Я нашел ее копию и перевел полностью. Статья написана через год после дефолта в августе 1998 года. На Западе в тот момент доминировал нарратив о том, что «шоковая терапия» и рыночные реформы в России потерпели полный крах, породив олигархию, бедность и гиперинфляцию.
Крах России
Foreign Affairs, сентябрь / октябрь 1999 года
Большинство людей полагает, что экономические проблемы России вызваны шоком от быстрых и радикальных реформ. В действительности российская экономика едва ли вообще либерализована, а ее трудности обусловлены не избыточным радикализмом, а напротив — чрезмерной медлительностью и половинчатостью преобразований. Россия страдает не от слишком свободного рынка, а от коррупции, паразитирующей на громоздком чиновничьем аппарате. Тем не менее прогноз на ближайшие месяцы выглядит многообещающим. Крах рубля в 1998 году стал для частного сектора целительным отрезвляющим сигналом, а укрепление политического центра внушает оптимизм относительно восстановления экономики и социальных преобразований.
Победитель получает всё
После финансового коллапса в августе 1998 года положение российской экономики остается шатким. Валовой внутренний продукт в прошлом году сократился на 4,6% и в 1999 году может просесть еще на один процентный пункт. За исключением 1997 года, ВВП снижался каждый год на протяжении последнего десятилетия, а накопленный спад с 1991 года достиг 40%. Инфляция в 1998 году подскочила до 84% и сохраняется на высоком уровне.
И все же, возможно, Россия наконец прошла низшую точку спада. Промышленное производство в этом году, вероятно, заметно вырастет, причем лидерами роста выступают не сырьевые секторы, а машиностроение, лесная промышленность, текстильное производство, пищевая индустрия и выпуск стройматериалов, что указывает на качественные сдвиги. Западным политикам следует побороть соблазн просто в очередной раз залить Россию деньгами и вместо этого переосмыслить, какую помощь Запад действительно может и должен предоставить.
Многие утверждают, что беды России стали следствием слишком быстрой и радикальной «шоковой терапии». Однако любые объективные показатели свидетельствуют: российская экономика либерализована слабо, а финансовый крах наглядно обнажил тот факт, что корень российских проблем — в затянутых и частичных реформах. Узкая группа предпринимателей быстро обогатилась и затем коррумпировала значительную часть российских политиков и чиновников. Все они объединились, чтобы заблокировать либеральные экономические реформы, способные стимулировать рост и улучшить жизнь основной массы населения, поскольку преобразования угрожали их доминированию.
Россия страдает не от избытка рыночной свободы, а от коррупции, которая пышно цветет на почве избыточного регулирования, созданного раздутым и вездесущим государством. Трагедия страны в том, что реформаторам так и не хватило рычагов власти, чтобы сломить эти корыстные интересы. Джоэл Хеллман из Европейского банка реконструкции и развития охарактеризовал проблему частичных реформ формулой: «победитель получает всё».
Россия перестала быть загадкой; она открыта как никогда. Любой, кто в последнее время бывал на российском предприятии, понимает причины сжатия экономики. Налоговое законодательство противоречиво и изобилует лазейками, а многие сборщики налогов действуют вне правового поля. В стране существует около 200 различных сборов, большинство из которых почти не приносят дохода казне, но создают колоссальную волокиту для бизнеса. Налоговики взимают столько, сколько осмеливаются: много — с мелких фирм, не имеющих политических связей, и ничтожно мало — с крупных влиятельных корпораций. Хотя фундаментальная налоговая реформа назрела много лет назад, ее блокируют влиятельные магнаты, которые сейчас платят символические налоги или не платят их вовсе.
Крупный бизнес также извлекает выгоду из обременительного регулирования и беспощадных надзорных инспекций, которые отсекают конкуренцию, не создавая преград сильным мира сего. Рядовое российское предприятие практически ежедневно подвергается проверкам со стороны какого-либо из 67 государственных ведомств, контролирующих предпринимательскую деятельность. Подлинный интерес этих структур — вымогательство взяток. В период с 1992 по 1998 год, когда правительство возглавлял Виктор Черномырдин, российский госаппарат разросся на 1,2 миллиона чиновников — это почти два процента всей рабочей силы. Их тотальное вмешательство привело к тому, что на каждые 55 жителей страны приходится лишь одно официально зарегистрированное предприятие, тогда как в Польше, Венгрии и странах Запада этот показатель составляет около одного предприятия на 10 человек. Отсутствие нормальной конкуренции влечет за собой высокие цены и дефицит качественных товаров.
