— Пять минут.

Я потом посчитал. Двести семьдесят.

Понятым я никогда не был и не очень понимал, что от меня требуется. Спросил прямо. Парня звали Артём, лет двадцать шесть, управляющая компания.

— Вы удостоверяете, — сказал Артём.

— Что удостоверяю?

— Что всё было так, как было.

Больше он мне ничего не объяснил. И честно скажу: за четыре с половиной часа определения лучше я не услышал.

Поднялись на третий.

Дверь сорок девятой стояла настежь. В прихожей трое, все смотрят в потолок: женщина из сорок девятой в халате и двое, про которых я до сих пор не знаю, кто они. Мы встали рядом и тоже посмотрели в потолок, потому что больше там смотреть было некуда. Где-то в глубине квартиры кто-то постукивал по трубе, но до него очередь дошла нескоро.

На потолке пятно. Обычное пятно, я такие видел, у меня самого было.

Дальше выяснилось, что одного понятого мало. Надо двоих. Пошли звонить по этажам.

В доме восемьдесят квартир, в нашем подъезде двадцать. Суббота, полдень, все дома. Мы обошли два этажа.

За одной дверью работал телевизор и кто-то ходил, я слышал шаги. За другой спросили, не из полиции ли мы, и, когда узнали, что нет, сказали, что тогда тем более.

Открылась одна дверь.

Эдуард Львович с четвёртого. Я в этом доме сколько себя помню, и всю жизнь он для меня — мужик с четвёртого, у которого дверь. Разговаривали мы за все годы минуты три, из них две — про то, что я не туда поставил велосипед. Мне тогда как было одиннадцать.

Эдуард Львович вышел на площадку, оглядел всех и попросил документы.

Документов у Артёма с собой не оказалось. Пропуск и папка. А Эдуард Львович, выяснилось, умеет ждать: он не спорил и не повышал голос, он просто стоял и ждал документы. Торопиться ему было некуда. Торопиться надо было мне, и все это видели.

Разбирались двадцать минут. Кончилось тем, что Артём показал пропуск, а Эдуард Львович его прочитал. Целиком. Включая срок действия.

За тот день я подписал шесть бумаг. Прочитал ноль. Эдуард Львович прочитал шесть. За день на этом чтении набежал лишний час, и я на него злился. Я на него и сейчас злюсь, и мне за это неудобно, потому что прав был он.

Тут из ванной сорок девятой вышел наконец тот, кто стучал по трубе. Юра приехал вообще не за этим: женщина из сорок девятой вызвала его ещё утром, до всей этой истории, — он у нас в доме чинит примерно всё. Юра посмотрел на пятно, потрогал его, потом потрогал стену и сказал:

— Течёт не отсюда.

Его никто не услышал, потому что в эту секунду Эдуард Львович нашёл в акте ошибку в номере дома. Юра ещё добавил, что по стояку вода спокойно проходит два этажа и выходит где придётся. Это тоже никто не услышал, и вот это уже была наша общая ошибка.

Пятьдесят третью вскрывали в половине первого. Это, между прочим, дверь напротив Эдуарда Львовича — та же площадка, четвёртый этаж. Я спросил, знает ли он хозяйку. Он сказал, что здоровается с ней лет двадцать и считает, что этого вполне достаточно. Я хотел возразить, а потом прикинул, что со мной он здоровается лет тридцать, и возражать не стал.

Хозяйка, Нонна Егоровна, на телефон не отвечала третьи сутки. Ей, оказывается, соседка из сорок девятой как раз пару дней подряд звонила — хотела соль взять. Видимо, не срочно нужна была соль.

Замок Юра снял за восемь минут. Я засёк. Мне было нечем заняться.

Вошли втроём: Артём, Эдуард Львович и я. Юра остался на площадке — в бумагу его не вписали, он просто снял замок.

Внутри было сухо.

Совсем сухо. Пол сухой, под ванной сухой, потолок сухой. На кухне всё накрыто клеёнкой, как накрывают, когда уезжают по-настоящему.

Мы вернулись в прихожую и встали. Артём сказал: «Ну, фиксируем». Я спросил, что именно фиксируем.

— Что сухо.

Я стоял в чужой прихожей и думал, что сейчас подпишу бумагу о том, что ничего не случилось, и это будет самое официальное, что я сделал в жизни.

Пока писали, я спросил Юру, часто ли так. За двадцать лет он вскрывал дверей двадцать с чем-то. Я спросил, что за ними бывает.

— Один раз была вода. Один раз мужчина, живой, спал в наушниках. Остальные девятнадцать — ничего.

Про наушники я тогда не подумал.

После этого Юра куда-то делся. Я не заметил куда. Никто не заметил.

Женщина из сорок девятой к этому времени звонила третий раз. Аварийная служба ей объяснила, что течёт не у неё, а сверху, значит это не авария, а сосед.

— И что, я теперь с ведром сидеть должна? — спросила она.

— Пока да, — сказал Артём.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так акт не составлен.

— А я-то при чём?

— Так вы удостоверяете.

Те двое, которые смотрели в потолок с самого начала, ушли примерно в час дня. Никто не спросил, кто они. Я думаю про них до сих пор.

Я сказал, что мне надо идти.

— А кто останется?

Я посмотрел на Эдуарда Львовича. Эдуард Львович посмотрел на меня. Он бы остался. Он бы остался до понедельника, ему было интересно. Но нас должно быть двое, потому что мы удостоверяем.

