Essentialibri

Позади, там, где-то в родном большом городе осталась работа, шок от того, что подмены на операции действительно не было, там же забылись тесты – долгие, тщательные, не выявившие в нём отклонений от нормы, – там осталась Дина, отказавшаяся проводить единственный отпуск в году так, как он хотел его провести. И ладно.

Когда Порохов понял, что он не сумасшедший, что странные сгустки слизи, которые видит только он – реальны, когда он убедился в том, что тот случай в операционной дал ему новый взгляд о мире, то он успокоился. Прекратил паниковать, крепко напился и с утра проснулся с удивительно ясной головой и пониманием: раз он нашёл что-то новое и не изученное, то это надо изучить.

Он извинился перед главврачом за своё странное поведение, почти месяц проводил начальные исследования в собственной больнице, прочитал десятки книг экстрасенсов и различных гуру, забраковал почти все, оставил самое важное, а потом объединил с тем, что видел сам. И вывел вполне стройную теорию о том, чем эти твари – про себя он их уже давно именовал «Слизнями» – являлись.

Эти твари были паразитами. Простейшими формами жизни, которые возникали из пустоты – или их появление не было заметно взгляду Андрея – и питались они страхом. Чем больше человек боялся, тем больше Порохов видел на нём Слизней. И когда они появлялись – жертва боялась гораздо больше. Некоторые люди могли убрать с себя паразитов, но стандартно Порохов встречал не более одного-двух «сгустков» на человеке.

Больше – на пожилых, больных или очень «забитых» жизнью. И почти не встречал на детях. Возможно, дети просто не умели так бояться, чтобы Слизни ими интересовались. Возможно, у детей был иммунитет. Возможно, была ещё какая-то причина, и пока Андрей её не знал… Однако, увидев в один из дней в середине июня полный «выводок» детей – загоревших, довольных, – высыпавших из автобуса с логотипом какого-то детского лагеря, хирург понял, что упустил из виду явно что-то очень важное. На этих детях, на всех и каждом сидело не меньше пяти слизней.

Поначалу Андрей даже подумал, что ему чудится, что он сейчас видит нечто совсем уже из ряда вон выходящее. Но проверяя Слизней на других – на себе Андрей их по-прежнему не видел, Слизни к нему не присасывались, – он понял, что всё у него со зрением в порядке. А вот у детей со своими страхами – нет.

Вакансия врача в лагере оказалась закрыта, зато вожатым Андрея взяли, хоть и не сразу. Пришлось постараться, но он сумел (в том числе благодаря некоторым связям) доказать пожилой кадровичке, что сумеет справиться с педагогическими задачами. И, подписав нужные бумаги, выбив отпуск на три недели, собрав сумку, Порохов сел вместе с ватагой чистой, не испорченной Слизнями ребятни, на поезд и ровно первого июля отбыл в лагерь на море.

Чтобы там отыскать ответы на свои вопросы.

Завтрак начинался в девять, и к этому моменту Андрей с напарницей умудрялись собрать всех «своих» детей перед входом в столовую, построить, пересчитать, проверить вымыты ли у них руки и отправить мыть руки тех, кто этого не сделал.

У Порохова собственных детей не было, не было даже племянников, с которыми можно было бы получать опыт, но он интуитивно чувствовал, что и как надо сказать этой ораве десятилетних мальчишек и девчонок, чтобы они начали слушаться. Не за страх слушаться, а за интерес.

Первые дни Андрей привыкал к распорядку дня, к обязанностям, к свежему воздуху и жаркой погоде. Потом втянулся, без проблем поднимался в шесть утра, ложился после полуночной планёрки и обхода домиков, засыпал мгновенно, чтобы на следующий день круг повторился. Это было очень размеренное существование, несмотря на то что в первую субботу Андрею пришлось накладывать шину на сломанную ногу: мальчишка из старшего отряда забрался на крышу и не удержался там, а во вторник – два аккуратных шва после знакомства девочки с забредшим на территорию бродячим котом.

После таких подвигов о нем уже весь лагерь знал и бегал с разными вопросами куда чаще, чем в медпункт к пожилой ворчливой Наталье Михайловне. Андрей качал головой, отправлял часть страждущих в белый дом с красным крестом, но некоторым помогал сам, потому что самым распространённым диагнозом было «воспаление хитрости» перед обязательной вечерней пробежкой – направленность лагеря на здоровый образ жизни давала о себе знать.

И за этой рутиной, которая на самом деле пестрела новыми впечатлениями, детским смехом, постоянными событиями и подготовками к ним, Андрей никак не мог поймать момент, когда некоторые дети оказывались во власти Слизней. Дети были всё время разные, разного возраста, из разных отрядов, и, видя их, Порохов раздумывал – как бы узнать, что произошло накануне, и не мог придумать никакого правильного вопроса. Видя Слизней, изучая их и страх, который их притягивал, Андрей постепенно сам научился понимать его градации и оттенки. И тут не было ничего такого, что могло бы позволить спросить: «Ты боишься?». Не было ни малейшего намёка на событие или осознанный яркий страх. Он был подсознательный, но он был, и именно этот страх оказался не по зубам Порохову. Что его породило? Что же такое пугало детей, но так, что они и сами не понимали, насколько боятся?

Андрей сидел за завтраком, посматривал на календарь, висевший на дальней стене столовой, на котором кто-то из персонала зачёркивал прошедшие дни, и думал о том, что половина смены прошла, а он так и не приблизился к разгадке.

– Андрей, а что это?

Порохов развернулся к девочке. Его несколько коробило непривычное «Андрей», вместо имени-отчества, но он уже почти привык. В этом лагере вожатых называли только по имени – детям так было проще раскрепоститься, – и мужчине пришлось смириться с правилами игры.

Невысокая даже для своего возраста, Алина протягивала в ладошках Андрею нечто непонятное, но на первый взгляд напоминающее то ли голыш довольно крупный, но… мятый? То ли яйцо странной, продолговатой формы. Через несколько мгновений Андрей понял: действительно яйцо, но, судя по форме – рептилии. Он аккуратно взял «а что это» в руки, повертел, понял, что оно целое и сказал:

– Это яйцо.

– Чайки? – Алина серьёзно посмотрела на Порохова, и тот покачал головой:

– Наверное, змеи или ящерицы.

– А, может, дракона? Маленького!

– Может быть. Но скорее всего, змеи. Хотя я, если честно, не очень хорошо разбираюсь в рептилиях.

Алина задумалась, потом вздохнула:

– Мне не разрешат его оставить? Я бы за ним ухаживала.

– А где ты его нашла?

– Вон там, у забора! Ну… Там есть небольшая дырка в стене, а потом под корнями увидела – что-то вот светлое. И нашла!

– Придётся вернуть и не ходить туда больше. Вдруг там змея ядовитая оставила яйца? И она тебя укусит.

