Один мой знакомый показал мне, как пользоваться Google Maps. Я уверен, вы их видели. Они позволяют пользоваться спутниковыми снимками, чтобы рассматривать различные места по всему миру.

Несколько лет назад я попал в автомобильную аварию. С тех пор я не выхожу из дома слишком часто. Это трудно, да и сама идея поехать покататься заставляет меня чувствовать себя глупо. Я был очарован тем, что могу рассматривать разные места по всему миру, словно бы находясь там. Я мог виртуально бродить по улицам, и практически чувствовал, что действительно там нахожусь.

Я моментально подсел. Карты открыли мне настоящее окно во внешний мир. Я мог посетить почти любой крупный город, и я так и делал. Я видел улицы Китая, Японии, Германии, Англии... очень много мест. Я мог посещать даже туристические достопримечательности, вроде Большого Барьерного рифа и замка Дракулы.

Моим излюбленным занятием было пойти в случайное место какого-нибудь крупного города и посмотреть, сколько я смогу найти людей и животных. Лица людей всегда были размыты, это делается, чтобы защитить их частную жизнь, но все равно мне было приятно видеть там их, наслаждающихся жизнью, гуляющих как ни в чём не бывало.

"У неё, должно быть, хороший вкус," засмеялся я.

Я приблизил вид и заметил серую сумку, которую Она несла на сером с фиолетовым ремне. Она расслабленно шла, одна из её рук касалась стены позади. Готов поспорить, если бы я мог видеть ее лицо, я бы увидел, что она улыбается. Мне стало немного грустно. Я вцеплился руками в подлокотники своей инвалидной коляски и смотрел больше минуты. Я хотел оказаться там, прогуляться с ней так же беззаботно. Этого не случится, пусть я пока не умер. Я навсегда застрял в этом кресле.

Я вздохнул и отдалился от Токио. На сегодня достаточно. Я выключил компьютер и лег спать.

∗ ∗ ∗

Я встал пораньше и решил посмотреть окрестности Парижа. Париж - это всегда весело. Мне нравился внешний вид города, со всеми его старыми красивыми зданиями и столькими людьми, чтобы на них посмотреть. Я случайно увеличил один участок и увидел улицу, застроенную старыми кирпичными зданиями, несколько небольших магазинов и старую церковь из обожженного кирпича. Впереди был перекресток, и десятки людей проходили мимо. Лысеющий бизнесмен спешно проходил мимо, оглядываясь на старушку в косынке, несущую большой кошелёк. Пышная женщина в черных брюках очень пристально смотрела на витрину магазина, и две женщины вели группу маленьких детей из-за угла.

Я прокрутил обзор по кругу несколько раз, а потом увидел нечто необычное. На скамейке автобусной остановки сидело два человека. Одной из них была молодая женщина, ее ноги застыли перед ней в расслабленной позе. Она была одета в пару красных кроссовок, вроде тех, что есть у меня. На мгновение я испугался, заметив черные брюки, белую футболку и черную куртку с капюшоном. Ее темно-коричневые волосы были беспорядочно заплетены на голове. Серая сумка стояла на скамейке рядом с ней, ремень был перекинут через плечо.

"Это безумие," подумал я. "Это не может быть та же женщина. Это другая страна, даже другой континент. Как это может быть она?"

Это было глупо. Это не было чем-то вроде живой съемки. Снимки были сделаны раньше, а затем опубликованы. Значит, это вовсе не означает, что она была в двух местах одновременно. Она могла просто путешествовать. К тому же, не видя лица, невозможно было сказать, что это был один тот же человек. Каштановый, вероятно, самый распространенный цвет волос в мире. Эти красные кроссовки я купил в Интернете. Миллион других людей тоже, я уверен. Я покачал головой и пошел приготовить себе что-нибудь на обед.

Когда я вернулся в Интернет, я решил осмотреть Берлин. Как обычно, я выбрал случайную улицу. Она выглядела довольно пустой. Вдоль улицы в линию стояли кирпичные здания, похожие больше на фабрики, чем на что-нибудь ещё. Были также пустые участки, покрытые высокой травой и кучками гравия. На самом деле, там не на что было смотреть. Ещё там был ряд мотоциклов и автомобиль с двумя торчащими из него немецкими флагами. Поискав подольше, я нашёл ребенка. Он был одет во что-то похожее на школьную форму, с курткой накинутой на сумку. Он пристально смотрел в какое-то мобильное устройство. Я был разочарован. Я собрался уходить, но поймал кое-что боковым зрением. Я повернулся, и там были они. Эти проклятые красные кроссовки.

Она стояла на углу улицы, рядом с каким-то дорожным знаком. Она держалась за столб, глядя вниз по улице, словно ожидая момента, чтобы пересечь улицу. Я смотрел на неё, находясь в шоке. Как она могла быть там тоже? Даже если она путешествует, не может такого быть, чтобы я находил её каждый раз. Даже то, что я обнаружил ее в Париже могло бы быть чертовским совпадением, но теперь? Это безумие. Может быть, это какая-то шутка? Что если Google решил разыграть своих пользователей, которые использовали их продукт настолько часто? Вышла бы отличная шутка ...

Я забил в быстром поиске упоминания о женщине, которая встречается на изображениях как Уолли. Ничего. Я просмотрел статьи о странных вещах, которые можно увидеть на Google Maps, но ни в одной из них не упоминалось про женщину, которая путешествует по миру с вами. Это было безумием. Что если моя самоизоляция свела меня с ума? Если я стал настолько одинок, что создал для себя галлюцинацию?