Богатые становятся богаче
Российская элита начала сколачивать свои состояния еще в последние годы советской власти, преимущественно за счет трех источников: экспорта сырья, субсидированных кредитов и субсидий на импорт продовольствия.
Самым верным способом сорвать куш в период с конца 1980-х по 1993 год была скупка сырья (металлов или нефти) в России по низким фиксированным государственным ценам с последующей перепродажей за рубеж по мировым ценам. К примеру, в начале 1990 года пачка сигарет Marlboro на свободном рынке в Москве стоила 30 рублей — ровно столько же, сколько тонна сырой нефти. Эта возможность обогащения возникла благодаря половинчатой либерализации Михаила Горбачева, позволившей тысячам предприятий заниматься внешней торговлей. В 1988 году директорам государственных заводов разрешили создавать частные кооперативы для арбитража со «своими» же казенными предприятиями. Руководители государственных нефтяных предприятий за бесценок приобретали нефть у собственных компаний через частные структуры, выбивали экспортные лицензии и квоты у коррумпированных чиновников и сбывали сырье за границей по рыночной стоимости.
В первые месяцы 1992 года команда реформаторов под руководством вице-премьера Егора Гайдара попыталась положить конец этому неприкрытому грабежу, отпустив цены на сырье и либерализовав экспорт. Государственное энергетическое лобби во главе с Черномырдиным при поддержке коммунистов оказало ожесточенное сопротивление. Лицемерно заявлялось, будто столкновение с мировыми ценами неминуемо разрушит отечественную промышленность. В итоге бизнес-элита и ее политические союзники взяли верх. В мае 1992 года Черномырдин сменил либерального министра энергетики из команды Гайдара, а вскоре сместил и самого Гайдара.
В 1992 году российская внутренняя цена на нефть по-прежнему составляла всего один процент от мировой. Горстка директоров госпредприятий, чиновников, политиков и сырьевых трейдеров в этот пиковый год извлекла из торговли ресурсами не менее 24 миллиардов долларов, что равнялось 30% всего российского ВВП. Позднее эти сверхдоходы начали сжиматься. Реформаторам в конце концов удалось дерегулировать цены на сырье, но произошло это лишь после того, как директора успели выкачать из госпредприятий миллиарды долларов.
Вторым каналом обогащения деловой верхушки в начале 1990-х стали дешевые кредиты Центрального банка России. При советской системе процентные ставки были лишены экономического смысла и составляли фиксированные три процента годовых. После распада СССР реформаторы не смогли получить контроль над Центробанком: тот подчинялся старому, полудемократическому Верховному Совету. Председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов настойчиво лоббировал раздачу дешевых кредитов и добился своего.
В 1992 году, когда инфляция достигла 2500%, ЦБ продолжал выдавать кредиты под 10–25% годовых. Получить кредит Центробанка означало получить безвозмездный подарок. Главным распределителем этой щедрости стал председатель ЦБ Виктор Геращенко. Своими подарками за счет российского народа он завоевал такое расположение элит, что в сентябре 1998 года его друзья в третий раз посадили его в кресло главы регулятора.
Только за 1992 год чистая кредитная эмиссия Центрального банка составила 32% ВВП. Хотя эти состояния оказались несколько более распыленными, чем доходы от сырьевого экспорта, многие российские банкиры сказочно обогатились. Финансисты уверяли, будто кредитная подпитка стимулирует промышленное производство «по Кейнсу», однако в реальности промышленность рухнула под ударом гиперинфляции, спровоцированной мягкой монетарной политикой. Реформаторы смогли положить конец этому разбазариванию средств лишь в конце 1993 года.
