В последней части трилогии о Максиме Каммерере («Обитаемый остров», «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер») братья Стругацкие размышляют над одним из основных вопросов научной фантастики: что будет делать «сверхразум», столкнувшись с человеческой цивилизацией? И дают на него несколько парадоксальный ответ: ему на человеческую цивилизацию будет глубоко наплевать.
"Американские боги" — одно из самых известных произведений Геймана. Это роман о богах, привезенных в Америку людьми из разных уголков мира, почитаемых, а потом забытых, и о том, к чему не может остаться равнодушным ни один мужчина: о поисках отца, родины, возлюбленной, о символической и реальной смерти.
_____________________
Именно по этой книге, не так давно, вышел невероятно завораживающий одноименный сериал.
Мое первое воспоминание: снег… Ворота, тощая белая лошадь. Мы с бабушками бредем за телегой, а лошадь большая, только почему–то грязная. А еще оглобли – длинные, волокутся по снегу. В телеге что–то темное. Бабушки говорят: гроб. Это слово я знаю, но все равно удивляюсь, ведь гроб должен быть стеклянный. Тогда бы все увидели, что мама спит, но скоро проснется. Я это знаю, только не могу рассказать…
Легкая, веселая и очень Филатовская вариация на тему сказки Шарля Перро, где Золушка уже не кроткий ангел, а злобная фурия, всеми силами рвущаяся к власти...
М. Державин и А. Ширвиндт играют в этом спектакле двух актеров – трагика и комика. Репетиции, гастроли… Жизнь театральная переплетается с жизнью реальной.
Именуя друг друга Аркадием и Геннадием (Счастливцев — Несчастливцев), артисты, не скрывая, играют сами себя. Все ложится идеально: и амплуа (комик–трагик), и веселая репутация любимцев публики. И даже манера общения друг с другом, нажитая в эстрадных дуэтах, где Ширвиндт — скептически усталый умник, а Державин — милый простак. Пьеса писалась именно на них человеком, которого связывает с артистами личная дружба. Ширвиндт с Державиным играли Гоголя и Грибоедова, Шекспира, Чехова, Мольера. А в конце 90–х вышли на сцену самими собой, взяли поверх смешной чепухи отчетливую пронзительную ноту. Артисты–шестидесятники вдруг запросили покоя и чего–то еще неуловимого, исполненного в интонациях старого исповедального театра. Того театра, где, казалось, все было чисто. Не на продажу.
Из всех читателей, которых я знаю, по–моему, есть только один или два человека, которые поняли.
Борис Стругацкий о повести «Улитка на склоне»
Надеюсь, мы найдем этих двоих...
Пишет Сальников как, пожалуй, никто другой сегодня, а именно — свежо, как первый день творения. На каждом шагу он выбивает у читателя почву из-под ног, расшатывает натренированный многолетним чтением “нормальных” книг вестибулярный аппарат. Все случайные знаки, встреченные гриппующими Петровыми в их болезненном полубреду, собираются в стройную конструкцию без единой лишней детали. Из всех щелей начинает сочиться такая развеселая хтонь и инфернальная жуть, что Мамлеев с Горчевым дружно пускаются в пляс, а Гоголь с Булгаковым аплодируют. Поразительный, единственный в своем роде язык, заземленный и осязаемый материальный мир и по-настоящему волшебная мерцающая неоднозначность (то ли все происходящее в романе — гриппозные галлюцинации трех Петровых, то ли и правда обнажилась на мгновение колдовская изнанка мира) — как ни посмотри, выдающийся текст и настоящий читательский праздник.
Галина Юзефович