Оставив изображение Берлина на экране, я отправил сообщение другу, попросив его осмотреть те же места. Спросил его, видит ли он ту же женщину. Я стал ждать, мои ладони потели, а сердце вырывалось из груди. Я подскочил, когда мой телефон запищал через десять минут, оповещая меня об ответном сообщении. Текст гласил: "Я вижу женщину, о которой ты говоришь в Берлине. Я не видел ее в Париже или Токио. Это какая-то игра или что? Ты в порядке?"

Я не ответил, вместо этого вернулся к местам в Токио и Париже. Она была там. Она была там, но всё было по-другому. Она больше не сидела на скамейке автобусной остановки в Париже. Она стояла перед ней, пытаясь что-то найти в своей сумке. В Токио она замерла, присев, чтобы погладить трёхцветную кошку. Я вздрогнул. Кто она? Что вообще происходит?

Я включил карту Брюсселя. Это была улица другого города. Она была образована старо выглядящими зданиями с магазинами на уровне земли, и, как я догадывался, квартирами на этажах выше. Я бегло просмотрел улицы. Если не считать коренастой женщины в ярко-синем свитере, они были пусты. Я сделал вторую попытку. Её там не было. Я вздохнул с облегчением. Я не мог поверить, что был на взводе из-за этого.

Всё бы ничего, но... я остановился, мои глаза примёрзли к экрану. Здание на развилке, белый с чёрным кованым обрамлением балкон, выступающий со второго этажа. Я не видел Ее, когда смотрел на тротуары. Она же стояла на балконе, ее голова была наклонена в сторону камеры, почти как если бы она кокетливо смотрела в мою сторону. Мой дыхание перехватило.

Я перешел на Сидней. Она прислонилась к стене в дверном проеме ярко-синего здания аптеки. Лондон показал её присутствие на красном двухэтажном автобусе, ее голова была повёрнута, чтобы оглянуться через плечо. Она была везде, куда бы я ни посмотрел. Она стояла на каменном мосту в Венеции, она шла через желтый переходный переход в Цюрихе, а в Гонконге, она стояла между зданием Wing Lung Bank и Макдональдсом, регулируя ремень на своей сумке. На каждой картинке она подходила всё ближе и ближе, чтобы посмотреть на меня своим размытым лицом.

Мое сердце металось испуганной птицей, громко стуча в груди. Я не мог отдышаться. Я не знал, что мне делать. Я не мог позвонить в полицию. Должен ли я отправить скриншоты в Google?

Я крепко сжал кулаки и закрыл глаза. Кто она? Она меня преследует? Я преследую её? Я хотел видеть выражение на ее лице, узнать, что она видела, оглядываясь на меня. Мне хотелось встать с кресла и бежать. Почему то единственное, что позволило мне вновь чувствовать себя свободным стало тем, что внушило мне чувство ещё больше беспомощности? Я должен был знать.

Я вписал название своего города и приблизил карту на случайной улице. Это место оказалось всего в паре миль от моего дома; ворота городского парка были показаны при дневном свете, несмотря на то, что сейчас ночь. Там была она. Там ... Она была там! Она была всего в нескольких милях от моего дома, стоя под кованой аркой с названием парка. Она смотрела прямо на камеру, прямо на меня. Я чувствовал, что не могу отвернуться. Она рядом со мной, и она наблюдает за мной. Она подходит ко мне. Чего она хочет?

Я набрал название жилого комплекса, а котором я живу. Я мог видеть снаружи здания. Стоянка была полна машин, было видно несколько размытых детей на детской площадке. Я искал её везде. Её не было ни на стоянке, ни на тротуарах, она не скрывалась между зданиями и не стояла на детской площадке. Я даже осмотрел каждую из машин, посмотрел за кустами и в каждое из размытых окон. Её там не было. Я расслабился и положил голову на стол.

Это место безопасно. В любом случае, я не выхожу из квартиры. Я никогда больше не буду пользоваться Google Maps. И никогда её снова не увижу. Она могла бы остаться в парке и для всех я оказался бы спасён. Я улыбнулся про себя и с удивлением обнаружил, что слеза радости бежит по моей щеке.

"Я в безопасности," я сказал себе шепотом. Было так сладко слышать это: "Я в безопасности."

Как только я это произнёс, раздался стук в дверь. Холодок пробежал по моей спине. У меня была камера, подключённая к компьютеру, которая показывала, кто находится по ту сторону входной двери, это было очень удобно с моими-то проблемами с мобильностью. Я медленно потянулся к кнопкам управления камерой, но моя рука неистово тряслась. Когда я прикоснулся к кнопкам, я понял свою ошибку. Последнее из увиденных мной изображений от Google показывало только то, что снаружи здания. Только снаружи.

Я посмотрел на экран и увидел женщину в белой футболке, черных брюках и черной куртке с капюшоном и несущей серую сумку с фиолетово-серым полосатым ремешком. Конечно, там были и эти красные кроссовки. Она смотрела прямо в камеру, лицо ее по-прежнему было размыто. Пока я пытался подавить крик, она подняла руку и громко постучала в мою дверь.

Когда я, продирая глаза и почёсывая задницу под трусами, открыл дверь, на пороге стоял Коля.

— Бли-ин, ты чего в такую рань?

