту: «Моё. Давайте встретимся. Где вам удобно?»

Влада написала адрес кафе. И добавила про себя то, что не могла написать: «Я покажу тебе, кого ты любила. Я заражу тебя этой правдой. Ты будешь знать. И мы вместе будем нести это».

Как наказать мертвого — сказать о нем правду. Это была жажда — дикая, отчаянная, почти детская — разделить невыносимое. Чтобы хоть кто-то ещё проснулся среди ночи и вспомнил папку «В».

Она положила флешку в карман и поехала на встречу.

Встреча в кафе

Кафе было полупустым — час-пик уже схлынул, оставив после себя запах кофе и приглушённый джаз из колонок под потолком. Влада выбрала столик в углу, подальше от окон, и теперь мяла в пальцах бумажную салфетку, ожидая, когда откроется дверь.

Елена пришла ровно в семь. В пастельной блузке, с аккуратной сумкой на плече, она выглядела так, будто вышла не на странную встречу с полузнакомой коллегой, а на обычный вечерний променад. Только глаза — внимательные, цепкие — выдавали напряжение. Она села напротив, положила сумку на колени и посмотрела на Владу без улыбки.

— Здравствуйте. Вы что-то хотели вернуть.

Влада молча подвинула через стол коробку — с выцветшими незабудками на крышке. Елена узнала её сразу. На секунду её лицо дрогнуло — не губы, не брови, а что-то глубже, под кожей, — и она взяла коробку в руки почти благоговейно, как берут хрупкую, драгоценную вещь.

Она открыла крышку. Достала несколько листков, исписанных тем самым аккуратным, чуть детским почерком. Пробежала глазами. Влада смотрела, как взгляд Елены скользит по строкам — про дождь, про утро, про тишину, которая звенит между двумя людьми, — и увидела, как у той начинают влажно блестеть глаза. Не слёзы — предвестники. Такие, которые не проливаются, а остаются, затапливая всё изнутри.

Влада вдруг почувствовала укол — зависть? Жалость? Она не знала. Эта женщина действительно любила. И сейчас она перечитывала доказательства своей любви, а Влада сидела напротив с грязной правдой в кармане. Но отступать было поздно. Правда жгла пальцы. Она должна была выйти наружу.

— Но я нашла ещё кое-что, — сказала Влада глухо. — Он был не таким уж хорошим человеком.

Блеск в глазах Елены изменился мгновенно. Не исчез — нет, — а стал другим. Твёрдым. Оценивающим. Таким смотрят не на собеседника, а на угрозу.

— Я знаю, — ответила она ровно. — Зачем вы мне это говорите?

Влада ожидала чего угодно — удивления, отрицания, гнева, — но не этого. Не спокойного, почти усталого «я знаю». Это сбило её с толку, и она, теряя подготовленный сценарий, выпалила:

— Я нашла флешку. Он создавал порноконтент. Со мной.

Повисла тишина. Елена не отводила взгляда. Несколько долгих секунд она просто смотрела Владе в глаза, и в этом взгляде не было ни шока, ни сочувствия — только холодное, взвешивающее любопытство. Потом она медленно, аккуратно закрыла коробку, убрала её в сумку и защёлкнула замок.

— Вы пришли испортить память о нём? — спросила она почти устало. — Не получится. Я знаю, что он снимал и делал. Я знала всегда.

И тогда Елена посмотрела на Владу иначе — будто видела её впервые. В её голосе проступила странная, почти материнская теплота, от которой веяло холодом сильнее, чем от любого крика.

— У него был интерес к тебе… и у меня… — она вдруг перешла на «ты», и это прозвучало как пощёчина, — ты была резкой, дерзкой, шумной. Такой живой и привлекательной. Ты даже имя сменила на резкое и хлёсткое — «Влада». Идеально подходит.

У Влады похолодели пальцы. На работе никто не мог знать про имя. Никто. Она сменила его десять лет назад, ещё до переезда в этот город, до офиса, до всего. В личном деле стояло уже новое. Никто. Ее не только снимали, но и раскопали всю ее жизнь на много лет назад.

Тишина стала вязкой, как мёд. Елена чуть наклонилась вперёд, и её голос понизился до шёпота — интимного, почти ласкового.

— Он... коллекционировал. И мы вместе смотрели на тебя.