– И я умру? – судя по восторженному тону, опасные игры Алине нравились.

– Нет. Но будет очень и очень больно.

– Больно не интересно, – девочка поковыряла носком босоножки траву у края дорожки и вздохнула. – Хорошо, я не буду туда ходить. А ты мне сказку расскажешь?

– Сказку? – Андрей удивлённо посмотрел на юную собеседницу. – Мне казалось, что ты уже… несколько взрослая для сказки. Несколько дней назад ты именно так и ответила, когда я раздавал книги для чтения.

– Для тех сказок – да. Но говорят, что в отряде «Светлячок» вожатый рассказывает классные сказки, но не всем, а только тем, кто хорошо себя ведёт. Но я-то в твоём отряде, и даже если буду себя хорошо вести – сказку не услышу. Но, может, ты можешь рассказать?

Андрей, подумав, пошёл в ту сторону, где юркая Алина нашла дыру в заборе, по пути раздумывая над ответом. И над тем, что часть детей из «Светлячка» действительно была буквально окутана Слизнями…

– Я не умею рассказывать сказки, Алина. Но я могу поговорить с Мишей, и он тебя возьмёт на рассказывание сказок. Хочешь?

– Правда?

– Правда. Если ты мне пообещаешь больше и близко не подходить к этой дырке в заборе и не брать змеиных яиц.

– Обещаю!

– Тогда поговорю.

Андрею пришлось встать на колени, чтобы пролезть в дыру между двух металлических столбов, из которых состоял забор. Столбы были тщательно расшатаны, чтобы их развести в стороны кто-то приложил массу усилий, и мужчине это не понравилось. Надо было сообщить в дирекцию лагеря, но это всё потом…

Он скользнул за ограждение, там быстро нашёл дерево – самое близкое, с явно заметным, расширенным детскими руками провалом меж корней. Пошумев, пошуршав по траве рядом с лазом, Андрей присмотрелся и увидел в уютной норе припорошенные землёй другие такие же «голыши». Выдохнул – змей он опасался – и аккуратно опустил яйцо к остальным. Быстро вынул руку и встал:

– Теперь пойдём, поговорим с Мишей. Только сначала надо руки помыть…

Глядя на весело скачущую впереди девочку, без единого Слизня, которая пока ничего настолько не боялась, чтобы привлечь этих уродливых тварей, Андрей размышлял. Не могут ли сказки влиять на детей настолько, чтобы страх проникал в их подсознание и уже так кормил Слизней? И почему тогда Слизни то появляются, то исчезают с одних и тех же детей?

С этим была связана загадка, и Андрей чувствовал, что нащупал след. Ему не было стыдно ставить эксперимент на ребёнке – он давно научился сбивать и уничтожать Слизней. Это требовало сил, это было, по сути, бесполезно, потому что твари появлялись обратно с пугающей быстротой, но Андрей твёрдо знал: если на Алине появятся Слизни, то он их с неё уберёт. Компенсирует причинённый вред.

Руки он мыл машинально и так, как привык за годы учёбы и практики – до локтей, тщательно, и потому не сразу понял, почему стихло щебетание Алины, что обычно говорила не переставая. Он остановился, осознав, что в лагере обычно, как все, просто споласкивал кисти, и посмотрел на девочку, а та вздрогнула, отвела взгляд.

– Ты… Вы странно мыли руки. Почему так сильно? Вам не нравятся змеи?

– Нет, просто я врач. Я так привык, – Андрей стряхнул воду и улыбнулся Алине, а она только серьёзно кивнула:

– Я тоже хотела стать врачом.

– И почему передумала?

– Врачи не могут никого спасти.

Порохов выгнул бровь, собрался уточнить, что девочка имеет в виду, но она внезапно схватила его за руку:

– Вон! Миша! Пойдём говорить?

Андрей вздохнул. Ощущение, что он только что упустил нечто важное, прочно поселилось в его мыслях. Но Алина уже сама умчалась вперёд, и вернуть разговор к вопросу врачей и спасения было невозможно.

Следующий день был такой же, как и предыдущие. Ранний подъём, скорый перекус – вожатым предстояло сначала обойти домики, проверить детей, потом собрать всех на зарядку… В общем, настоящий завтрак наступал обычно часа через полтора после пробуждения, и потому Андрей, тщательно следивший за своим питанием, предпочитал выпивать йогурт или перехватывать пару бананов с утра.

Затем различные культурные мероприятия, в обязательном порядке включающие в себя разнимание спорщиков, ответы на три сотни вопросов, осмотр желающих проверить помнит ли вожатый на какую ногу «больной» хромал вчера, посещение секций, репетиции выступлений – в лагере был принцип: «ни дня без события» – и многое другое. Потом купание, душ, обед, тихий час – в самое жаркое время и уже после полдника ещё одно купание, если позволяла погода, и концерты, конкурсы, спектакли… Скучать не приходилось, но Порохов то и дело ловил себя на мысли, что ждёт вечера. Ждёт времени, когда Алина пойдёт слушать сказку и, главное, ждёт возвращения девочки с «посиделок» Миши. Ему не терпелось убедиться в собственной теории или опровергнуть её. Он подумывал и сам присоединиться, посмотреть своими глазами, что же происходит с детьми, почему их начинают видеть Слизни, какой страх они раскапывают в юных человеках. Он был уверен, что идёт по правильной дороге, что сюда его вела сама судьба, чтобы помочь разобраться в том, что он начал видеть. Оставалось понять – почему судьба выбрала его.

Избранным Андрей себя не считал, но и не спорил с очевидным: в чём-то он был особенный. В чём он особенный, и насколько эта особенность была действительно полезной, Порохову ещё предстояло выяснить. И вот вокруг этого – вопросов, ответов, вопросов без ответов и ответов на незаданные вопросы – состоял весь сегодняшний день хирурга.

Только вечером, после ужина, отправив Алину с Мишей, мужчина чуть выдохнул, минут пять посидел на поваленном дереве около пляжа, послушал волны, пока его напарница – бойкая полноватая Леночка – собирала ораву детей.

Море его успокаивало. Море, даже такое – рокочущее волнами под низким небом, тяжёлое, пенное, чёрное – было его равновесием. Андрей даже не подозревал об этом, пока не приехал сюда, зато теперь понял и приходил к морю тогда, когда мыслям требовалось проясниться, а чувствам – улечься.

По песку юрко скользнула некрупная змея, и Андрею показалось, что именно она оставила под корнями ту кладку. Но проверять не хотелось – да и как бы он проверил?

– Привет.

Голос справа, раздавшийся, казалось, из ниоткуда, заставил Порохова вздрогнуть. Рядом на дерево присела Настя. Анастасия Федотовна, старшая вожатая, потому обзавёдшаяся отчеством в придачу к имени.