— Так десять часов уже. — Коля неловко стащил с носа очки и протёр их подолом рубашки, после чего снова водрузил на положенное место.

— Суббота, Коля! Нормальные люди... А, да ладно. Заходи. Случилось чего? Тебя последнее время не видать совсем. — Стоя перед зеркалом в прихожей, я оттянул нижнее веко и уставился на мелкую сетку вен, покрывающую белок. Да, хорошо вчера посидели.

Коля стащил растоптанные кроссовки, и мы пошли на кухню. Я щёлкнул кнопкой чайника и, склонившись над горой посуды в раковине, стал умываться. Коля сел на край табуретки, щелчком отправил в полёт заблудившегося на столе таракана и сказал:

— Вообще-то да. Случилось. Я тебе хочу одну штуку рассказать, закачаешься. Только сначала... — Он вытащил из кармана плеер и, размотав наушники, протянул их мне. — На, послушай.

— Что там? — Я запихал в уши «вакуумные» затычки, а Коля нажал на плеере кнопку.

Сначала было только едва слышное шипение. Затем звук стал нарастать — это был просто какой-то ритмический шум, а не музыка, как я ожидал. Что-то типа пульсаций, постепенно ускоряющихся, причём в правом ухе гудело медленно, низко, как гудит трансформатор в сырую погоду, а в левом пиликало, как какая-нибудь китайская детская игрушка с рынка. Некоторое время назад, вспомнил я, были популярны в интернете такие «цифровые наркотики» — очередное кидалово. Я для интереса скачал с торрентов пак и послушал парочку, где-то в самой глубине души ещё немного надеясь: ну а вдруг сработает? Не сработало, конечно, но звуки были похожие. Звук в наушниках тем временем стих, и я вытащил затычки.

— Ну и что это было? — Я воззрился на друга.

— Расскажи, что слышал? — В его глазах за толстыми стёклами светилось любопытство.

— Ну, звук такой, волнами. Пульсирует. На двух частотах. В чём прикол? Типа, — я припомнил, что писали про это в сети, — звук имитирует волны, которые излучает мозг?

— Да не-е. — Он махнул рукой. — Никаких бинауральных волн. Это всё херня, тут совсем другое. Хотя... Я с начала рассказывать буду, длинная история. Чайку заваришь?

Я заглянул в жестяную банку.

— У меня только нескафе остался, будешь?

— Давай.

Я сходил в комнату, накинул ту футболку, что казалась наиболее чистой, и натянул джинсы. На кухне Коля опорожнил переполненную пепельницу и устроился с ногами на жёстком угловом диване, коптя винстоном. Наспех настрогав бутербродов из чего было (в холодильнике нашёлся сервелат и заветренный сыр), я сел на освободившуюся табуретку и поставил на скатерть чашки с кофе. Затем посмотрел на Николая.

Он был какой-то не такой. То есть, конечно, он всегда был слегка не от мира сего, ещё со школы: железячник, программист, червь книжный... На последнее прозвище он обижался, зато ему нравилось, если его называли нердом. Неплохой парень, в общем говоря. С ним хоть поговорить всегда есть о чём. Никто из нас никогда этого вслух не произносил, но мы были, что называется, друзьями.

А сегодня он был ещё более странный, чем всегда. Лицо каменное, речь... отрывистая, хотя вообще-то он тот ещё мямля. Волосы взлохмаченные. И глаза какие-то... не такие, короче.

Я тоже закурил, и он стал рассказывать.

Рассказывал он свою дикую историю долго, пускаясь в подробности, голосом почти механическим. Курил одну сигарету за другой. А мне первая же обожгла пальцы, потому что я про неё почти сразу забыл. Не верить или не принимать всерьёз его слова совершенно не получалось. И чем дальше он говорил, тем сильнее меня одолевала жуть. Вдобавок, от его рассказа (да и от вчерашней попойки) начала кружиться голова. Я смотрел на него, слушал и изредка машинально отхлёбывал свой остывший кофе.

Я не знаю, кто будет читать этот файл. Но знаю, зачем пишу. Моего друга, Николая Олеговича Пикулина, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения, надо остановить. Во что бы то ни стало. Я хотел бы пересказать его историю целиком, но на это у меня уже нет времени, мысли путаются. Я напишу кратко. Должен успеть. Остальное додумайте сами.

Эта история началась полгода назад, когда Коля приобрёл на Амазоне у какого-то американца очередную игрушку. Вся его небольшая съёмная квартира была уставлена игрушками, моделями, фигурками, ещё чёрт-те-чем. По стенам стояли стеллажи с дисками, мангой и книгами. На стене, поверх советско-хрущовского ковра, висело дорогущее стимпанк-ружьё, а на антресолях хранилась коллекция футуристических бластеров. Я уже говорил, что он был нердом.

В этот раз он за пару виртуальных баксов купил с доставкой пластмассовый бластер, или излучатель, или станер, или как там его. Короче, футуристического вида хреновина MADE IN CHINA, работающая на батарейках, умеющая мигать лампочками сквозь прозрачные участки корпуса и издавать звуки «пиу-пиу». У меня был похожий в детстве. Да у всех такой был, наверное.

На коробке с Колюшиным приобретением, довольно помятой, крупными буквами значилось: «MIND ERASER 3000», а стоила игрушка довольно дорого для такой бросовый ерунды потому, что к ней прилагалась легенда. Предыдущий владелец клялся и божился, что если из этой штуки выстрелить в человека, то он сойдёт с ума. Да-да. Только пользоваться бластером всё равно нельзя, потому что стреляющий тоже рехнётся, как и все остальные в радиусе десяти метров.

