Охотничья байка
Косуля с индзыганом. Снято близ Иркутска
На осеннем открытии по утке было сыро. Взяв выходной, мужики выдвинулись на охоту ещё в пятницу утром — чтобы в Качуге получить разрешения, добраться до места и поставить лагерь засветло. Остальные выедут из Иркутска только после работы — значит, приедут уже далеко за полночь.
Дорога в этот раз оказалась непростой. Автомеханик Саня, сидевший первую часть маршрута в тепле на пассажирском сиденье, в душе уже предвкушал возню с ремонтом джипов в высокой мокрой траве манзурских болот. Дождь, шедший накануне, промочил основание дороги — и колёса, чуть провернувшись, быстро зарывались в грунт. Да и дорогой это сложно было назвать. Скорее, направление в поле, куда дважды в год ездили джипы на охоту, да ещё, может, пару раз проезжали местные на тракторах — по своим сельхозделам. В низинах у болот деревья почти не росли, лебёдку зацепить было некуда. Приходилось копать лопатами траншею, класть в неё длинное бревно — и вытаскиваться за этот якорь. Бревно в яме не бросали: оно требовалось в каждой низине и не по одному разу. Бывало, при особенно сильном натяжении, бревно выскакивало — тогда всё надо было начинать заново. Летящим бревном могло и зашибить.
Не доехав с полкилометра до привычного места, самая тяжёлая машина намертво села на мосты. Копать ещё раз сил уже не было. Да и стемнело окончательно.
— Зато тачки не сломали! — подбадривал Саня, улыбаясь.
Остальные его радость не разделяли — хотелось встать на своём месте у реки, а не в болоте. Но делать нечего: начали разгружаться и ставить палатки, найдя относительно сухое место неподалёку.
Поставив лагерь, по старой охотничьей традиции пили чай у костра. Обычно брали виски и самогон, а пиво пили уже поутру следующего дня, когда основной запас крепкого алкоголя заканчивался.
Откуда-то из темноты кустов послышался глухой отрывистый звук, похожий то ли на лай собаки, то ли на чей-то возглас.
— Козёл лает, — сказал Артём. — Следы видел, когда ехали сюда. Похоже, самка с индзыганом, и отдельно козёл шёл — всё истоптано.
— Слово-то какое — не наше, «индзыган»... Бурятское, что ли? — спросил Саня.
— Почему сразу бурятское? Я из Забайкальского края, у нас так называют детеныша косули. Давай расскажу, раз не знаешь. Время до утрянки есть.
Он улыбнулся с добродушным прищуром, передавая Сане рюмку.
— Наливай.
— Город Шелехов же знаешь? В честь Григория Шелихова назван. Это тот, который основал Русско-Американскую компанию. В те времена из Иркутска наши везли пушнину до Тихого океана, а уже оттуда — американцам в Ново-Архангельск.
— Какой еще у американцев Архангельск? — перебил Саня, придержав наполненную рюмку, которую собирался передать Артему.
— Был город такой, наше поселение русское. Сейчас называется Ситка. Не веришь — в интернете посмотри, зуб даю! Ну так вот, у берегов Аляски русских встречали местные алеуты — охотники и искусные гребцы, привыкшие к суровому быту и морским переходам.
Наши промышленники многое перенимали у алеутов — и в быту, и в устройстве лодок с веслами, и в охоте, подмечая то, что можно было применить не только на море, но и у нас, в сибирской тайге. Не только лодки, скрадки, но и саму философию охоты, саму её суть.
Алеуты, завидев тюленя с детёнышем, не стреляли. Вместо выстрела кричали: «In the gun!» — мол, держу на мушке, в прицеле, но не беру. Детёныш от этого крика пугался и убегал. Наши, не знавшие языка, решили, что так и называется детёныш, да ещё перекроили слово по-своему, грубо: «индзыган». Так и пошло. По всей Сибири до сих пор про детёныша косули говорят «индзыган» и не стреляют — спроси любого охотника: иркутянина, бурята или забайкальского гурана — так и есть, любой подтвердит.
— Погоди, погоди! Какие следы косули ты видел? Вы же после нас в три часа ночи сюда приехали, трава сырая по пояс, все в воде — где ты там следы разглядел? — возразил Саня.
— Тебя я смотрю не проведешь, ухо востро держишь!
— Так. По следам понятно. А Шелихов?
— Шелихов был. Говорю же, город в честь него назвали, только через «е» пишется — Шелехов. (Артём хлопнул Саню по плечу.) И алеуты были, и пушнину американцам возили, называли ее в те времена мягкой рухлядью. Веришь, нет?.. Ладно, пора мне, мужики — скоро светает. Пойду на утрянку выставляться: утка уже летать начала, а я тут с вами запизделся.
— Да ну, не гони! Алеуты… In the gun! Они по-английски-то хоть говорили, алеуты эти? Ниче ты нам тут наплёл!
Артём, довольный своим складным рассказом, уходил всё дальше в сторону озера. Он улыбался, подсвечивая себе путь налобным фонарём. Вода чавкала под сапогами. На ветвях болотного кустарника висела паутина — мокрая и тяжёлая от росы, провисшая под грузом капель. Каждая капля ловила свет фонаря и вспыхивала, как крошечное зеркало, сверкающее загадочным светом - и от этого Артёму становилось еще веселее.
После утренней охоты предстояло откапывать машину. День, по метеопрогнозу, обещал быть хорошим — да и Саня взял с собой походную баню. Сзади, у костра, доносился хохот мужиков, собиравшихся вслед за Артёмом. Начинался утренний лёт утки.