Дальше было про печать. Открытую квартиру оставлять нельзя, её надо опечатать, а печать лежала в офисе. Офис в субботу до часу. Ключ от офиса у Регины. Регина трубку не брала.

В половине второго у меня зазвонил телефон.

— Костя, это Валентина Петровна. Ну как шкаф?

— Стоит.

— Ну и хорошо. Костя, ты в среду дома будешь?

— А что в среду?

— Я тебе книжку послала. Записную. Я же обещала.

Я отошёл к окну. Разговор занял две минуты. За эти две минуты Эдуард Львович ушёл обедать, а Артём ушёл искать Регину, и у двери остался я. Оба предупредили. Я просто не слышал.

Сорок минут я стоял у чужой открытой двери и охранял пустую квартиру от людей, которых в подъезде не было. Оформлять всё равно было нечего и некому: бумагу без двоих не подписывают, а второй обедал. За сорок минут мимо прошёл один человек. Спросил, что случилось. Я сказал: вскрыли. Он сказал: понятно — и пошёл дальше.

Эдуард Львович вернулся с обеда через сорок минут, посвежевший, и первым делом спросил, что он пропустил.

Он ничего не пропустил. Он расстроился.

В десять минут третьего с пятого спустился Юра. Не один.

Он, оказывается, ушёл наверх сразу, как выяснилось, что в пятьдесят третьей сухо. Никому не сказал. Его никто и не спрашивал. Вообще-то он это знал ещё в двенадцать, но в двенадцать мы составляли акт.

С ним стоял парень лет тридцати, в наушниках. Тимур, пятьдесят седьмая. У него с четверга подтекал шланг стиральной машины. Он подставил таз. Таз он потом убрал, потому что таз мешал открывать шкафчик.

Юра спросил, почему он не вызвал мастера.

Тимур сказал, что слышал, как где-то капает, но думал, что это у соседей.

Наушники он при этом не снял. Он сдвинул один. Весь разговор о том, что он двое суток заливал два этажа, состоялся на половинной громкости.

Оформить его было некому. Артём всё ещё искал Регину, и Тимур минут десять стоял с нами на площадке просто так — человек, из-за которого всё, и единственный, кому было некуда торопиться.

Артём привёл Регину в двадцать минут третьего. Искал он её час с лишним, а она, как потом выяснилось, была в этом же доме, в первом подъезде, у сестры, и телефон у неё лежал в куртке в коридоре. Когда её нашли, она сказала, что вообще-то в отпуске. Офис к тому часу давно закрылся, но ключ был у неё. Она открыла его в отпуске, в спортивных штанах, и была единственным человеком за весь день, который никого ни о чём не спросил.

Печать оказалась не та. То есть та, но не для этого. Вторая лежала у директора, а директор в субботу — понятие теоретическое, поэтому Артём подумал и взял ту, которая была.

Я сказал, что мне надо идти.

— Так вы же уже понятой, — сказал Артём. — Сейчас пятьдесят седьмую оформим, и всё.

Я говорю: пятьдесят седьмая открыта. Там человек. Он сам открыл, добровольно, вот он стоит.

Артём посмотрел на Тимура. Тимур снял второй наушник.

Мы оформили пятьдесят седьмую.

Когда закрывали пятьдесят третью и лепили на неё ту самую не ту печать, я увидел записку.

Она висела на двери. С внутренней стороны. На скотче, от руки, крупно:

«Уехала к Тане. Вернусь 12-го».

Я на неё посмотрел, Эдуард Львович на неё посмотрел, и никто ничего не сказал.

Внизу, у моей двери, Эдуард Львович остановился.

— У вас один замок, — сказал он.

— Один.

Он кивнул, как будто я сам всё про себя понял, и пошёл наверх.

Меня потом спрашивали, почему я просто не ушёл.

Объясняю. Уйти можно было ровно в одну секунду — в ту, где «вы тут живёте». Дальше уже нельзя, дальше ты в бумаге. А в бумаге я записан полностью, с фамилией, а фамилию свою я всю жизнь называю сам и первым, чтобы никто не успел меня опередить.

И ещё одно, хотя лучше бы я этого не говорил. К третьему часу мне стало интересно, чем всё кончится. Я боялся, что кончится без меня.

За четыре с половиной часа я не сделал ничего. Но я при этом присутствовал, и, судя по бумагам, это была моя роль.

Хлеб я в тот день так и не купил. И хотя магазин работал до восьми, я просто больше не пошёл, чтобы не нарваться ещё на что-нибудь. Ел макароны.

А в понедельник мне позвонили из управляющей компании и спросили, буду ли я дома в четверг.

Я спросил зачем.

— Ну вы же у нас понятой.

Рассказывает Костя Ленивцев — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.

Ничего этого не было. Всё это правда.

По информации «Базы», в одном из городских дворов нетрезвый мужчина пытался доказать женщине, что у него есть ствол и он не «пизд*бол». Для пущей убедительности он действительно вынул оружие и выстрелил в сторону. На шум тут же вышел местный житель в красной одежде. Он вступил с дебоширом в конфликт и сумел отобрать у него пистолет.

Выстрел также услышал отец одного из детей на площадке. Ребёнок сильно испугался и расплакался, поэтому мужчина набросился на стрелка и уложил его на землю. Во время потасовки он спросил, где работает дебошир. Тот ответил, что служит в Росгвардии. Однако в МВД «Базе» сообщили, что мужчина задержан и к силовому ведомству отношения не имеет — он всего лишь частный охранник, а пистолет у него был шумовой.

источник: https://max.ru/baza/AaDpFsH8SBM