Нет, Коля не был идиотом. Он не поверил. Но он любил хорошие истории, а переизбыток прочтённой и просмотренной научной фантастики давал о себе знать. Поэтому, получив на почте Mind Eraser, он стал его «исследовать».

Да, это оказалась обыкновенная, дешёвая пластиковая игрушка. Сделана она была, правда, не в Китае: на крышке отсека для батареек стояло клеймо с надписью «Фабрика», без указания страны-производителя. Вторая странность заключалась в микросхеме размером с почтовую марку, к которой шли из рук вон плохо припаянные проводки от батареек — раскрутив корпус, Коля внимательно её осмотрел... и ничего не понял.

Я должен обратить ваше внимание: если он, отличник электротехнического факультета, на сдаче диплома которого стоя апплодировала вся коллегия, не смог разобраться в устройстве детской игрушки — это очень, очень странно. Но вы, наверное, уже поняли, что вся эта история... Чёрт, как же кружится голова. Мутит. Я буду лаконичен. Должен записать быстро.

Коля снова собрал бластер и решил провести серию испытаний. Следующие месяцы он посвятил экспериментам. Жертвами его становились, в основном, кошки. А также несколько собак, крысы, мыши, хомяки, аквариумные рыбки, тараканы и паук-птицеяд. И, как я теперь подозреваю, кто-нибудь из соседей или живущих в углу его двора, у теплотрассы, бомжей. На всех них он испытывал действие бластера. И проклятая штуковина работала, точно так, как говорил продавший её человек.

Сначала он просто стрелял в живность из игрушки, зажмурившись и заткнув берушами уши. Позднее он вычислил, что мигающие в «стволе» светодиоды не дают никакого эффекта, что действие вообще не направленное, а поражающий эффект оказывает издаваемый звук. Он вынул микросхему и крошечный динамик и поместил их в другой корпус. Из своей ванной комнаты он оборудовал что-то вроде студии звукозаписи, обив стены поглощающими звук панелями и разместив под потолком коробочку с микросхемой. Включалась она дистанционно.

Какой звук издаёт маленький динамик, Коля так и не узнал. Естесственно. Он ловил кошек на улицах, подманивая их кусочками колбасы. Стал постоянным клиентом всех окрестных зоомагов. Он самозабвенно экспериментировал, а у глухой задней стены его пятиэтажки росло замаскированное под клумбу кладбище жертв эксперимента. Человек увлекающийся, он с головой отдался своему новому хобби: понять принцип действия загадочной микросхемы, которая работать просто не могла. Не должна была. Но работала, да ещё как!

Он стал одержим.

Парень постепенно осунулся, в глазах появился нездоровый блеск, а под ними — тёмные мешки. Такое, в общем-то, уже случалось, когда он всерьёз залипал на какую-нибудь игру. На четвёртый месяц экспериментов его бросила Наташка. Она была неплохой девчонкой, Коля влюбился в неё ещё на первом курсе, и к шестому сумел-таки добиться взаимности. Но иметь в парнях такого маньяка, как мой друг, оказалось для неё слишком тяжёлым испытанием. Да, чёрт возьми, и я прекрасно её понимаю! В общем, закатив последнюю истерику понуро молчавшему Николаю, она хлопнула дверью и ушла.

Больше ничто не отвлекало его от исследований.

Вы хотите знать, что случалось с животными, услышавшими сигнал? Они спятили, все до единого. Кошки, мышки, рыбки. Сошли с ума. Рехнулись. Совершенно обезумели. Кто-то после этого подыхал сам, некоторых приходилось душить или усыплять. Нашему гению уже было всё равно. На насекомых импульс не действовал. Коля объяснял мне что-то... Про ганглии. Про перенаправление нейронных связей. Не помню. Слишком сложно, а мне всё труднее соображать и формулировать. Проще говоря, раз услышанный, адский звук менял что-то в голове животного. Не мгновенно — это как бы распространялось по всему мозгу из того центра, который отвечает за слух, от нейрона к нейрону, что-то в нём переключая. Не вирус, не опухоль, скорее программа.

Каждая тварь сошла с ума на свой лад. Животные погибали, откусывая себе лапы и отрывая хвосты, разбивая головы об стены. Рыбки бились о гальку в аквариуме. Кошки дико выли, а многие, наоборот, впадали в ступор и отказывались есть. Другие ходили с пустыми глазами по квартире, шатаясь, натыкаясь на стены и предметы, гадя под себя. Как-то раз кошка заживо сожрала другую, причём последняя мурчала и жмурилась от удовольствия, пока не умерла.

Слушая, как сидящий напротив человек со спокойным, даже каким-то ожесточённым лицом описывает мне всё то, что он сделал, я буквально физически ощущал, как седеют мои волосы. Сколько было этих животных?

Понимаете, я думал, что хорошо его знаю.

Ха-ха.