Третьим механизмом легкого заработка в переходный период стали субсидии на импорт продовольствия. Зимой 1991–1992 годов угроза голода ощущалась вполне реально, поэтому у реформаторов не было возможности отменить действовавшие субсидии на еду. Импортер продовольствия оплачивал лишь один процент от реального валютного курса при закупке критически важных продуктов за рубежом, после чего продавал их внутри страны по относительно свободным ценам, присваивая всю курсовую разницу себе. Закупки оплачивались западными «гуманитарными» экспортными кредитами, которые ложились бременем на российский государственный долг.
В 1992 году суммарный объем импортных субсидий достиг 17,5% ВВП. Сверхприбыли здесь были предельно сконцентрированы: их получал узкий круг московских трейдеров, действовавших через старые государственные агропромышленные монополии. Главным действующим лицом выступал «Росхлебопродукт» — преемник сталинского Министерства заготовок, а одним из инициаторов схем являлся дореформенный куратор сельского хозяйства в статусе вице-премьера Геннадий Кулик. В сентябре 1998 года он благополучно вернулся на эту же должность, чтобы курировать очередную партию западной продовольственной помощи, которая вновь пошла через «Росхлебопродукт».
В совокупности доходы от этих трех паразитических практик в 1992 году составили ни много ни мало 79% ВВП. Львиная доля прибыли осела в карманах узкой верхушки. Все эти колоссальные частные доходы проистекали от государства — либо напрямую через субсидии, либо косвенно через искаженное регулирование. Появление олигархов стало прямым результатом затянутых и половинчатых мер. Если бы цены на сырье, экспорт и импорт были дерегулированы еще в 1992 году, а процентные ставки стали рыночными, подобные состояния просто не смогли бы возникнуть. Российские предприятия оказались бы вынуждены реструктурироваться ради выживания — точно так же, как это произошло в Польше и Эстонии. Вместо этого Россия стремительно скатилась от относительно умеренного европейского уровня расслоения доходов к латиноамериканской поляризации.
Провалились ли реформы?
Один из немногих крупных шагов, который реформаторам все же удалось осуществить, — это приватизация. Парадоксально, но именно на нее принято списывать абсолютно все беды России. Акции практически всех крупных предприятий обращаются на фондовом рынке, что делает его надежным барометром рыночной капитализации публичных компаний. На пике рынка в 1997 году совокупная стоимость всех российских предприятий составляла всего 20% ВВП; сегодня она упала до 5% ВВП, при том что сам ВВП в долларовом выражении уполовинился. Менеджмент предприятий на тот момент контролировал около пятой части их акций. Таким образом, от приватизации директора получили активы стоимостью максимум в 4% ВВП — сущие крохи по сравнению с барышами, извлеченными из зарегулированного экспорта, дешевых кредитов и импортных субсидий.
Приватизация стала козлом отпущения сразу по нескольким причинам. Во-первых, будучи единственным открытым и прозрачным механизмом перераспределения богатства, она проходила на виду у всего общества, тогда как несравнимо более масштабные теневые финансовые потоки оставались невидимыми. Во-вторых, мало кто замечал, что нефтяные генералы стали баснословно богатыми задолго до приватизации (и на деле активно сопротивлялись ей), либо понимал, что банкиры скупали предприятия на деньги, заработанные на льготных кредитах и сырьевом арбитраже. Наконец, реформаторы опрометчиво завысили общественные ожидания ради политического продавливания приватизации, что неизбежно привело к горькому разочарованию. Люди склонны переоценивать ценность громоздких заводских труб — многим ли по силам осознать, почему компания Microsoft стоит дороже, чем General Motors? Мало кто понимал, что старые советские фабрики почти ничего не стоят, поэтому у людей возникло стойкое ощущение, что их законную долю попросту украли.
Залоговые аукционы конца 1995 года стали скандалом, бросившим тень на первого вице-премьера Анатолия Чубайса и подорвавшим доверие к масштабной приватизации как таковой. Нескольким крупным банкам позволили приватизировать флагманские предприятия на аукционах, которые они сами же и организовывали. В действительности в схеме участвовало всего 15 крупных компаний, причем в ряде случаев продавались лишь небольшие пакеты акций. Тем не менее несколько ключевых дойных коров сменили хозяев — в первую очередь три нефтяных гиганта: ЮКОС, «Сибнефть» и «Сиданко».