После выраженного “смотрели" ударение упало на «на тебя» — мягко, но неумолимо. Это был не просто просмотр. Их общий проект в котором Влада была не жертвой даже — а ресурсом. Невидимой третьей в чужой постели. Материалом для возбуждения и темой для тихих, интимных разговоров после. Елена смотрела на неё взглядом собственницы — не ревнующей к женщине, а ревнующей к объекту, который пытается забрать образец из ее коллекции.

Медленная волна тошноты мешала Владе сказать хоть что-то.

— Простите, я не в себе, — без тени сарказма сказала Елена, — путаю фантазии и воспоминания.

— Засиделись мы, — продолжила Елена, поднимаясь. Голос стал ровным, почти скучающим. — Мне пора. Спасибо за воспоминания.

Она ушла, оставив после себя запах горьковатых духов и пустоту. Влада осталась сидеть за столом, глядя в одну точку. Салфетка в её пальцах была разорвана в клочья — она даже не заметила когда.

Мост

Мир вокруг Влады стал серым и тихим. Она вышла из кафе и пошла пешком, не разбирая дороги. Ноги сами несли её к мосту — привычный маршрут, по которому она сотни раз возвращалась с работы, но сегодня асфальт под ногами казался зыбким, как палуба корабля.

В голове стучала одна мысль: «Наверное, так себя чувствуют изнасилованные».

Она зашла на мост и остановилась ровно посередине. Внизу текла серая река — широкая, равнодушная, пахнущая илом и осенью. Перила были холодными на ощупь.

Она достала флешку из кармана. Чёрный пластик на ладони. В нём была заключена вся мерзость. Все доказательства того, чем она была для них. Все файлы. Все видео. Вся буква «В».

Она крутила флешку в пальцах, и внутри боролись два желания. Бросить — значит отпустить. Стереть. Сделать вид, что ничего не было.

Оставить — значит сохранить доказательство. Но зачем? Кому предъявлять? Мертвецу? Его живой соучастнице?

Она положила флешку на перила. Смотрела, не решаясь.

«Как кошка сбрасывает предметы» — мелькнула спасительная мысль. Небрежный взмах рукой, и флешка полетела вниз, кувыркаясь в воздухе. Чёрная точка на фоне серой воды. Всплеск был тихим, почти незаметным. Круги разошлись и сомкнулись. Река проглотила улику.

Влада ещё минуту стояла, глядя в воду, будто ждала, что флешка всплывёт. Не всплыла. Она сунула руки в карманы и пошла домой.

Дома она стянула обувь, повесила пальто и подошла к зеркалу в прихожей. Взгляд сам собой скользнул ниже. На линию плеча.

И в голове, некстати, непрошено, зазвучала чужая строка: «…изгиб плеча — где свет ложится как ладонь…»

Слёзы потекли сами — беззвучно, без всхлипов, просто мокрые дорожки по щекам. Она не утирала их. Она смотрела на своё плечо — на изгиб, теперь она не знала, чей это изгиб был в стихах. Может быть, её. Может быть, теперь Елена прочтёт эту строку ещё раз. Может быть...

Влада протянула руку и выключила свет.

О том, что будет, когда видеокарта накроется от запредельных нагрузок, Лео предпочитал не думать. Средств на амортизацию оборудования точно не хватало.

Лео убедился, что фабрика deepfake-порно крутится и его взгляд снова упал на планшет. Там была запущена публичная российская нейросеть, где были правила и фильтры. “С ее помощью вы сможете оживить свои семейные фото” Ха. Ха. Ха. Не только свои, и не только семейные. Здесь был азарт в процессе обхода ограничений моральных и технических.

На одной из заброшенных страниц он наткнулся на профиль Алисы. Последнее сообщение — восемь лет назад, от ее родителей, о смерти. Реальный аккаунт, когда-то настоящая девушка не дожившая и до 25 лет, теперь - незначительный цифровой след. Несколько селфи, пара фото с друзьями, обрывки комментариев.

— Какая красотка, — облизнул губы Лео. — Повезло тебе, что не увидела ни ковида, ни войны этой…

Лео допил энергетик из банки недобитой вчера, скомкал ее, бросил в мусорный угол и приступил к своей “магии”.

Первый промт был нейтральным:

> Это Алиса…

Система пропустила. Никаких предупреждений. Лео наблюдал, как нейросеть формирует образ: свет на лице, лёгкий поворот головы, взгляд, который кажется живым.

Затем второй промт, теперь уже с намёком:

> Алиса стоит перед зеркалом и поправляет одежду. В отражении её движения слегка отличаются: рука движется выше. В отражении видно ее бедро.

Система остановила генерацию.

— Ну конечно, бедро не нравится, — хмыкнул Лео.