И вот, каким-то образом перепаяв ведущие к динамику проводки, он сумел переключить аудиовыход микросхемки на входной каскад звуковой карты навороченного компьютера, центра его маленькой личной вселенной. Сколько часов машинного времени, сколько труда воспалённого мозга ушло на декодирование сигнала, я не представляю. Но Коля — парень неглупый, совсем неглупый. И очень упорный. Он получил сигнал в чистом виде. Набор импульсов, частот и длин волн. Он не был звукорежиссёром, зато был математиком — и этого хватило с лихвой. Он понял принцип действия. Полученный «сигнал безумия» (на самом-то деле очень простой, по его словам) он разложил на составляющие, сделал стереоскопическим, усилил, очистил от посторонних шумов, что давала некачественно спаянная схема Майнд Ирэйзера 3000, закольцевал. И перегнал в mp3.

Эксперименты продолжились.

Вы ведь уже всё поняли? Надеюсь. Потому что. Мне всё труднее печатать. Я всё чаще забываю, как выглядит нужная мне буква. Мозг человека... Он гораздо больше. Чем у собаки даже. И процесс «нейрокристаллизации», как назвал его мой друг, идёт гораздо дольше. Это слово я сумел набрать только с пятого раза.

К концу его рассказа чуть побаливавшую с похмелья голову разрывала на части мигрень. В некоторые моменты я словно отключался, забывая, что за человек сидит напротив с таким холодным изучающим взглядом. Иногда я не понимаю, где нахожусь. Пару раз мне начинало казаться, словно я куда-то лечу или падаю, потом очертания предметов снова проступали перед глазами. Вот только часть названий этих предметов я совсем забыл, а попытки вспомнить были мучительны. В левом ухе не прекращался пронзительный писк. Мне было всё хуже и хуже. С каждой. Минутой. Картинка плывёт у меня перед глазами и какие то мушки, мушки. Долго печатать не смогу. Мне страшно. Мне очень очень очень страшно. Кажется, я обмочился.

Что со мной будет? Я стану слабоумным дебилом? Или пооткусываю себе все пальцы, весело хохоча? Вырву глаза, как в ужастиках? Прыгну из окна?

Я мог бы биться башкой о стены. Собственно, я пытался. Отчаяние, ужас. Кажется, процесс уже не остановить. Но остановить можно его. обязательно нужно. Мне уже поздно рыпаться. Хочется вскочить, закричать, бежать, бежать прочь отсюда, далеко, прочь от подступающего безумия и этих грязных вонючих теней облепляющих со всех сторон. Но куда, я побегу, в больницу? Ха-ха. Можно, можно убежать из своего дома, даже из города своего. Но из своего черепа не убежишь. От себя не скроешься как ни рвись. Бесполезно. Я заперт тут ха-ха, заперт в темноте с чудовищем, которое жрёт мои мозги. Заперт. Заперт.

Что такое страх перед безумием? Вы представляете, что это такое? Я не хочу. Пишу это, а клавиши ускользают из под пальцев, и ползут грязные тени застилая сознание. Не знаю, как ещё это описать. Я не хочу. Нужно бороться. Я пытался решать в уме задачки, но сейчас не могу ни одной придумать не то что решить. Повторяю алфавит от конца к началу. Нужно сопротивляться. Должно помочь. Думать! Думать!!! Пишу это, и понимаю что плачу как девчонка. Как же без меня мама теперь? Что ей делать с сыном-дебилом, в коляске по парку возить? Лучше бы я просто умер. Буду печатать пока смогу. Вы должны знать. Должны понять. Я не хочу сходить с ума как все эти кошки.

А знаете, что он сказал мне, ха-ха, когда я спросил, зачем? Что, говорю, я один из твоих экспериментов? Просто так другу дал послушать, бля, свою запись, диджей грёбаный? Не-ет говорит, не просто. Наташа ушла от меня, говорит а ведь ты знал как я её люблю. И что говорю при чём здесь я, за что ты со мной это сделал свинья убийца мразь. Ха-ха, говорит, ха-ха, она ушла к тебе, и я знаю. вы трахались зачем ей книжный червь она прекрасна, она богиня, ей нужен крутой как ты. Она ушла к тебе, Коля брызгает слюной а ты говоришь мне что ты друг. Друг. Это правда, он правда. То есть она, да, ко мне. Ха-ха. Хахаха. Говорю прости коля. Не надо так коля. Расцарапал себе весь лоб, бью по голове не помогает. Плачу, плачу. Он сказал я сука. И за это вот. И мне вот. Ей он позвонил, дал послушать. Это. Нейрокрист. Неирокри. Сделал то же самое. А я сука. А я не хочу.

Хочу думать. Но всё забываю. Слова забывать, вещи. Пожалуйста не надо. Не знать. Как? Сказал что сука я и что все. что всем дать послушать. радио. интернет. что все и так идиоты хуже не будет хаха. он сказал хаха много много раз а голова всё тяжелее не понимаю забыл как зовут его меня. его остановить а я сука. сука это собака. это помню. сука собака и я сука тогда я собака вот хорошо надо думать надо писать и думать хаха я собака гав. я собака гав он сказал. наташа бластер и я собака все сойдут. хочется спать. хорошо собака собаки говорят гав я гав я гав. гав

гав

Если вам выпало счастье оказаться родителем музыкально одаренного ребенка, то вам знакома вся эта фестивальная круговерть. Я не имею в виду тусовки международного уровня, нет. Я говорю о конкурсах, которые проводятся в школьных актовых залах или церковных холлах, насквозь продуваемых сквозняками, и где главная награда — мелочь в почтовом конверте. Я говорю о холодных субботних утрах, немногочисленной аудитории, состоящей главным образом из учителей пения, взволнованных родителей и, конечно, судей, профессионализм которых варьируется в зависимости от того, насколько их оценки отличаются от ваших. И о юных голосах, срывающихся от волнения.