Никакого качественного перелома эти поглощения не принесли. Новые владельцы контрольных пакетов повели себя не как рачительные собственники, а просто продолжили директорский грабеж: они сбывали продукцию по заниженным ценам собственным трейдинговым фирмам, обрекая производственные активы на деградацию. После кратковременного бума капитализация этих активов опустилась ниже тех скромных сумм, за которые они были куплены. К примеру, горно-металлургический гигант «Норильский никель» долгое время стоил меньше той суммы, которую ОНЭКСИМ-банк заплатил за него на непрозрачном аукционе 1995 года. В 1998 году новые крупные «капиталисты» вновь продемонстрировали, что капитализация собственного бизнеса их абсолютно не волнует. Многие миноритарные акционеры ответили на это масштабным сбросом бумаг, в результате чего российский фондовый индекс рухнул на 94% от пиковых значений 1997 года. После финансовой катастрофы эти бизнесмены попытались снова выбить средства из казны — к счастью, брать у государства было уже почти нечего.
Очевидно, что не приватизация породила экономические проблемы страны. Самыми яростными противниками приватизации всегда были как раз те представители элиты, которые внешне выглядели ее главными выгодоприобретателями, ведь формирование подлинного института частной собственности угрожало их привычной модели обогащения за счет государства. Беда не в том, что предприятия формально стали частными, а в том, что масштабный и произвольный чиновничий произвол жестко ущемляет права собственников. Трудно вести речь о полноценной частной собственности, когда коммунистическая оппозиция удерживает большую часть земли в руках государства.
Главная язва России — горстка дельцов, сколотивших гигантские капиталы на противоречивом регулировании и бюджетных субсидиях. Безусловно, повальная коррупция конца 1980-х предрешила крушение коммунистической диктатуры и обеспечила ее бескровный финал, поскольку партийно-хозяйственная верхушка была озабочена личным обогащением куда больше, чем защитой социализма. Однако советские директора заработали столько денег, что очень скоро попросту скупили само государство. Сегодня российский бюрократический аппарат, правительство, парламент и региональные власти глубоко поражены коррупцией.
И все же, хотя приватизация и не принесла тех блестящих результатов, на которые уповали реформаторы, определенные позитивные сдвиги произошли. Удалось заменить многих директоров советской закалки, что обычно является обязательной предпосылкой для реструктуризации. (Этого не произошло в постсоветских странах с минимальной приватизацией, таких как Беларусь или Украина.) На приватизированных российских предприятиях в период с 1992 по 1996 год сменилось 33% руководителей. Масштабные недавние исследования фиксируют реальную рыночную перестройку бизнеса, хотя в странах с более решительными реформами этот процесс шел несравнимо быстрее. В долгосрочной перспективе приватизация способна дать еще более заметные плоды. В конце концов, в России сегодня насчитывается 2,7 миллиона официально зарегистрированных частных предприятий. Когда первая волна коррумпированных воротил растратит большую часть своих капиталов, на сцену сможет выйти второй эшелон предпринимателей, заработавших свои деньги реальным созидательным трудом.
Слишком большая и слишком ядерная?
Трагическая ситуация, в которой оказалась Россия — парализованная коррупцией политика, обанкротившаяся экономика, неподъемные долги — не была фатально предопределена, хотя вероятность такого исхода всегда оставалась высокой. В исследовании Всемирного банка за 1997 год подчеркивается: чем хуже стартовые условия реформ в посткоммунистической стране, тем выше вероятность их провала. Однако грамотная политика способна преодолеть неблагоприятный стартовый багаж. Государства, решившиеся на масштабные реформы наперекор всем трудностям — такие как страны Балтии, Грузия или Кыргызстан, — добились наиболее впечатляющей отдачи. Именно поэтому правительство Гайдара так стремилось радикально реформировать экономику до того, как сопротивление консерваторов успеет самоорганизоваться.
Западные страны упустили свой главный шанс повлиять на ситуацию в начале 1992 года. Тогда Запад, и прежде всего Соединенные Штаты, обладал в России колоссальным авторитетом и влиянием. Эту силу следовало использовать для жесткого продавливания мер, необходимых для комплексной реформы: полной либерализации цен на сырье, снятия экспортных барьеров, унификации валютного курса и перехода к рыночным процентным ставкам — стандартного набора требований любой программы Международного валютного фонда (МВФ). Президент Борис Ельцин взывал к Западу о помощи, но безуспешно.
