SoloLeveling25

Деревня. Не эта арена, а деревянные дома, запах дыма и земли. Крики. Топот. Лязг железа, точно такой же, как сейчас за спиной. Рыцари в потёртых доспехах, без гербов.

И она. Молодая. Не эта девушка на камнях, а другая. Та, что задвигала его, маленького, в тёмный подпол. Глаза её были огромные от ужаса. Шепот, обжигающий щеку: «Ни звука. Не выходи. Что бы ни было.»

Щель в полу. Узкая. Он видел только её босые ноги, отступающие от люка. Потом — тяжёлые сапоги, вставшие перед ней. Лязг. Странный, хлюпающий звук. Тихий стон. Топот сапог, уходящих прочь.

Тишина. Он сидел в темноте, не ревел. Не смел. Задыхался от страха в полной тишине, глотая собственное дыхание. Пятилетний мальчик, замерший в ожидании, которое никогда не закончится.

Слёзы текли по лицу Уборщика ровно, без судорог. Он их не чувствовал. Он был там. И здесь. Он был тем мальчиком в темноте. И был тем, кто стоит сейчас над другой матерью и другим ребёнком. Кольцо сомкнулось.

— Всё, ты мне надоел, никчёмный уборщик.

Голос вплотную. Лязг, знакомый до боли.

Рыцарь взялся за рукоять своего огромного меча двумя руками. Раздался скрежет...

Призраки ликования. Он чувствует их кожей, каждой клеткой.

Сотни раз.

Больше сотни. Наверное, тысячи.

Чувства кончились. Стёрлись, как краска на этих ступенях. Осталась только седина в волосах да привычное движение.

Ему тридцать пять. Или сорок. Имя забылось где-то между первым и сотым телом, затерялось в щелях между плитами.

Обыденность. Просто рабский труд.

Уборка.

После зрелища — всегда зрелище. А наутро — он.

Уборщик. Так он и другие знают его. Только так.

Жить незачем. Существовать — привычка. Почти каждое утро нужно убираться. Вот и вся причина.

Осмотр окончен.

Мысль тяжёлая, тупая: пора начинать. Повернулся. Сделал шаг.

И остановился.

Девушка.

Молодая. Лицо в пыли, волосы слиплись.

И ребёнок — маленький комочек, прижатый к груди.

Она обняла его. Даже здесь. Даже после всего.

И вдруг — тьма.

Не вокруг. Внутри.

Уборщик смотрит не на них, он смотрит в ту черноту, что скопилась за глазами за все эти годы. В ту пустоту, которую называл собой.

И там — шевельнулось.

Сначала тихо. Потом нарастая.

Сожаление. Острое, режущее, как забытый осколок.

И беспомощность. Всепоглощающая, тихая, как эта предрассветная тишина.

Она накрывает его с головой, ледяной и тяжелой, и он не может отвести взгляд — не от тел, а от той темноты внутри, в которой что-то забытое, давно умершее, наконец закричало.

P.S

Текст только причесан нейронкой т.к чукча че вижу то пою. Изображение полностью по промту.