– Привет.

Настя некоторое время молча сидела рядом. Потом коснулась ладонью ладони Андрея. Мужчина косо глянул на девушку, но та не смотрела на него – изучала скользящий на пределе видимости парусник.

– Я посижу рядом, отдохну тут ото всех. Ты не против?

– Не против.

Пальцы Насти были тёплые, сухие, гладкие – она явно не пренебрегала косметикой. По предплечью девушки двигался Слизень. Скользил вниз, присасываясь к явно заметной сейчас линии страха у девушки.

«Чего она боится? Меня?»

Слизень раздражал Андрея, но он не мешал ему. Ему было интересно – что будет, когда тварь доползёт до их пальцев? А ещё он внезапно попробовал понять: почему Настя к нему подошла? Понравился?

Возможно.

Захотелось увидеть себя чужими глазами, и Андрей даже чуть нахмурился, пытаясь вообразить не отражение в зеркале, а скорее вспомнить фотографию: тёмные короткие волосы, зелёно-карие глаза (иногда Дина говорила, что они – ореховые, а иногда, что похожи цветом на болото), достаточно правильные черты лица, и Порохову даже хотелось верить, что мужественные и волевые, но скорее – обычные. Не писаный красавец, но далеко не урод. Всегда гладко выбритый, с неплохой фигурой – Андрей старался следить за собой… Девушки на него заглядывались не все, но все ему и не были нужны.

Слизень спустился к запястью Насти, совсем низко, протянул тонкое щупальце к пальцу Андрея и тут же сморщился, отдёрнулся, перётек обратно на плечо девушки. Андрей резко, на короткое мгновение оскалился, и Слизень сжался в точку, исчезая. Других на Насте не было.

– Я пойда, – неожиданно тепло улыбнулась ему Настя и соскочила с дерева. – Там сейчас начнётся дискотека.

Андрей тоже встал. Он сейчас отчётливо понял: да, он нравится Насте. Он мог бы закрутить с ней «отпускной» роман, скорее всего, до отъезда, но у него есть Дина. И было ещё кое-что: его путь теперь не с теми, кто не умеет видеть Слизней. Он никогда не сможет никому из них объяснить, что знает больше, и увиденное заставляет его… сражаться?

Андрею самому на мгновение стало страшно.

Порохов прождал девочку почти полтора часа. Он примерно знал, где Миша собирает ребят, но не хотел появляться там раньше времени. И вообще мешать. Потому прошёлся по лагерю, посмотрел, не появилось ли на ком-то Слизней, всё ли в порядке у детей после дискотеки. Теперь до отбоя как раз оставалось полчаса: время почистить зубы, переодеться, поболтать.

Андрей остановился у крайнего корпуса, за которым начинался редкий лес, всмотрелся в темноту. Там, мелькая среди листьев, изредка пробивался свет костра. И оттуда должны будут скоро идти дети с Мишей. Порохов, подумав, достал из кармана пакет с орешками, сел на ступеньки (они вели на склад, и в десять часов вечера вряд ли кому-то понадобился бы этот проход) и стал ждать.

Ветер тихо шелестел листвой над головой мужчины. Где-то над ухом звенел комар, но почему-то не торопился садиться. Порохов неожиданно для себя осознал, что с тех пор, как он видит Слизней, его ни разу не тронули насекомые. Возможно ли, что они чувствуют его силу? Его новые способности? Или он их отгоняет машинально, как Слизней?

На дорожке показался небольшой отряд детей во главе с Мишей. Андрей моргнул и увидел, что Слизни есть на всех детях. По двое, по трое, и больше всего их на самом Мише, который держал за руку одну из девочек, глаза которой все ещё подозрительно блестели.

Андрей резко встал, подходя к детям ближе. Прищурился, изучая обстановку и понял, что едва не задыхается от ярости. Он вцепился рукой в ветку ближайшего дерева, сжал, чувствуя, как обдирает кожу о жёсткую кору, и снова всё вокруг заполнил свет, мощной волной окутывая детей и Мишу. И покатился дальше по лагерю, сжигая всех Слизней на своём пути. Отряд дружно, словно очнувшись от сна, вздрогнул, Алина тут же подбежала к Андрею:

– Спасибо! Сказка была классная!

Порохов кивнул, почувствовал, как в глазах снова темнеет, сжал руку сильнее – теперь, чтобы не упасть. Пошатнулся, но тут же выпрямился. Ужасное состояние, накатив, стремительно уходило, оставляя после себя ясную голову и совершенно чёткое понимание того, что он сделает завтра.

Мужчина отцепился от дерева, взял Алину за руку, кивнул Мише и молча, не говоря ни слова, повёл девочку в её домик. Только уже у дверей, он спросил:

– Понравилось?

– Да!

Ей явно хотелось рассказать больше, но что-то сдерживало. То ли то, что Андрей не спросил… То ли что-то ещё.

– Сказки были страшные?

– Ну… – она заметно смутилась, – не совсем. То есть, там были злые волшебники, но их победили. Что в этом страшного?

– А Миша сам их придумывает?

– Ну… – Алина улыбнулась, – не знаю. Я пойду, можно?

– Да… Хороших снов, – Андрей отпустил её руку и отошёл на дорожку. И тут же взгляд Порохова похолодел. Кто бы это ни был – он должен ответить за то, что делает с детьми.

С самого утра зарядил противный мелкий дождь. Дети подоставали зонтики и дождевики, вожатые, в основном, щеголяли фирменными ветровками, и Порохов, следя за тем, чтобы его подопечные не пытались куда-то сбежать из павильона, где им надлежало учить песни для очередного выступления – а что ещё делать по такой погоде? – мрачно поглядывал в сторону мокнущего леса и понимал, что без костра не будет тех самых совсем нестрашных сказок.

После обеда, когда меж облаков скользнул робкий луч солнца, Порохов проверил, все ли дети подготовились к «тихому часу» и, предупредив Леночку, пошёл в корпус «Светлячков», ища там Мишу. Нашёл, подождал, пока тот освободится, и поинтересовался:

– Сегодня будет костёр?

– Хочешь тоже прийти?

После встречи на дорожке Миша странно поглядывал на Андрея, но не говорил ничего. И не спрашивал. Порохов тоже не торопился откровенничать.

– Нет, Алине понравилось, просилась ещё раз отпустить.

– А, – показалось, или Миша заметно выдохнул? – Пусть приходит. «Гисметео» обещает после обеда ясное солнышко, так что лес просохнет.

– Договорились.

Не показалось. Андрей кожей чувствовал облегчение Миши от того, что его, Порохова, не будет на встрече сказочника с аудиторией. И снова он промолчал.