МВФ заключил формальное скромное соглашение лишь в июле 1992 года, однако к тому моменту российские реформаторы уже потерпели аппаратное поражение — отчасти именно потому, что слишком рассчитывали на западное содействие. Вместо помощи реформам западные столицы были поглощены заботой о возврате советских долгов. Вместо стабилизационного финансирования они выдавали кредиты сомнительным сырьевым экспортерам.
Осознав ошибку, Запад неоднократно пытался наверстать упущенное задним числом. Однако его финансовая подпитка — главным образом по линии МВФ — доставалась правительствам, настроенным куда менее реформаторски, и результаты вышли половинчатыми. Зенитом сотрудничества с МВФ стала весна 1995 года, когда удалось согласовать программу, сократившую дефицит бюджета до 5% ВВП и пообещавшую снижение инфляции. Чубайс руководил экономической политикой в 1995 году настолько профессионально, что урезал бюджетные субсидии на 7% ВВП. Однако уже в январе 1996 года он был отправлен в отставку, и в правительстве не осталось ни одного влиятельного реформатора.
Несмотря на это, весной 1996 года МВФ открыл трехлетнюю кредитную линию на 10 миллиардов долларов правительству, которое вообще не брало на себя реальных реформаторских обязательств. Политическая подоплека этого транша была очевидна каждому: спасти и переизбрать президента Ельцина на фоне мощной коммунистической угрозы. В итоге МВФ окончательно растерял свой авторитет как экономический институт.
И для россиян, и для зарубежных инвесторов сигнал читался однозначно: Россия слишком велика и обладает слишком внушительным ядерным арсеналом, чтобы допустить ее падение (too big and too nuclear to fail). Это спровоцировало нездоровый наплыв иностранного спекулятивного капитала. В 1997 году объем портфельных инвестиций достиг 46 миллиардов долларов (более 10% ВВП) — экономика просто не могла переварить такой объем. Последствия грянули 17 августа 1998 года, когда в стране произошел сокрушительный кризис. Правительство объявило дефолт по государственным краткосрочным облигациям (ГКО) и ввело 90-дневный мораторий на выплаты по внешним частным долгам. С тех пор рубль обесценился в четыре раза.
Крах в замедленной съемке
Поразительная деталь российского финансового краха заключается в том, что он неумолимо надвигался начиная с октября 1997 года, когда фондовый рынок рухнул на 20% за один день, и тем не менее это не привело к необходимым мерам со стороны властей. Процентные ставки неоднократно переваливали за 100% годовых при инфляции около 10%. Кризис публично обсуждали месяцами, ключевые цифры были у всех на виду. Российская исполнительная власть, МВФ и страны Запада выработали согласованный пакет разумных антикризисных мер и внесли его в Государственную Думу в июле 1998 года. Дума при поддержке большей части олигархии хладнокровно провалила эти законопроекты, столкнув страну в финансовую пропасть.
Почему деловая верхушка похоронила антикризисный пакет? Они прекрасно понимали последствия. Отчасти дело в том, что весь их предшествующий предпринимательский опыт поощрял игру ва-банк на грани фола; они привыкли проверять оппонентов на блеф. Поскольку свои капиталы они заработали на обмане государства, апелляции к национальным интересам России для них ничего не значили.
Вторая причина: российские магнаты привыкли моментально менять источники наживы. Для них любая игра была одноразовой. Если удавалось спугнуть одних западных инвесторов, они не сомневались, что на смену им придут другие. К примеру, мажоритарные владельцы нефтяных компаний «Сиданко» и «Сибнефть» заработали огромные деньги в 1997 и 1998 годах путем размывания долей миноритариев. И тем не менее British Petroleum и Elf Aquitaine все равно вели переговоры о покупке 10-процентных пакетов их акций. В этих московских кругах деловая репутация ассоциировалась не с честностью, а с умением ловко обобрать партнера.