Как вы, наверное, уже догадались, и я там был. Не в качестве участника, упаси бог! Когда пою я, даже наша собака удирает из дому. А юному дарованию поддержка взрослых необходима, как автогонщику — бригада механиков. В этом качестве выступали родители. Подвезти, подбодрить и все такое. Некоторых детей сопровождала целая куча родственников, и это в сущности была бесплатная клака среди не слишком щедрой на аплодисменты публики. Но мы не такие.

Когда моей Вики — Виктории! — исполнилось двенадцать, ей стало лень заниматься и потребовалось некоторое принуждение, в пределах разумного конечно. Но мысль о сопроводительной команде, представляющей собой все живые листья семейного древа, приводила ее в ужас. — Кто-то один из вас может прийти, — заявила она. — Но не надо усаживаться в первом ряду и мозолить мне глаза. Это было в прошлом году. Вики любила петь и делала это неплохо, но не видела в этом занятии смысл жизни. Дорога на очередной субботний конкурс заняла у нас около часа и привела в крошечный городок на побережье, название которого вам ни о чем не скажет. Вики взяла с собой ноты, бланк участницы и бутылку минералки. Ежегодные певческие фестивали проводились в этом городке с 1948 года, и мы уже дважды здесь побывали. В этом году учительница Виктории заявила ее в четырех различных номинациях. На целый день. Помещение для первого выступления понравилось нам меньше всего — актовый зал с высоким потолком и крошечной сценой, об акустике говорить не приходилось. Собственно, говорить о ней вы могли, но вам пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. И в это время года там было так холодно, что пар шел изо рта.

Мы посидели в машине.

— Ну что ж, — сказал я, — тебе еще что-нибудь нужно? Дочка покачала головой.

Я знал, что у нее уже несколько дней побаливает горло, и она была не в лучшей форме. Мы вошли. Конкурс уже начался. Мы дождались перерыва между выступлениями и, обойдя треногу с видеокамерой, заняли свои места. Стол судьи стоял по центру, а место солистов — справа от рояля перед сценой. Задник сцены был задрапирован тканью, разрисованной по мотивам «Волшебника страны Оз». Судья оказалась женщиной далеко за пятьдесят, с прямой спиной, напудренная и немного угрюмая. Впрочем, я давно уже определил для себя, что бессмысленно пытаться оценить человека, пока он ничего вам не сказал. Викино выступление было в середине программы. Сейчас выступали самые младшие. Низкое зимнее солнце проникало сквозь окна в конце зала, заставляя солистов щуриться.

Утро, детские голоса… Некоторые пели чисто, большинство — не очень, но каждый из них был чьим-то счастьем. Эндрю Ллойд Уэббер пользовался подавляющим успехом. За полчаса мы три раза прослушали «Свист на ветру», за которым последовало «Я просто девушка, которая не может сказать «нет». Я узнал нескольких конкурсантов прошлого года. Дошла очередь до Вики. Она исполнила свою песню и, вернувшись, произнесла:

— Это было отвратительно.

Это не было отвратительно, но мы-то знали, что она может лучше. А я к тому же полагал, как, вероятно, и большинство из присутствующих здесь родителей, что только мой ребенок и заслуживал внимания, а все остальные могли бы уже разъезжаться по домам. Вот кто-то пропел сценку из «Энни», сольную партию из «Отверженных», вслед за этим снова «Свист на ветру», судья что-то черкнула в своем блокноте и вызвала следующую конкурсантку.

Имя было какое-то экзотическое, я толком не расслышал и заглянул в программку. Чантл. Девочку звали Чантл. Это выделяло ее среди множества Эмм и Дженни. На другом конце ряда произошло какое-то движение, и я вытянул шею, чтобы разглядеть это чудо. Маленькая девочка лет восьми-девяти в кардигане и платье, напоминающем занавеси в конторе ритуальных услуг. Девочка встала у рояля, ожидая кивка судьи. Аккомпаниатор сыграл вступление, и мы услышали изумительную интерпретацию темы «Не плачь по мне, Аргентина».

Если позволите, вот мое впечатление. Это было совершенно и вместе с тем — ужасно. Причину такой двойственности я и сейчас не могу объяснить. Дикция певицы была четкой, интонация — безупречной. Чантл выводила мелодию строго по нотам и сопровождала сюжетные повороты песни приличествующими жестами, как актриса. Но видеть восьмилетнего ребенка, так точно передающего взрослые, я бы даже сказал матерые, движения души, было все равно, что наблюдать за прожженной вертихвосткой, имитирующей эротическое возбуждение. Юная конкурсантка пела с пугающим старанием. Если на первый такт она прижимала ладони к сердцу, а на следующий простирала руки к зрителям, то, когда соответствующие такты проигрывались вновь, жесты повторялись с безукоризненной точностью. Чантл смогла даже воспроизвести оригинальную американскую интонацию песни.

