Юмористический рассказ. Финалгон, или Термоядерная мазь
Волейбол я люблю так, как иные любят шоколад и вечерние сериалы — то есть до полного самозабвения. Если бы существовала секта поклонников волейбольного мяча, я бы носил его изображение на груди, а по ночам выл на сетку. Но увы, моя страсть имела побочный эффект в виде травмы плеча. Травма была обидная, некстати и полностью лишала меня возможности играть в любимую игру.
Приятели — а у волейболистов приятели обычно с чувством юмора — посоветовали мне мазь «Финалгон».
— Намажь, — сказали они какими-то ангельскими голосами, — и всё пройдёт. Разогревает до костей. Проверено.
Теперь-то я знаю: в их глазах плясали бесы. Но тогда я, наивный человек с больным плечом, купил тюбик и вечером, свято веря в науку и дружбу, нанёс мазь на ночь.
Первое знакомство вышло сдержанным: кожу пощипывало, пекло, но терпимо. Я, как разумный человек, прочитал инструкцию. Там чёрным по белому значилось: «Ни в коем случае не смывать водой! При чрезмерном жжении нанести холодный кефир или йогурт». Я хмыкнул: кефир на плечо, какая гастрономическая медицина. С этим я и уснул, благоухая, как прокисший сырник.
Утро встретило меня бодрым улучшением. Плечо почти не ныло, а в душе заиграл оркестр надежды. «Закрепим успех! — подумал я, и рука сама потянулась к тюбику. — Чего мелочиться? Пара горошин — это для слабаков. Надо на старые дрожжи, чтобы уж наверняка».
Я нанёс «Финалгон» обильно. Очень обильно. Слой был такой толщины, что при желании им можно было бы штукатурить стены, а при сильном желании — выкладывать кирпичную кладку. Сверху я надел рубашку, свитер и куртку, потому что погода стояла прохладная, предзимняя, и ничто не предвещало термоядерной катастрофы.
Работал я недалеко от дома — пять остановок на маршрутке. Государственное учреждение. Скажем так, организация солидная, где выражение лица должно соответствовать выражению устава. Я вышел на остановку, сел в маршрутное такси и стал ждать своего перекрёстка.
Первые признаки ада начались минуты через полторы. Плечо, разогретое сначала ходьбой, а потом духотой набитой маршрутки, вдруг ожило. Сначала оно просто загудело, как трансформаторная будка, потом начало испускать жар, сопоставимый с крематорием. Я покрылся испариной. Мне показалось, что под курткой у меня теперь не плечо, а маленькое солнце, решившее устроить внеочередной рассвет.
Пот катился по лицу, жжение нарастало, и к третьей остановке я уже мысленно прощался с родными. Я хотел выскочить на мороз, раздеться догола и бегая, вымаливая прощение у всех богов медицины. Но именно в этот момент в маршрутке завязался диалог, который заставил замереть весь салон.
Маленькая девочка, лет трёх, с ангельскими кудряшками, дёрнула маму за рукав и звонким, поставленным голосом, каким обычно озвучивают колокольчики, спросила:
— Мама, а у папы, что пися болит?
Маршрутка поперхнулась. Водитель инстинктивно притормозил. Все пассажиры, включая бабушку с авоськой и мрачного мужчину в кепке, синхронно развернули головы к источнику звука. Те, кому было плохо слышно, чуть привстали и даже подвинулись. Повисла тишина, в которой я отчётливо услышал, как на моём плече плавится синтетика свитера.
Мама девочки покраснела так, что ей мог бы позавидовать сам «Финалгон».
— Нет… не болит, — прошелестела она, надеясь, что земля разверзнется.
— А чего же ты её тогда целовала? — добила дочка с невинным любопытством исследователя.
Молодая мама с лицом цвета варёного рака схватила ребёнка в охапку и пулей вылетела на остановке, не дожидаясь продолжения допроса. Я вылетел за ними. Не потому, что мне было интересно окончание истории, а потому что плечо к тому моменту официально стало филиалом преисподней.
На улице я, как безумец, начал растягивать ворот куртки, пытаясь запустить туда морозный воздух. Со стороны я, наверное, походил на человека, который ловит ртом снежинки. До работы я добирался пешком, рывками, иногда переходя на бег и едва не прикладываясь плечом к водосточным трубам. На глазах у меня стояли слёзы, и я даже не замечал случайных прохожих, которые шарахались от меня, принимая за городского сумасшедшего.
В здание родного госучреждения я вполз, как побитый пёс. К тому моменту я отчётливо понимал: там, под свитером, теперь не кожа, а один сплошной ожог, и если срочно не принять меры, меня можно будет заносить в Красную книгу как редкий вид глупцов. Кефир! Нужен кефир! Но холодильник в нашей конторе был только в приёмной руководителя — старом добром предбаннике с портретом президента и фикусом.
Плюнув на субординацию, приличия и дальнейшую карьеру, я ворвался в приёмную. Секретарша отсутствовала. Я рывком распахнул холодильник, и — о чудо! — там стоял пакет кефира. Не знаю, кому он принадлежал, возможно, самому руководителю на полдник, но в тот момент вопросы собственности меня не волновали. Я сорвал с себя куртку, свитер, рубашку и, представ перед фикусом в обнажённом по пояс виде, начал обильно заливать плечо кисломолочным напитком.
Я мазал себя кефиром, растирал, прихлопывал и даже немного пританцовывал от облегчения. Белые реки текли по моему торсу на казённый паркет. Я был похож на языческого жреца, приносящего жертву богу простокваши.
И вот именно в эту секунду, полную кефирного экстаза и моего полуголого безобразия, дверь распахнулась. На пороге стояли двое: наш руководитель и какой-то строгий мужчина в костюме и с новенькой папкой. Новый начальник юридического отдела. Первый рабочий день.
Они застыли. Их лица вытянулись. Руководитель машинально отступил на полшага назад, проверяя, туда ли он вошёл. Похоже, зрелище голого сотрудника, покрытого белой слизью, выбило из него все заготовленные приветственные речи.
Я стоял, как статуя «Кефироносца», и смотрел на них с выражением абсолютной обречённости.
Прошла минута молчания, полная величия вселенского абсурда.
Наконец руководитель кашлянул и скучным, будничным голосом, каким зачитывают график отпусков, произнёс:
— А это наш Алексей.
«Хорошо хоть не Алёша», — мелькнуло у меня в голове. Вслух я ничего не сказал, только кефирная капля с достоинством упала с локтя на пол.
Я не знаю, что подумал новый начальник юротдела. Но, видимо, он решил, что в этом учреждении утро начинается с обрядов очищения и что здесь работают люди со слишком тонкой душевной организацией. Проработал он очень недолго. Меньше месяца. Поговаривают, при виде любого молочного продукта в супермаркете он нервно вздрагивает до сих пор. А «Финалгон» я с тех пор обхожу за километр, предпочитая другие мази.