Наконец, многие российские бизнесмены уверовали, что иностранные инвесторы — это публика, которая буквально сама напрашивается на грабеж. Приток иностранного капитала в 1997 году оказался настолько колоссальным, что олигархи решили урвать куш, пока представляется случай. Никакие законы не защитили бы эти масштабные потоки. Доля иностранцев в акционерном капитале российских компаний на пике в конце 1997 года достигала около 30% рыночной капитализации — порядка 30 миллиардов долларов, или 7% ВВП. Эти плохо защищенные активы выглядели слишком лакомой добычей.
С государственными ценными бумагами дело обстояло ничуть не лучше. В июле 1998 года как минимум 25 миллиардов из 70-миллиардного объема находившихся в обращении ГКО (около 6% ВВП) принадлежало нерезидентам. Они обеспечивали российское правительство непрерывной револьверной ликвидностью, избавляя отечественные предприятия от необходимости исправно платить налоги и одновременно позволяя им лакомиться государственными субсидиями. Корпоративные и региональные облигационные займы были еще хуже обеспечены и почти не гарантировали возврата.
Вдобавок влиятельные магнаты разогревали ставки доходности, спекулируя на раскачивании рубля. До тех пор пока курс удерживался, это была сверхприбыльная авантюра с реальной доходностью под 100% годовых. Хотя транши МВФ и Всемирного банка формально обусловливались проведением реформ, бенефициары госрегулирования раз за разом успешно блокировали либерализацию — нередко уже после того, как международные деньги поступали на счета. МВФ словно существовал исключительно для того, чтобы его водили за нос.
Однако финансовая катастрофа нанесла сокрушительный удар по позициям почти всех крупных российских финансистов. Они виртуозно изобретали новые схемы кормления от казны, но их ежегодные доходы неуклонно таяли с 1992 года. Действия магнатов становились все более безрассудными, отчаянными и ожесточенными. В июле 1997 года открытый аукцион по продаже акций телекоммуникационного холдинга «Связьинвест» вылился в яростную войну компроматов между крупнейшими группировками.
Как справедливо отмечали Андрей Шлейфер из Гарварда и Роберт Вишни из Чикагского университета, лучший способ борьбы с коррупцией — поощрение конкуренции между взяткодателями. Августовский крах стал закономерным финалом олигархической междоусобицы: магнаты пытались любой ценой удержать свои баснословные и сомнительные заработки. Но в итоге у государства попросту кончились деньги для удовлетворения их волчьих аппетитов. Кризис кардинально сократил объем средств, которые можно было выкачать из казны, а вместе с этим подкосил и политическое всесилие коррумпированных олигархов.
Спасение приватизированной России
В Москве популярен показательный анекдот: из российского экономического кризиса есть два выхода — естественный и чудесный. Естественный путь — если архангел Михаил со всеми ангелами спустятся на землю и будут работать по 12 часов в сутки ради спасения российской экономики. Чудесный путь — если россияне справятся сами. В том же ключе выдержаны гигантские рекламные щиты на улицах: «Никто не поможет России, кроме нас самих».
Россияне в массе своей осознали: эпоха легких шальных денег подошла к концу, внешний мир не станет вытягивать страну из ямы, а единственный способ преодолеть разруху — упорный труд. Прежде мало кто загадывал наперед; теперь горизонт планирования резко расширился. Другой анекдот гласит: РАО «ЕЭС России» сообщает, что свет в конце туннеля временно отключен за неуплату и нехватку топлива. Если в начале 1990-х героями анекдотов были «новые русские», то теперь ими стали новоиспеченные банкиры-банкроты. Россия заметно повзрослела и стала серьезнее.
Анекдот про архангела Михаила я уже слышал раньше — в Польше, после введения военного положения в декабре 1981 года. Мрачная атмосфера тогдашней Польши и сегодняшней России поразительно схожа. Что бы ни говорили о крахе экономического либерализма в России, большинство граждан прекрасно понимает: единственной жизнеспособной альтернативой остается относительно нормальная рыночная экономика. С этим согласны даже коммунистические лидеры. Однако, как и в Польше образца 1981 года, такой исход сегодня кажется политически невозможным.