Вечер приближался стремительно. Действительно, уже к полднику даже лужи подсохли, и обрадовавший Алину Порохов чувствовал едва заметное возбуждение. Он сам не понял, как отсидел и конкурс красоты на «мисс и мистер второй смены», и успел поужинать. Он всё делал машинально, не задумываясь, и как только начало темнеть, поймал себя на мысли, что страха нет. Он не до конца понимал, что будет делать, что может там увидеть, но уже заранее принял любые последствия. Смирился с ними, и потому страха не было. Разумное опасение, что он может не справиться с тем, что заставляет детей бояться, присутствовало и не позволяло рвануть сразу вслед за Алиной в сторону «костра». Но и только.

Через лес, не по тропинке, а так, чтобы его нельзя было сразу заметить, Андрей шёл медленно и осторожно. Подсвечивать дорогу фонариком не рискнул, чтобы не привлекать внимания. Несколько раз споткнулся, но только в самом начале пути, а потом понял, что в лесу внезапно стало светлее. Не прибавилось цвета, как бывает при нормальном освещении, а просто он начал видеть всё, что его окружало.

К поляне, на которой горел костёр, и вокруг которого на гладких брёвнах, сложенных по периметру, близ огня сидели дети, Порохов пришёл через десять минут, после того как отправил Алину. Замер в тени. Застыл, словно его заморозило. И смотрел, стараясь не выругаться от омерзения.

На поляне было пятнадцать детей. И двое взрослых. Рядом с Мишей сидел ещё один человек – охранник лагеря, Андрей его раньше видел, – и этот охранник говорил. А остальные слушали.

Охранник был человеком. И не был им одновременно. На нём, сросшись с ним, сидела огромная, похожая на дикую помесь спрута и паука тварь, и её щупальца тянулись ко всем детям, впиваясь в их головы, питаясь страхом. И привлекая Слизней. Андрей впервые видел ЭТО. Но понимал, что тварь не делает ничего хорошего. И если Слизни только питались страхом, то ЭТО его создавало, порождало, вынуждало детей бояться, калечило их и жрало их эмоции и чувства. Жирело прямо на глазах и становилось уродливее, меняя цвет с темно-синего на ярко-малиновый.

Порохов сглотнул. Оперся спиной о шершавый ствол дерева, раздумывая, хватит ли у него сил уничтожить это отродье. И только тогда осознал, что несколько Слизней у детей выглядят как маленькая копия большой. Не просто сгусток омерзительной слизи, а нечто с щупальцами и членистыми лапками. Они пока были крохотные, весёлого зелёного цвета, но уже сидели на плечах и тянули лапы к головам детей.

Больше Андрей не медлил и не думал. Он просто понял, что он снова в операционной, что он хирург, и он выполнит свою сто двадцать вторую операцию. Отсечёт лишнее, удалит злокачественную опухоль, и всё будет хорошо.

Хирург шагнул вперёд, хищно улыбнулся – раньше он не думал, что может так себя чувствовать – и увидел, как свет заполняет его руки. И от рук стремится дальше, прицельно – по большой твари.

Рассказчик замер, поднял голову, посмотрев в сторону Андрея, и Порохов ощутил его ответный удар. Тёмное щупальце дотянулось до рук, оплело пальцы, перекрывая доступ свету, ударив болью по нервам. Андрей стиснул зубы, не издав ни звука, продолжил бить того. Он копил силы весь день, он понимал, что борьба не будет простой, он осознавал, как тяжело ему придётся, и потому сейчас не готов был уступить.

И не хотел уступать.

И не мог.

Если он дрогнет – его убьют.

Осознание пришло так чётко, что Порохов резко дёрнул рукой, освобождаясь от хватки щупальца. Ударил ещё раз. Больно, сильно, очень жёстко и услышал – не ушами, разумом – визг уничтожаемой твари. Увидел, что лучи света разрезают её на несколько частей, рвут на куски, сбивая с человека.

Слизней и мелких таких же уродцев уже не было вокруг, их просто смело силой удара, разметало в стороны. А Порохов продолжал бить тварь, словно скальпелем отсекая от той щупальца и лапы, которые тут же таяли, исчезали в темноте, растворяясь, словно их и не было.

Он победил.

Понял не сразу – привычно накатили темнота и слабость, но, когда он снова смог видеть и слышать, то на поляне уже никто не сидел. Охранник ничком лежал у бревна, дети окружили его и Мишу, который пытался хоть как-то спасти человека, а Порохов видел: спасать некого. Охранник был мёртв.

Андрей, медленно съехавший по стволу дерева на влажную землю, смотрел на суету вокруг человека, чья ручная тварь питалась детским страхом. И не чувствовал себя убийцей.

– Прекрасная работа.

Голос откуда-то сверху и справа, спокойный, приятный, заставил Андрея подскочить на месте и оглядеться. Из ниоткуда пришёл страх – страх наказания. Даже если он прав – он убил человека.

– Не стоит волноваться. Я не из полиции.

Зрение, которое при взгляде на костёр стало снова обычным, вывернулось, и в темноте, среди стволов, Андрей увидел фигуру мужчины. Тот был сам весь в чёрном, и только белеющее лицо с тёмными очками позволило Порохову различить его. Зачем ночью тёмные очки? Как он в них вообще что-то видит?

– Кто вы?

– Я пришёл за тобой, Зрячий. Мы позже поговорим, потому что в ближайший час ты будешь занят. За тобой уже убежали – ты же врач.

Порохов, постепенно приводя дыхание в порядок, медленно спросил:

– Что это было? Что со мной происходит?

– Я отвечу кратко. Ты обладаешь способностью видеть Сущности. Сущности – это паразиты, которые всегда живут рядом с людьми. Иногда они становятся симбионтами, и одного из таких ты только что уничтожил. Мы называем их Упырями. Твоя сила довольно велика, удивительно, что она проснулась в тебе так поздно… Но теперь ты – Зрячий. Подобных тебе не очень много, примерно одна десятитысячная процента от всего населения планеты. Поэтому у нас масса работы.

Андрей нервно потёр переносицу:

– Но я…

– Потом. Тебя ищут. Иди обратно. Скажи, что был на пляже… Тебя ждёт осмотр тела, возможно, беседа с полицией – ничего страшного, – и после встретимся.

Андрей оглянулся на костёр – там все ещё пытались привести охранника в чувство, и снова посмотрел на человека в чёрном. Точнее на то место, где он стоял.

Выдохнул, коротко и ёмко выругался и помчался в лагерь. Тихо, но быстро.

Ночной разговор поставил всё с ног на голову. Впрочем, на самом деле наоборот – вернул самого Андрея на твёрдую поверхность. С полицией говорить ему не пришлось – почти сразу же его отправили следить за детьми, примчалась скорая помощь, потом закрутилось, и ближе к двум часам ночи чёрный человек снова нашёл Порохова и рассказал, что происходит.

