Вечер. Двор-колодец, который к восьми часам постепенно наполняется ароматом кабачковой икры и жареного лука — ужин подходит к концу, форточки открыты настежь. Где-то на третьем этаже заливисто плачет ребёнок, и этот плач так привычно вплетается в шум воды из крана и далёкий говор телевизора, что его уже не замечаешь. А у подъезда, на лавочке, пристроилась она — женщина с лёгкой завивкой и неизменной сумкой-авоськой, из которой торчит краешек газеты. Сидит, чуть подавшись вперёд, и смотрит на проходную арку. Ждёт.
Знаете таких? Их много. Они не выглядят несчастными — они выглядят внимательными. Взгляд цепкий, чуть прищуренный, как у снайпера, который выбирает момент, чтобы спросить: "А вы слышали, что у Марьи Петровны внука в милицию забрали?" — и в этом вопросе нет злобы. Нет. Только голод. Голод по чужому сюжету.
Вот идёт сосед с работы. Несёт портфель, в котором, кроме бумаг, наверное лежит забытый с утра бутерброд — и она уже представляет, что дома у него неладно, раз пообедать не успел. Вот девушка в плаще выходит с ребёнком — не из нашего подъезда, проходила мимо — и женщина на лавочке провожает их долгим взглядом. "Молодая, а уже одна", — думает она. И ей становится теплее.
Это как азартная игра без ставок. Наблюдатель не рискует, но получает тот же всплеск адреналина, когда выясняется, что Иванов с пятого этажа не просто поменял «Логана», а взял ипотеку на десять лет — и теперь будет маяться с платежами до самой пенсии. Разве это не драма? Разве в этом меньше страсти, чем в фильме, где герой скачет на лошади по краю обрыва?
Встречаются такие товарищи и на работе. Обед. Плитка тёплого кафеля в столовой, вилка звякает о край тарелки, и над столом нависает коллега с остывшим чаем. Он не спрашивает, как у вас дела, чтобы узнать, как у вас дела. Он спрашивает, чтобы понять, что вы не так поняли в приказе начальника, или чтобы выяснить, на сколько опоздал Петров, потому что Петров — хороший специалист, но его жизнь даёт больше пищи, чем его отчёты. И коллега слушает, ловя каждое слово, но при этом его собственная картошка на тарелке остывает. Потому что чужая жизнь всегда горячее.
Или взять дачный сезон. Раннее утро, роса, крыжовник тяжело висит на ветках — и всё было бы хорошо, если бы не сосед, который ходит вдоль забора и поглядывает, сколько вы выкопали картошки. Не потому, что он алчный. Ему просто не хватает своих грядок, своих побед. Он выращивает не овощи — он выращивает наблюдения. У него в этом году урожай не плохой, но чужой урожай — он всегда интереснее, потому что даёт возможность сравнить и, если повезёт, чуть-чуть позлорадствовать.
Согласитесь, это ведь не любопытство. Любопытство — это когда открываешь дверь на стук, чтобы посмотреть, кто пришёл. А это другое. Это когда человек не открывает свою дверь, потому что своей как будто нет. Он существует в режиме приёмника: все сигналы — извне, все волны — от соседей, родственников, знакомых, незнакомых. Он знает, что у Светки из бухгалтерии муж ушёл, но он не помнит, когда в последний раз смеялся сам. Он помнит, как у Василия Ивановича сломалась машина, но он не помнит, когда в последний раз куда-то ехал, просто чтобы ехать, а не чтобы добраться.
Замечали ли вы, что такие люди редко говорят: "У меня сегодня был замечательный день". Они говорят: "А вы слышали, что у них?" И в этом "у них" звучит целая симфония — от лёгкой зависти до искреннего участия. Они как будто коллекционируют чужие жизни, раскладывают их по папкам, переплетают — и живут этими переплётами, потому что в своей книге осталось слишком много чистых страниц.
Иногда кажется: ну что тут такого? Ну подумаешь, человек поинтересовался. Но это не просто интерес. Это когда просыпаешься утром и первая мысль — не "что мне сегодня сделать", а "а что там у других?" Это когда стоишь у плиты, держишь в руке половник, а голова занята не тем, как бы не пересолить суп, а тем, почему Полина не поздравила своего мужа с днём рождения так, как это сделали бы вы. И внутри происходит целое представление — с диалогами, костюмами, декорациями. Только актёры в этом театре — чужие люди, а зрительный зал пустой.
Бывает, что в компанию приходит такой человек. Уже через пять минут все знают, что у его племянницы не ладится в школе, что соседи затопили квартиру, а на работе начальник — самодур. И вы слушаете, киваете, даже сочувствуете. Но потом спохватываетесь: а сам то он как? Как его здоровье? Что он чувствует? И понимаете, что не знаете. Потому что он не говорит о себе. Он говорит о других, потому что других много, и их жизни — бесконечный сериал, в котором каждая серия круче предыдущей, а своя жизнь — это просто рекламная пауза, которую можно перемотать.
Это ведь не злоба и не сплетничество в худшем смысле. Это глубже. Это когда человек перестаёт быть главным героем собственного фильма и становится зрителем в первом ряду. Ему кажется, что так безопаснее — наблюдать, а не участвовать. Потому что участвовать страшно: вдруг не получится, вдруг смешно, вдруг не оценят. А наблюдать — легко. Наблюдателя не осудят, не спросят, не ткнут пальцем.
Но вот что интересно: наблюдатель устаёт больше всех. К концу дня его голова гудит от тысяч деталей — кто с кем поздоровался, кто на кого посмотрел, кто что сказал. У него в памяти — полная картотека чужих поступков, но про свой собственный день он скажет только: "Да ничего такого не случилось". И это "ничего" — как шорох за спиной. Вроде бы есть, а вроде бы и нет.
А знаете ли вы, как тяжело такому человеку бывает в отпуске? Он едет на море, садится на лежак, смотрит на волны — и через десять минут начинает разглядывать, кто во что одет, кто с кем приехал, у кого какой загар. Он как будто не может просто лежать и чувствовать соль на губах, просто быть. Ему обязательно нужно вписать свой отдых в чужой сюжет.
И вот в этом месте, когда вы уже почти готовы пожалеть такого человека, хочется улыбнуться и сказать: "Ну, каждый живёт как умеет", потому что —
Люди, которым не хватает ярких событий в собственной жизни, начинают излишне интересоваться чужой.