И все же польский опыт может послужить вдохновляющим примером. Сегодня Польша демонстрирует ошеломляющие экономические успехи со стабильным ростом на уровне 5–6% в год. По данным Transparency International, это одна из наименее коррумпированных стран Центральной Европы, уступающая лишь Эстонии. Мало кто помнит, что в конце 1970-х Польша пользовалась славой самой коррумпированной страны в регионе. Партийная номенклатура беззастенчиво обогащалась за государственный счет. Поляки находили массу объяснений собственной нечистоплотности — от засилья католицизма до нелегитимности государства из-за многовековых иностранных оккупаций. Удивительно, как быстро стираются исторические травмы — хотя на этом пути Польша пережила два тяжелейших финансовых банкротства.
Пройдет десяток лет, и Запад, возможно, вспомнит, что Россия — одно из старейших государств с одной из величайших культур Европы. До сих пор страна страдала от тяжелой исторической аномалии: тотального господства государства над личностью. Будущим аналитикам покажется очевидным: как только этот диктат рухнул — а сегодня он действительно уходит в прошлое, — обновленная динамичная Россия неизбежно должна была расцвести. Вдобавок россияне сохраняют высочайший уровень математического и инженерного образования — фундамента эпохи интернета.
Важнейшая причина преображения Польши заключалась в том, что ожесточенная конкуренция на рынке взяток обесценила сами взятки. Прагматичные люди, стремившиеся зарабатывать, переориентировались на свободный рынок. На протяжении 1980-х рядовые поляки трезво поняли реальное устройство своего общества, и абсолютное большинство сделало выбор в пользу перемен. Когда в 1989 году в парламент было избрано реформаторское большинство, радикальные преобразования стали реальностью. Остается надеяться, что российский избиратель придет к аналогичным выводам.
Торговля вместо помощи
Российский опыт доказывает: кратковременного правительства реформаторов и колеблющегося, ситуативно прореформаторского президента совершенно недостаточно. Все сменявшие друг друга российские парламенты последовательно голосовали против реальной либерализации; настоящие реформаторы находились у руля лишь с ноября 1991 по июнь 1992 года. Препятствием для реформ никогда не были простые граждане или рабочие — они демонстрировали поразительное терпение.
Угроза всегда исходила от правящей верхушки, желавшей паразитировать на коррупции, а лучший инструмент контроля над ней — дееспособная демократия. Президент Ельцин упустил исторический шанс распустить Верховный Совет и назначить досрочные парламентские выборы в 1991–1992 годах, превратив движение «Демократическая Россия» в полноценную политическую партию.
Финансовая катастрофа принесла народу тяжелые бедствия, но именно такой шок способен стать переломным моментом. Первым мгновенным следствием кризиса стало резкое сглаживание пропасти в доходах, поскольку главный удар пришелся по новому финансовому сектору. Самым очевидным политическим эффектом стал откат от рыночных либералов в правительстве, которым следовало подать в отставку еще в июле, когда Дума заблокировала их антикризисный налоговый пакет. Лучшее, что они могут сделать сейчас — это строить широкую политическую коалицию с прицелом на будущее, чем они в настоящее время и заняты.
Впрочем, ожидавшийся политический реванш консерваторов оказался на удивление вялым. 12 мая в строгом соответствии с Конституцией президент Ельцин отправил в отставку премьер-министра Евгения Примакова и назначил Сергея Степашина. Решительность Ельцина вынудила коммунистов пойти на реализацию давней угрозы импичмента, которая с треском провалилась в Госдуме. Таким образом, за одну неделю Ельцин и российские центристы одержали сразу три победы в пользу стабильности и демократии.
Точно так же не произошло и ожидавшегося отката в экономической политике. Коммунистические министры в кабинете Примакова вынашивали грандиозные замыслы тотального госрегулирования и масштабной денежной эмиссии, но практически ничего не реализовали. Их прожекты утекли в прессу и были высмеяны. В конечном счете программа правительства Примакова до степени смешения напоминала курс его предшественников. Степашин, похоже, отойдет от генеральной линии еще меньше, поскольку собственной экономической доктрины у него нет. Таким образом, Россия, судя по всему, нащупала устойчивый политический консенсус вокруг умеренных рыночных реформ.