Да, Андрей был особенным – он мог видеть, как страхами людей питались неведомые твари. Он был ещё более особенным, потому что мог не только видеть, но и уничтожать Сущности. Его способности – врождённые, но у каждого они проявляются по-разному.

Порохов выслушал, сухо кивнул и ушёл спать.

Утром, поднимаясь по будильнику, машинально умываясь и бреясь, Андрей не сразу вспомнил о том, что произошло накануне. Счёл сном.

И лишь притихшие вожатые, напряжённая, сжимающая в тонкую линию губы Настя, отсутствующий Миша – дали понять, что не приснилось. Было на самом деле.

Вчера он убил человека.

Эпилог в комментариях.

То ли эта хмарь после яркого солнышка. То ли то, что с Диной вчера поссорились, и она, вопреки обыкновению, не позвонила с утра с примирительным: «Да ну тебя. Заедешь за мной вечером?». То ли недавний разговор с Лямцевым – главврач вызвал его к себе и некоторое время проникновенно рассказывал, как ему не хватает толкового хирурга, и что он готов даже помочь молодому специалисту, но вот очень надо – очень! – чтобы Андрей подтянул его племянника по анатомии. И Андрею не жалко было позаниматься с парнем, только племянник главного был скользким, словно болотная лягушка, и ни в грош не ставил слова Андрея. Порохов говорил про брыжейку, про удаление аппендикса, сыпал латинскими названиями костей в пояснично-крестцовом отделе, а племянник улыбался, словно принимал экзамен. А потом, когда Андрей спрашивал: «Понял?», пожимал плечами, мол, зачем это надо? Дядя поможет.

Андрею становилось тошно, он заканчивал занятие; и всё собирался Лямцеву сказать, что зря он родственника впихнул в медицинский, трижды зря продвинул на лечфак, да духу не хватало.

На стекло упали первые тяжёлые капли, и Андрей очнулся от размышлений. Выехал на широкую дорогу, приткнулся в крайний правый ряд пробки и поджал губы.

Нет смысла искать причины.

На сегодня у него мужчина. Сорок восемь лет, индекс массы тела – сорок пять, ожирение третьей степени. И ведь никаких гормональных нарушений: просто сидячий образ жизни, много вкусной еды, выпивка, стрессы… Назначено грыжесечение. Сама операция не сложная, Андрей делал её уже с десяток раз, но каждый такой пациент – это риск. У этого риски вроде были минимальны: Порохов лично проверил его анализы, удивился, разглядывая практически идеальную кардиограмму, и волноваться, получается, было не о чем.

Но на душе по-прежнему было неспокойно.

В операционной оказалось ожидаемо стерильно и удивительно тихо. Андрей постоял на пороге, рассматривая столы, выключенную сейчас операционную лампу, мазнул взглядом аккуратную стойку с лапароскопом и вздохнул. Не сегодня.

Гнетущее чувство не желало его покидать, как бы ему того не хотелось. Молодой хирург услышал позади шаги и посторонился, пропуская каталку с пациентом. Затем вокруг засуетились, забегали ассистенты и медсестры, протиснулся между Пороховым и стройной Лидой анестезиолог, кивнул приветственно всем и густым басом поделился новостями:

– Зам сегодня обещался проставиться.

– В честь чего? – отозвалась Лида, подключая к пациенту датчики.

– Да у него дочка родила.

– О, это дело. Кого?

– Неведому зверушку, – буркнул Андрей и кивнул анестезиологу: – Начинаем.

Окружающие звуки слились в привычный фон. Несколько минут Порохов настраивался на операцию, осматривал инструменты. Он знал, что это сделали до него, но привычка проверить всё самому, выпестованная его учителем, не позволяла довериться кому-то.

– Готов.

Андрей повернулся к пациенту и повторил:

– Начинаем.

Главное сейчас — это успокоиться. Чтобы не тряслись руки, и не было этой паники, что захлёстывает почти с головой.

Вдох, выдох. Задержать дыхание. Снова вдох и выдох.

Андрей почувствовал, как нервозность отступает под натиском привычных действий, и позволил себе улыбку под маской. Всё равно никто не увидит.

– Скальпель.

Надрез он сделал твёрдой и уверенной рукой.

– Что там?

– Да всё нормально.

– Так кого родила-то?

– Девку, говорят. Крупная.

– Зажим.

– Зажим.

– Ух, отъелся! Стол там ещё не прогнулся?

– Где я?!

Вопль был настолько неожиданным, что Андрей вздрогнул. Он перевёл взгляд на пациента и понял, что тот, вопреки наркозу, не обращая внимания на маску на лице и на ошарашенного анестезиолога, проснулся. Проснулся и теперь смотрел на врачей вокруг таким взглядом, словно его разделывали на органы.

– Что происходит!?

– Где наркоз?

– Тише, не нервничайте. Вы на плановой операции, помните?

Лида умела успокаивать даже особо буйных.

– Операции?

Андрей сглотнул. Он не двигался – так и замер, когда пациент пришёл в себя. Ощущение небывалого провала накатило, затопило, закружило, и Порохов моргнул.

И чуть сам не закричал от неожиданности: когда он снова глянул на пациента, то понял, что его покрывают странные склизкие сгустки размером с футбольный мяч. Один такой отшатнулся от его руки, как только Андрей шевельнул пальцами.

– Не хочу! Уберите от меня всё! Я не буду! – ужас пациента хирург теперь тоже видел. Темные, зеленовато-черные жгуты вытекали из висков огромного мужчины, и к ним стремились странные мерзкие «футбольные шары», впитывая их в себя.

– Что это? – Андрей понял, что если он не спросит, то сейчас сойдёт с ума. Или уже сошёл?

Его не услышали.

– Что это? – повторил он чуть громче, и Андрею показалось, что за ним, за его спиной это же повторил и кто-то другой. Хирург замер, всё окружающее его пространство сомкнулось в одну точку – яркую, окружённую беспросветной тьмой, и в следующее мгновение взорвалось, ослепляя Андрея. Он медленно отнял руки от пациента, не видя вокруг себя ничего, поглощённый сиянием. Он слышал голоса, словно сквозь вату: они не цеплялись за сознание, скользя поверхностно, очень аккуратно. Голоса, ситуация, пациент, его страх и эти липкие склизкие сгустки остались где-то далеко. Тут с Андреем было нечто иное: тишина, которая затекала в его разум, обволакивала и вместе со светом отрезала от всей его жизни.

Андрей чувствовал – его сердце не бьётся. С того момента, как его ослепило, не было ни одного удара. Он не сделал ни одного вздоха, но – странно – его это не тяготило. Время, казалось, растянулось до бесконечности.

И сжалось.