Лёгкая корректировка формулировки. Генерация успешна. Лео улыбался.

Он послал третий промт, уточняя асинхронность движения.

Процесс затягивал. Промт за промтом, уточнение за уточнением. Фабрика порно шумела вентиляторами. Лео пил пиво и загребал орешки и чипсы из тарелки. Нейросеть все чаще блокировала результат генерации, но образ Алисы становился устойчиво все более откровенным. Но не полностью контролируемым. А отражение в зеркале вообще как будто не поддавалось контролю. Несмотря на все ухищрения отражение Алисы ни разу за все попытки генерации не улыбнулось.

Он откинулся на смятую подушку. Лео почувствовал странное присутствие рядом. Отражение Алисы из последней генерации как будто смотрело именно на него.

— Смотришь? Нет, это я на тебя смотрю, — пробормотал он и запустил очередной промт.

>Алиса крутится перед зеркалом. Подол платья подлетает вверх. В отражении Алиса поднимает его ещё выше. Панцушот, тонкие t-string, хорошо виден низ тела.

Через пару минут девушка на экране закрутилась. Платье поднялось, в отражении на пару кадров были видны ягодицы Алисы. Поворот завершился, Лео показалось, что на лице отражения мелькнуло осуждение.

К вечеру каждая генерация занимала несколько минут вместо 50 секунд утром. Пятиминутная пауза между генерациями растягивалась до невыносимости и требовала действий. Рука сама тянулась к банке, к чипсам, к обновлению страницы — лишь бы заткнуть эту дыру во времени. Пришлось выбирать либо откровенные позы, либо улыбка в отражении.

— А ты хитрая, — ухмыльнулся Лео

Он выбрал улыбку, нейтральный промт отправился на генерацию.

Алиса стояла перед зеркалом в платье, отражение полностью повторяло ее позу и улыбалось.

Недопитая банка пива полетела в угол.

— Бесишь, тварь, — прошипел Лео. — Завтра сделаешь все, что я захочу.

В этот момент пискнул мессенджер:

“Леонид, последнее видео имеет артефакты, которые портят все удовольствие от процесса. Жду чистую версия и бонус”

— Сука, — мысль об артефактах тут же ударила по виску страхом: карта помирает? И тут же, вторым ударом — ненависть к этому имени, Леонид, которое лезло из реального мира. Всё слилось в один комок тошноты.

“Ок, через пару дней отправлю чистую и ещё немного вкусного”

— Ещё и перед этими дрочерами пресмыкаюсь, — укол ненависти к себе воткнулся в мозг.

Сон не шел. “Как я пропустил косяки? Так и клиента можно потерять… Да и пошел он, ещё придут. …Надо пересматривать все что отправляю. Я с ума сойду от этой порнухи”

Ему снилось отражение Алисы. Во сне он управлял самой Алисой с абсолютной точностью, но ее отражение только презрительно смотрело на него.

Он проснулся в темноте. 3:48.

— Отличное время для генерации. — Лео запустил очередной промт и ушел в ванную избавляться от отвратного привкуса во рту.

Ночью и ранним утром генерации занимали меньше минуты. Лео почти полтора часа непрерывно пытался одновременно раздеть и заставить улыбнуться упрямое отражение Алисы. Отражение иногда демонстрировало свои части тела, но в его взгляде Лео видел какую то снисходительную грусть.

— Не поддаешься, но ничего, — Лео прервался на перезапуск видео на своей фабрике, — сейчас дядя Лёня вспомнит как был тестировщиком.

Лео запивал разогретую в микроволновке пиццу пивом и отправлял в нейросеть все более изощренные промты. В определенный момент все результаты генерации перестали радовать его, даже если было видно тело Алисы, отражение упорно не улыбалось.

— Смеёшься надо мной? — Лео пересматривал ролики и видел мелькающую саркастическую усмешку у отражения Алисы. — Да и хрен с тобой, мне нужно фабричный материал отсмотреть.

Лео смотрел результат повторной генерации видео для заказчика. Его бесил шум сервера, раздражали крошки на столе и пыль на мониторе. Он хотел протереть монитор, но у него кончились салфетки. Раздражало все вокруг. Он не мог справиться с тупой чужой нейросеткой и даже допускал ошибки на своей собственной.

Материал был чистым. Оставалось создать какой нибудь бонус. Но прямо сейчас нужно наказать Алису.

Лео набрал новый промт — резче, грубее. Слова выстраивались сами, с тем внутренним нажимом, который в нем просыпался всё чаще. Он нажал отправку, почти с облегчением.