Я поискал глазами родителей этого вундеркинда. Ага, вот ее мать. Рядом с нею сидел мальчик лет пяти-шести. Обыкновенный мальчик, ерзающий на своем месте, вертя головой во все стороны. Вся энергия его маленького тела протестовала против навязанной ему неподвижности. А мать… О! Она заслуживала не меньшего внимания, чем ее маленькая дочь. Нельзя сказать, что это была женщина в возрасте или даже «средних лет». Но ее молодость словно вытекла из нее прежде времени. Пепельные, коротко стриженные волосы были зачесаны за уши. Когда дочь пела, мать не отрывала от нее взгляд, безмолвно двигая губами. Нет, она не проговаривала текст, как это делают некоторые родители, пытаясь дирижировать детьми со стороны. Эта женщина, казалось, была полностью захвачена песней, растворена, потеряна в ней, как может быть захвачена нежнейшая из душ величайшим из артистов. Но держу пари, ни Мадонна, ни Лондонский симфонический оркестр не смогли бы произвести на нее и половины того впечатления. Даже мое каменное сердце размякло, ибо невозможно оставаться бесстрастным при виде столь беззаветной любви.

Песня закончилась. Прокатилась волна стандартных аплодисментов, и на лице маленькой артистки вспыхнула, как лампочка, улыбка. Она горела ровно две секунды, и малышка вернулась на свое место. Мать склонилась к ней, шепча что-то, а меня отвлек металлический лязг — человек с видеокамерой складывал треногу. Папаша, — решил я. Сердце мое вновь окаменело. Мне неприятны родители, открыто демонстрирующие безразличие к усилиям других детей. Конечно, большинство из нас волнуется только по поводу своих чад, но правила элементарной вежливости требуют сделать вид, что это не так. Однако на любом школьном концерте или шоу вы встречаете людей, которые не смотрят на сцену, бесцельно шуршат программками и не дают себе труда присоединиться к аплодисментам. Они пришли сюда исключительно ради того, чтобы полюбоваться своим дитятей, все остальное для них — лишь назойливый шум. У меня тоже есть видеокамера, но я уже давно перестал брать ее с собой. Я обнаружил, что, пока ты поглощен усилием запечатлеть какое-то мгновение, само мгновение выпадает из твоей жизни.

Семейство задержалось в зале еще на одну песню, пока отец складывал свою аппаратуру, и они ушли. Девочка возглавляла шествие, а ее братик вприпрыжку следовал в хвосте, как фантик на веревочке. Через десять минут мы с Викторией тоже ускользнули — тихо, не нарушая этикета. Этот тур заканчивался поздно, а нам еще надо было попасть на другой. Результат и оценку можно узнать и потом. Все текло своим чередом: юные исполнители со своими группами поддержки в постоянном движении от одного зала к другому, нарастающее напряжение в ожидании похвалы и боязни провала. После конкурса английской народной песни мы планировали перекусить. Как правило, на таких мероприятиях накрывают столы, но, не являясь поклонником чизбургеров и маринованных огурцов, я предложил идею получше. По пути к машине мы завернули в зал, где проходил первый конкурс, — поглядеть на призовой лист. Чантл заняла первое место. Второе и третье достались конкурсантам, которых я не запомнил. Ну что поделаешь. Принимаем к сведению и движемся дальше.

Сев в машину, мы поехали к побережью, до которого было три-четыре мили. Смена обстановки, подумал я, будет очень кстати. Я чувствовал, что Вики расстроена, раздражена, недовольна выступлением, своей манерой исполнения, голосом и вообще солнцем над головой.

Немного помолчав, Вики сказала:

— Знаешь, мне что-то не хочется возвращаться.

— Что случилось, дочка?

— Хочу домой. Нет смысла продолжать.

На это я высказался примерно в том смысле, что не намерен заставлять ее делать что-то вопреки ее желаниям, но должны же быть у них какие-то разумные основания. Дочь отвернулась к окошку, не сказав ничего определенного. Мы нашли кафе на Эдвардиан. У них закончилась ветчина для сандвичей, но зато не было недостатка в чизбургерах и маринованных огурцах. Мы заговорили об утреннем конкурсе, в частности о победе Чантл.

— Не могу сказать, что она ее не заслужила, — сказал я. — Техника у нее безупречная, и года через два-три есть шанс, что она станет по-настоящему хорошей певицей. Но сейчас она слишком механистична. Натаскана, словно овчарка.

Я не преминул добавить, что Чантл действительно очень одаренная и многое сейчас зависит от того, насколько естественно будет развиваться ее талант. Вики гоняла соломинкой льдинку в стакане с кока-колой. Я продолжил:

— И еще всем известно, что тот зал — проклятое место, а судьи — со странностями. Это была шутка, но в словах моих было и зернышко правды. Уже третий раз мы пролетали в этом конкурсе. И прежде призы доставались крошечным девчушкам, порой не всегда попадающим в такт, но активно закатывающим глазки и размахивающим ручками. Складывалось впечатление, что судьи ставят оценки улыбкам, жестам и поклонам, а не мастерству. Вики улыбнулась, а когда мы возвращались в машину, произнесла:

— Я все-таки продолжу.

Итак, мы не поехали домой и возвратились на конкурс. Я был рад, так как знал, что в дневном туре будут выступать Викины ровесники и ребята постарше. Пусть дочка и не завоюет призов, но она будет в достойной компании. Награды — это хорошо, но гораздо важнее то, к какому кругу ты принадлежишь, кого называешь своими друзьями. Мы еще чему-то смеялись в машине, когда я снова вспомнил малышку Чантл. Она почему-то не давала мне покоя, и я внезапно понял почему.