Свет, который окружал Андрея, рванулся в него, и от его рук – вовне. Он распался на лучи, и липкие омерзительные комки испарились. Но свету этого оказалось мало: он потёк дальше, он скользил вперёд, и Андрей видел, что вокруг склизких комков становится больше. Они оказывались на других людях, на пациентах. Они пили их, паразитировали, сживались с ними.

И свет уничтожал их.

Хирургически точно – только эту непонятную гадость, только то, что напугало самого Андрея одним своим наличием.

Удар сердца оглушил Андрея.

Он пошатнулся, машинально схватившись за край стола левой рукой, соскользнул, попытался удержаться, но не смог, и рухнул на пол, чудом не запутавшись в проводах и трубках капельниц.

Первое, что услышал Андрей, вынырнув из темноты беспамятства, был голос главного врача. Слова хирург разобрать не мог – Лямцев говорил тихо, но Порохов понял, что говорят о нём.

Андрей открыл глаза, поморщился, когда понял, что лежит на диване в ординаторской, освобождённый от перчаток и маски. Рядом на стуле стоял стакан с водой. Неподалёку от него, за столом, сидела невропатолог, а ещё чуть дальше – любимая «наседка» всего отделения, старшая медсестра Наиночка. Или Мама Ина. А главврача Андрей не увидел.

Мужчина сел и удивлённо огляделся: он уже понял, что, скорее всего, потерял сознание (но от чего? Что его так оглушило?) в операционной, но чувствовал он себя на удивление хорошо. Слабости не было, и Андрей легко поднялся с постели.

И тут же сел обратно.

На Маме Ине он увидел те же самые склизкие, гадкие зелёно-серые сгустки, которые тонкими хоботками впились в её шею и руки. Но сама медсестра не замечала их, продолжая спокойно размешивать в чашке с чаем сахар и смотреть в небольшой монитор компьютера, где крутилось какое-то видео.

Андрей моргнул. Потом ещё раз, пока не понял, что склизкие сгустки никуда не собираются пропадать. Перевёл взгляд на невропатолога (как же её? Света? Валя?) и увидел такую же штуку на её плече.

Стало страшно: так и сходят с ума. Андрей снова встал, аккуратно подошёл ближе, рассматривая неизвестное существо, или, скорее сущность, и прищурился. Света (или Валя?) подняла голову:

– Все нормально?

– Да… А пациент как?

– Это который?

– С грыжей. Тот, которого я должен был…

– Этот нормально. Лежит в палате.

– Хорошо, – он кивнул и стремительно вышел из ординаторской, стараясь не смотреть по сторонам, потому что он видел, как на всех… буквально, на всех вокруг сидели эти склизкие сгустки. На ком-то совсем мало, по одному, на ком-то так много, что живого места видно не было. И люди шли, стояли, лежали, словом, вели себя как обычно, не замечая тварей, что присасывались к ним.

– Я схожу с ума, – пробормотал Андрей, врываясь в раздевалку и поспешно скидывая халат.

Или он уже сошёл с ума, и это галлюцинация?

Если с пациентом все в порядке, то, значит, операцию закончили без него. Видимо, Витя подхватил, дежурный хирург.

– Андрюха, а я обыскался! Слушай, я билеты достал…

– Не сейчас, Глеб, – Порохов накинул пиджак, переобулся и, повернувшись, хлопнул друга по плечу, предусмотрительно там, где не сидело никого: – Я тороплюсь.

К психиатру? Только не в больнице, тут слухи быстро расходятся. Есть пара знакомых в частных клиниках, они проверят и поймут.

Но сначала – домой.

Андрей выскочил из больницы, сбежал по ступенькам и спустя минуту завёл двигатель автомобиля. Замер, закрывая глаза и успокаиваясь. Потом открыл, всплыло в мозгу никогда ранее не нужное «…предметы раздваиваются…», и Андрей увидел сторожа, увидел сгустки на нём – три, и все в области сердца – а потом надавил на один глаз пальцами.

Отпустил.

Окружающее пространство поплыло, раздвоилось на короткое мгновение, выявляя ложное и истинное.

Сгустки тоже раздвоились.

В холодильнике стояла початая бутылка хорошего рома, там же нашёлся лёд.

Андрей налил себе половину широкого стакана, кинул несколько кубиков замёрзшей воды и сел в кресло. Подумав, закинул ноги на журнальный столик и закрыл глаза.

В квартире было пусто и тихо. За стеной, у соседей, ворчал телевизор, наверху бегала из угла в угол собака, за окном шумели дети на игровой площадке, и это не давало Порохову соскользнуть в панику окончательно.

Андрей попытался припомнить, что и как произошло. А, главное, почему? Что с ним творится? Если сгустки слизи с хоботками не галлюцинация – то что? Если галлюцинация, то очень сильная… И почему такая странная?

Всё началось во время операции, когда пациент очнулся и впал в панику. С другой стороны, его панику Порохов даже понимал: мало кто останется спокойным, лёжа с разрезанным животом. Ещё и после наркоза – Андрею доводилось лежать на операционном столе самому, и он отчётливо помнил, что ему под наркозом снился сон, что его сломанная нога – всего лишь сон. И он рассказывал отцу с утра о том, что «приснится же такое, ногу сломал!», а потом очнулся в больнице.

Впрочем, с того момента Андрей иногда задавался вопросом – а что было на самом деле реальностью? Может быть, он всё ещё спит?

Солнце заглянуло в окно сквозь полупрозрачные шторы, легло на ковёр косыми линиями, и Андрей посмотрел на экран мобильника. С момента неудачной операции прошло два часа. Полчаса дороги… значит, он был в отключке чуть больше часа. Как-то долго для простого обморока на нервной почве. Почему он тогда лежал в ординаторской, а не в реанимации? Почему его не осматривали? Выходит, что прошло меньше времени, чем он думал... Или как?

Палец скользнул по стеклу, набирая код, а потом Андрей приложил телефон к уху, слушая длинные гудки.

– Я слушаю.

– Марина? Привет, это Порохов.

– Да, я узнала. Как ты? – голос в трубке потеплел, перетекая от официального к неформальному.

– Ну, нормально. Только можно я к тебе загляну на днях?

– У меня ремонт дома, я…

– Я к тебе по твоей специальности.

Повисла пауза, потом Марина очень спокойно спросила:

– Что случилось?

– Да так… Хлопнулся в обморок посреди операции. Хочу на всякий случай пройти по врачам.

– И начать с психиатра?

– Там пациент очнулся от наркоза на грыжевой операции. Так что у меня стресс.

– Ладно, давай тогда завтра подъезжай…Часикам к одиннадцати. Будешь?

– Да.

Андрей нажал красную кнопку отбоя звонка.

Посмотрел в адресную книгу, взглядом зацепился за почти безликое «Мать». Замер даже, раздумывая.