Финансовый кризис оказал оздоравливающее влияние на реальный сектор экономики. Совокупные доходы бюджета упали с привычных 32% ВВП примерно до 28%. Западу не стоит заламывать руки по этому поводу: неизбежное сокращение госрасходов следует только приветствовать. В конце концов, в долях к ВВП доходы российского бюджета даже в прошлом году были сопоставимы с показателями США. Снижение реального налогового бремени обесценит коррупционные налоговые льготы для избранных и позволит в перспективе снизить общие ставки налогов. Неоправданные государственные расходы придется урезать примерно на 5% ВВП. Беднейшие слои от этого не пострадают. Исследование Минтруда РФ, проведенное в прошлом году, показало: 70% социальных выплат и льгот достается 30% наиболее обеспеченных домохозяйств. Компактные и прозрачные социальные статьи бюджета гораздо проще адресовать действительно нуждающимся.
Падение доходов казны уже вынудило сократить чиновничий аппарат и расчистит дорогу дерегулированию, позволив бизнесу дышать свободнее. Радикальные налоговые реформы в таких постсоветских странах, как Грузия, Кыргызстан и Казахстан, произошли лишь после того, как рухнули налоговые поступления. Самое главное: паразитировать на государственном вмешательстве теперь стало невыгодно. Толковые предприниматели уйдут в реальный рынок — точно так же, как поступили их польские коллеги в 1980-е годы.
Наконец-то наметились признаки глубокой реструктуризации предприятий и вывода на рынок новых отечественных товаров. Прилавки московских магазинов внезапно заполнились качественными российскими продуктами, многие из которых покупатели в последний раз видели в 1960-е годы. Бартер отступает: если в августе 1998 года на него приходилось 54% продаж промышленных предприятий, то к январю 1999 года эта доля снизилась до 46%. Крупные компании в феврале 1999 года заплатили живыми деньгами 49% налогов против 35% в августе прошлого года. Пошла волна банкротств, выдавливающая нежизнеспособные структуры и освобождающая ниши для эффективных производств. Рентабельность растет. Финансовый кризис навязал жесткие бюджетные ограничения как коммерческому сектору, так и государству, что и подтолкнуло экономику к реальному восстановительному росту.
Чтобы поставить Россию на ноги, правящую элиту необходимо и впредь держать в ежовых рукавицах строгой финансовой дисциплины. Россию нельзя снова развращать легкими деньгами. Поскольку последней мощной волной спекулятивной ликвидности был иностранный капитал, Западу, включая МВФ и Всемирный банк, не следует спешить со снятием внешних финансовых ограничений. Однако девальвация рубля радикально обрубила импорт и оздоровила платежный баланс страны.
В 1999 году Россия почти гарантированно получит торговый профицит в 25 миллиардов долларов и положительное сальдо счета текущих операций на уровне 15 миллиардов долларов. Поэтому страна вряд ли объявит дефолт по внешним обязательствам, даже если в этом году не поступит ни цента от МВФ или Всемирного банка. Опыт Польши 1980-х годов весьма поучителен: она не получала нового западного кредитования, но не была отрезана от нормальной торговли. Стране пошло на пользу то, что миллионы поляков ездили, учились и работали на Западе — такие же возможности должны быть открыты и для граждан России.
Современная западная политика должна сочетать максимальную открытость для торговли и гуманитарных контактов с предельной сдержанностью в выделении кредитов до тех пор, пока реальные реформы не станут очевидным фактом. Вопрос реструктуризации или списания внешнего долга должен обсуждаться только после глубоких экономических реформ. Российский фондовый индекс утроился с октября 1998 года, а это сигнал: опасность преждевременного наплыва спекулятивного портфельного капитала возникает вновь.
Политический ландшафт России остается подвижным, однако недавний правительственный кризис показал: доминирующей силой стал широкий центр. Следующие парламентские и президентские выборы, по всей видимости, сформируют более центристскую Думу с сильным региональным представительством. Президентом, скорее всего, станет центрист, который будет слабее Ельцина и делегирует больше полномочий парламенту и регионам. Это послужит укреплению подлинной демократии. Хотя тяжелейшая язва тотальной коррупции никуда не делась, российские медиа выполняют важную работу по ее разоблачению, а иссякающие государственные ресурсы оставляют все меньше возможностей для казнокрадства.
После тяжелейшего потрясения Россия медленно приходит в себя. При благоприятном стечении обстоятельств пережитый экономический шок запустил коренную трансформацию ценностей в обществе, однако для полного завершения этого поворота потребуются годы.