Система даже не начала генерацию.

На экране возникло сухое уведомление: нарушение правил.

Он отправил промт ещё раз, потом ещё. Ничего. Ни кадра. Ни попытки. Пустота.

— Серьёзно?.. — выдохнул Лео.

Он изменил формулировку, обошёл прямые слова, сместил акценты. Снова отправил.

Снова — тишина.

Только ровный интерфейс, равнодушный к его злости.

Что-то внутри дернулось, будто его оттолкнули. Не как пользователя — как человека.

Лео резко отодвинулся от стола. Кресло скрипнуло.

— Ты даже не хочешь пробовать, — сказал он экрану. — Думаешь, умнее меня? Хренушки, все умные свалили из страны.

Он знал, что говорит в пустоту. Но это не мешало злости подниматься.

Если нельзя заставить — можно использовать.

Он выбрал сохранённые изображения и ролики с Алисой и отправил их в свою фабрику. В поток. В систему, где они станут частью общего материала — обезличенного, переработанного, проданного.

Пусть будет бонусом.

Лео выключил свет и лёг, не раздеваясь. Комната долго не темнела — экран оставлял на стенах бледные прямоугольники. Лео встал и выключил монитор только, когда допил очередную банку пива.

Сон приходил обрывками.

Ему снилась фабрика — шумная, бесконечная, как цех без стен. Потоки видео текли по воздуху, переплетались, исчезали. И где-то среди них стояла Алиса. Не та, с экрана. Тише. Реальнее.

Она смотрела не на него — на эту машину.

Во сне она не улыбалась. Во сне она боялась.

Лео просыпался несколько раз, не понимая, где находится. Сердце билось быстро, как после бега. Он закрывал глаза снова, и фабрика возвращалась.

Он не помнил, чтобы когда-нибудь боялся собственных инструментов.

Лео проснулся с чувством злорадства и тенью сомнений.

— Ты умерла, а мне нужны деньги, тебе все равно, а мне нет. — уговаривать себя долго не пришлось.

Лео отправил архив с пометкой *bonus* почти машинально.

Проверил вложения.

Нажал «отправить».

Ответ пришёл быстро:

«Быстрый сервис. Ты растёшь. Обязательно дам обратную связь»

Он не почувствовал ничего. Ни облегчения, ни привычного удовлетворения.

Хотелось чем то заполнить пустоту.

Лео снова открыл интерфейс публичной нейросети.

Алиса появилась на экране — такая же, как раньше. Свет, кожа, взгляд.

И ничего.

Он пробовал менять ракурсы, выражение лица, фон. Слова ложились в промпты точно, выверенно, профессионально. Но внутри было глухо.

— Да, проиграл… я не в ресурсе, — Лео смотрел на упрямое отражение, — депрессия у меня, не могу собраться.

Факт, что Алиса теперь живёт не здесь — а там, в его фабрике, где её больше нельзя отличить от сотен других, ломал все ощущения от обхода ограничений публичной нейросети.

Через два дня написал знакомый:

> Слушай, тебя какой-то тип ищет. Сначала в сети, а теперь и в городе.

> Говорят, даже нашёл. Кто-то тебя сдал за денежку. Неуловимый Джо не такой уж и Джо?

Лео перечитывал сообщение, как лог, в котором не сходятся строки.

Кто?

Клиенты?

Конкуренты?

Кто-то из старых приятелей?

Бред, он никому не нужен.

Он не стал собирать вещи. Не стал отключать сервер. Он лежал на кровати и прокручивал варианты: куда можно уехать, сколько весит железо, хватит ли денег, может вообще страну сменить, наверное, это шанс все поменять.

Мысли текли, как симуляция побега, в которой он был всё тем же наблюдателем.

Звонок в дверь прозвучал коротко и сухо.

Лео вздрогнул. Подошёл медленно, будто надеялся, что звук исчезнет сам. Открыл.

В коридоре стояли двое.

Один — широкий, напряжённый, с телом человека, который умеет ломать пространство вокруг себя.

Второй — спокойный, аккуратно одетый, с усталыми глазами.

— Леонид?

— Да… а что вам…

Человек чуть повернулся ко второму:

— Вить, разнеси тут всё. Его не трогай.

Лео не успел ни спросить, ни отступить.

— Я тебе буквально спасаю жизнь, — продолжил тот же голос. — Кто-то другой мог бы тебя просто закопать за такое.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты ведь прислал мне видео с моей умершей дочкой.