С мамой они не общались. Андрей не смог простить ей уход из семьи едва ему исполнилось десять лет. Тогда мама просто за ужином сообщила, что она уезжает. «Мальчики, вы у меня взрослые, справитесь», – сказала она ошарашенному отцу и пока ещё не осознавшему всю тяжесть этих слов Андрею. Она действительно подхватила небольшую сумочку – вещей не взяла ни одной – и скользнула за дверь. Будто в магазин.

Дальше Андрея воспитывал отец. И воспитал хорошо, добротно, не наказывая зря, но и не спуская провинностей. Порохов-старший год назад погиб в автокатастрофе – вылетел на скользкой дороге под автобус на встречку… И Андрей остался один.

Строчка «Мать» словно дразнила, но Порохов понятия не имел, рабочий ли этот номер, найденный когда-то в записной книжке отца… А ещё, что он скажет? «Привет, я твой сын, и я схожу с ума?»

Андрей ещё поколебался и выключил телефон.

Закрыл глаза.

Лёд медленно таял в нетронутом роме.

К ночи Андрей был пьян – не спиртным, а странным тягучим и очень неприятным чувством того, что он что-то упустил. Забыл, и теперь не может вспомнить. Он лениво приготовил себе ужин, потыкал вилкой в разварившиеся пельмени, потом притянул к себе ноутбук, заходя в интернет и с облегчением видя, что на фотографиях у людей нет склизких тварей.

И полез изучать вопросы галлюцинаций, обмороков и видений.

Пару раз он пытался описать поисковым системам свои ощущения, но от «вижу на людях серые сгустки» поисковики ударялись в панику и предлагали всё, что угодно, кроме того, что нужно. Поначалу Андрей внимательно изучал форумы и страницы, в надежде найти хоть что-то подобное увиденному, он вгрызался в обрывки информации и… понимал, что ищет не там.

Следом пошли запросы по психиатрии, и в этот момент Андрей осознал, что не может понять, что же было ровно в те несколько секунд перед темнотой беспамятства? Вероятно, там что-то происходило, но что?

И это, не считая напрочь выпавшего из памяти часа.

Порохов вставал и снова садился, он ходил из угла в угол, пробовал закрывать глаза и вспоминать, поминутно, посекундно ту операцию, но последнее, что он отчётливо видел – это перекошенное от страха лицо пациента. И склизкая мерзость на его виске.

Андрей прошёл на кухню, нашёл в аптечке снотворное, изучил инструкцию – на всякий случай – и выпил две таблетки.

Поставил механический будильник и лёг в постель, почти сразу забываясь тревожным сном.

– Скотина!

Дина оказалась слишком шумной и слишком неожиданной. Андрей открыл глаза и успел увидеть, как меняется лицо девушки со злого на озадаченное.

– Ты чего телефон отключил? Я не могла дозвониться, волнуюсь… – Дина остановилась около журнального столика с бутылкой рома и стаканом, в котором давно растаял лёд.

Утро не принесло облегчения.

До звона будильника оставалось несколько минут, и Порохов протянул руку, освобождая пружину. Потом тяжело сел, стараясь не смотреть на девушку. Потому что на ней, присосавшись к основанию шеи, тоже сидело то самое существо, которое он теперь видел на всех.

– Я плохо себя почувствовал во время операции. Ушёл и лёг спать… – Андрей встал, нашёл трубку мобильного, отключил авиарежим и посмотрел на девушку. Улыбнулся.

– Иди сюда.

– Я же волнуюсь! – Дина постояла, а потом шагнула к нему, обнимая, прижимаясь, и Порохов, скрыв гримасу омерзения, попробовал спихнуть серо-зелёный сгусток с девушки. Тот отлепился с влажным чавканьем, сваливаясь на пол и там растворяясь.

Андрей подхватил Дину на руки и, не слушая вопросов, возражений, не обращая внимания на её попытки вырваться, понёс в душ.

– Ну, погоди, ты… – Дина сдалась у самой двери и уже не хотела покидать уютных объятий. – Но обморок – это серьёзно! Надо сходить к врачу.

– Я записался.

– Врёшь!

Он прикусил мочку её уха и скользнул руками по плечам, освобождая Дину от одежды. Усадил на край ванной, потянулся, открывая воду. Горячая струя ударилась о белую эмаль, рассыпалась брызгами и напомнила Андрею о чём-то, что было вчера. Мелькнуло короткое мгновенное видение – всё белое, светящееся – мелькнуло и исчезло. Он встряхнул головой и попытался не думать ни о чём.

– Не вру. На одиннадцать назначено.

– Какого года?

Андрей поймал её губы, прекращая расспросы, и в следующие полчаса был абсолютно счастлив.

Потом они пили кофе на кухне, и Дина не сводила озабоченного взгляда с Андрея, но молчала, не спрашивая ни о чём. Без четверти одиннадцать он подскочил, сдёрнул с вешалки рубашку, на ходу застёгиваясь, кивнул девушке:

– После врача позвоню.

– Я поеду с тобой.

– Слушай, я не маленький, давай не будем?

Дина поджала губы и встала. Подошла к раковине, методично собрала грязную посуду и включила воду.

Самым главным было не смотреть по сторонам. Не оглядываться, не замечать всюду этих тварей. На всех людях. Если они не исчезли даже с утра, если они до сих пор ему видны – может быть, они на самом деле есть?

Нет. Нельзя даже допускать такую мысль, потому что это первый шаг в самое настоящее сумасшествие.

Стоило ли садиться за руль в таком состоянии, Андрей не знал. Перед тем, как завести двигатель, он некоторое время ходил вокруг машины, проверял, всё ли в порядке с координацией движений и восприятием. А потом рискнул и пока не чувствовал проблем с управлением «средством повышенной опасности».

Андрей свернул на широкий проспект и поймал зелёную волну. Несясь в крайнем левом ряду по просторной дороге, он задался простой мыслью, которая почему-то до сих пор не пришла к нему в голову: «Если я вижу ЭТО на других, то почему не вижу на себе?».

Машина вильнула, когда Порохов осознал, что он не смотрел, и стало страшно даже попытаться глянуть в зеркало. Он оглядел руки, грудь, живот. Коснулся ладонью шеи, потом все-таки, повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть своё отражение, и прищурился.

На нём не было никого и ничего лишнего. Разумеется, это ничего не значило, но можно было добавить это к ранним наблюдениям.

Говорить или нет о сгустках Марине?

Андрей потёр переносицу, включил поворотник и перестроился в правый ряд. Решать не хотелось, но было надо. Порохов приветливо кивнул охраннику на стоянке – они были знакомы – и заехал на территорию больницы. С каждым шагом миг, когда придётся принимать решение, был всё ближе. И Андрей попросту опасался того, что его карьере конец. Даже если Марина найдёт лекарство от этих галлюцинаций, вовсе не факт, что его допустят к хирургии.

Пожалуй, сначала стоит в принципе проверить своё состояние. По всем тестам, по всем вариантам, но не говорить о том, что он видит. В конце концов, если с ним что-нибудь не так, то тест обязательно это выявит.

А если с ним всё нормально, и эта дрянь – его новая реальность?

Андрей покрутил в пальцах ключи от машины, нажал на брелок, и, дождавшись утвердительного писка сигнализации, открыл двери больницы.

Если эта дрянь реальна, то об этом он подумает потом.

В кабинете было светло и уютно. Кушетка, кресло для посетителей, несколько тумбочек, книжный шкаф и стол с моноблоком, на котором Андрей рассмотрел модный логотип – настраивали на серьёзный лад. Несколько картин на стене – выдержанных в одном стиле, подобранных со вкусом и имеющих на себе подпись современных художников, – показывали, что здесь получали помощь те, кто уже давно забыл, что такое ездить на метро. Дизайнерский ремонт, хороший ковролин на полу, утончённые бра и светильники – в клинике не скупились на впечатления, и Марина, полненькая улыбчивая блондинка, сидящая в кресле за столом, словно завершала картину идеального кабинета психиатра. Врача, который поможет, и к которому не стыдно обратиться.

Андрей зашёл после короткого стука и тепло улыбнулся женщине:

– Извини, задержался.

– Ничего, – Марина бойко записывала что-то в объёмную тетрадь, – я как раз успела набросать план новой главы.

– Над чем трудишься? – Порохов занял кресло и теперь быстро пролистывал сообщения на телефоне, пришедшие за последние сутки. Иногда полезно остаться без связи – сразу становится ясно, кому ты действительно нужен. Он удалил спам из почты и отложил мобильник. Марина закрыла тетрадь, потянулась и встала, чтобы сделать чай. На ней Андрей увидел комочек этой странной живой слизи, но мелкий, не больше фундука. Захотелось снять, но Порохов сдержался.

– Книгу пишу о биполярных расстройствах.

– Для своих?

– Научно-популярную, скорее. Заказ пришёл от одного издательства. На них недавно в суд подали за книжонку от какого-то доморощенного «психолога»… «Что такое «МДП» и как с ним бороться» – как-то так называлась. Так человек прочитал и вышел в окошко. Родственники пошли в суд, а издательство вышло на меня и заказало нормальную книгу на эту тему. Уж не знаю, что они этим доказать хотят…

Андрей хмыкнул:

– Странные люди. Им бы адвоката хорошего нанять и молиться, чтобы экспертиза не нашла нарушений.

– Не поможет. Я читала этот бред. Там любой интерн камня на камне не оставит от информации, не то, что экспертная комиссия.

Перед Андреем возникла чашка с горячим зелёным чаем, он вдохнул аромат и прикрыл глаза.

– Ну, сами виноваты. Сколько сейчас этих книг… «Как стать крутым мачо», «Как воспитать сына-подростка»… В общем, макулатура.

– Согласна, – Марина села на своё место, развернула шоколадную конфету, но есть не стала. Внимательно посмотрела на Андрея:

– Рассказывай.

– Не знаю, что сказать. Мне нужно удостовериться, что я в порядке.

– Ты знаешь, что нет здоровых…

– … Есть необследованные. Знаю, – Порохов спрятал телефон в карман и оперся локтями о стол, положив подбородок на переплетённые пальцы. – Я готов сдаться на любое обследование. Лучше всего, если это будет полноценная экспертиза.

– Анализы…

– Вся моя бренная тушка в твоём распоряжении. Но я хочу знать, что я действительно психически здоров.

Марина развернула вторую конфету, положила к первой и очень серьёзно кивнула:

– Хорошо. Тогда предлагаю, начать с самого простого. А потом соберём комиссию.

Самым простым, как ни странно, оказались тесты. Андрей отвечал честно, расковано, быстро, без проблем. Марина что-то отмечала в своей тетради и кивала. Потом посмотрела на Андрея:

– Ну, по Роршаху у тебя все в норме. По Люшеру стресс есть, и довольно сильный. Вот рекомендации – сдашь все анализы и тогда приезжай снова.

Андрей взял бумажки, пробежался взглядом: кровь, моча, кардиограмма, энцефалограмма, магнитно-резонансная томография… Муторно, дорого, но он не хотел жалеть денег на то, чтобы понять, почему он видит этих тварей. Потом предстояла встреча с экспертной комиссией, снова тесты, вопросы, беседа… Но именно этого Порохов и хотел. Он был готов отвечать на все вопросы почти честно, зная, что эти люди раскопают в нем самом даже то, что он хочет скрыть. Либо он болен…

Второй вариант Андрей не обдумывал. Что он будет делать, если эти твари окажутся реальными – он не знал.

Тепло попрощавшись с Мариной, Андрей вышел из клиники, сел в автомобиль, и, подумав, достал телефон. Набрал номер Виктора, дежурного хирурга. Пока ждал ответа, достал из бардачка упаковку влажных салфеток, протёр руки и, как только услышал заспанный голос в трубке, сказал:

– Спасибо, Витя.

– За что?

– За того, с грыжей. Что подхватил операцию.

Удивление в паузе Андрей почувствовал интуитивно. Почувствовал и замер, предчувствуя, что сейчас услышит то, что ему не понравится.

– У меня грыжи вчера не было. Андрей, ты, что ли? Шутишь, не дамся! Чай, не первое апреля!

– Не было? – Верить в это отчаянно не хотелось.

– Не было. Слушай, кончай мне мозги дурить, – Виктор зевнул. – Я знаю, что у тебя были вчера проблемы с этим проснувшимся, но не настолько же, чтобы ты меня теперь к нему приплетал.

– Извини, – не стал спорить Порохов, нажимая кнопку отбоя. Невидящим взглядом посмотрел на ворота клиники перед собой. Завёл двигатель.

Пожалуй, если даже Виктор его и разыгрывает, то запись о подмене должна была остаться в больнице. Стоит это проверить.

Никакой мотивации начать, продолжить и закончить книгу, никакие трекеры и сторонние пинки, никакие читатели (ладно, ок, читатели как раз могут мотивировать того, кому важно чужое мнение) - ничего из этого не переспорит мотивацию: хочу рассказать эту историю.

Чтобы что? А вот тут уже варианты: просто её поведать миру, поучаствовать в конкурсе, издать, продать и т.п.

Если тебе нужны пинки, то тебе не нужно садиться за текст.

И это очень понятный ответ, прямо таки лежащий на поверхности, однако, как ни странно, многие начинающие авторы его в упор не видят.
Наверное, потому что слишком проста разгадка. И не всегда приятна.

P. S. А вообще, конечно, я закончил четвёртую книгу серии и пришёл похвастаться этим фактом. :)