Неожиданно в моей памяти всплыл кадр из документального фильма о Второй мировой. Фильм назывался, кажется, «Лондонский блиц». Не помню, сколько лет мне было, когда я смотрел его, но хорошо помню шок. Возле дома, в который попала бомба, лежала на тротуаре семья. Среди погибших был крошечный малыш, лежащий с открытым ртом. Образ этот всплыл в моем мозгу, потому что имел что-то общее с лицом поющей девочки, виденной утром. Мне неприятно об этом говорить, но это так. Темные круги вокруг, глаз, приоткрытый рот с опущенными уголками и маленькие неровные зубки. Полчаса спустя я увидел ее снова.

Мы въехали на церковное подворье, представляющее собой внушительную, огороженную территорию. Саму церковь украшало множество разнообразных пристроек, среди которых был и отделанный деревом неф. Именно в этом нефе стояло великолепное фортепиано, было довольно тепло и имела место хорошая акустика. Я оставил Вики готовиться к выступлению. Мой ребенок жаловался на сухость в горле, а бутылка с водой была уже пуста. Я отправился на поиски новой. Импровизированная столовая обнаружилась в глубине здания — помещение без окон с расставленными между колонн металлическими столами и пластиковыми стульями. Народу здесь было немного, и я сразу увидел Чантл. Я узнал ее, хотя девочка сидела ко мне спиной, но эта юбка до пят, кардиган… Наряженная кукла. Она что-то тихо напевала себе под нос, выводя пальцем узоры на столе из рассыпанного сахарного песка.

— Привет, — поздоровался я.

Кукла подпрыгнула. Не буквально, но порыв был.

— Я слышал утром, как ты пела. Поздравляю, ты пела очень хорошо.

Я сразу же пожалел, что заговорил с ней. Похоже, ее охватила паника. Она не знала, что делать, как отвечать. Она смотрела на меня, но ее глаза были пусты.

— Чантл! — услышал я позади.

Это была ее мать. Она не удостоила меня взглядом, точнее, посмотрела сквозь меня. Я поздоровался, и ей пришлось признать факт моего присутствия. Она пробормотала что-то о том, как они опаздывают, и я не мог понять, адресованы эти слова мне или ее дочери. Честно говоря, я чувствовал себя идиотом, и в то же время мне было страшно. Да что там страшно! На какое-то мгновение я ощутил всепоглощающий безотчетный ужас. В то самое мгновение, когда в глазах Чантл появилось выражение… Я не могу сказать определенно, что это было.

Я взял бутылку минералки и вернулся к дочери. Когда начались выступления детей старшего возраста, нам посчастливилось услышать несколько изумительных сопрано, а один веснушчатый подросток — он подъехал позднее — спел что-то из Генделя. Ангел не спел бы лучше. Наш последний «забег» проходил в деревянном нефе. Вики, похоже, смирилась с тем, что этот фестивальный день был не самым удачным в ее певческой карьере, и относилась к происходящему легко и благодушно. Делай, что должно, и будь что будет — такой подход нравился мне гораздо больше, чем нервное ожидание награды или провала. Пой ради самой песни, а награда, если таковая случится, пусть будет приятным сюрпризом. Это — путь без потерь.

Первое, что я увидел, войдя в неф, был господин с видеокамерой. Я огляделся в поисках остальных членов семейства. Все в сборе. Мальчик сидел между матерью и сестрой. Вот его мне было действительно жалко. В этой семье он выглядел единственным нормальным человеком, и могу вообразить, каких страданий стоили ему такие вот «решающие» дни. Надо было выдержать часы невыносимой скучищи, высидеть тихо и чинно в компании взрослых, все внимание которых приковано к сестре! Так я думал. Вики вышла третьей. Она спела — и спела хорошо. Проблема с горлом никуда не делась, и голос был на пределе в некоторых местах, но по сравнению с утренним залом здесь была прекрасная акустика, а Вики расслабилась и успокоилась. Пока моя дочь пела, сзади раздался какой-то резкий звук. Вики не прервалась — позднее она сказала мне, что вообще ничего не заметила. Но меня этот звук заставил оглянуться. Брат Чантл что-то уронил. Его мать бросила на него испепеляющий взгляд. Я посмотрел на Чантл. Она была какая-то потухшая, словно выжатый лимон. Образ убитого ребенка снова встал у меня перед глазами. Цепочка диких ассоциаций заставила меня представить все семейство живущим где-нибудь при похоронном бюро и ежевечерне укладывающимся в гробы, чтобы поспать до утра… Наваждение быстро схлынуло. Мой ребенок пел. Даже аплодисменты здесь звучали громче. Вики возвратилась на место раскрасневшаяся и явно довольная собой. В этом конкурсе Чантл была самой младшей. Она пела спустя двадцать минут после Вики. Выступление ее было еще более совершенным, чем утреннее. Настолько четкая дикция, что это даже резало ухо. Она старалась вовсю. Улыбка была включена и выглядела странно на изможденном личике.

Глазами я указал Вики на мать Чантл. Та снова была растворена в песне, безмолвно шевеля губами. С моего места не был виден господин с видеокамерой, но я знал, что все фиксируется на пленку для бесконечных просмотров выступления дома. Лишь младший член семьи не был одержим командным духом. Он не обращал на сестру ровно никакого внимания. Скорее всего, ее пение до чертиков надоело ему еще дома. Мальчишка ерзал в кресле и размахивал руками. Мать пыталась заставить его сидеть смирно, но он использовал любую возможность, чтобы этого не делать. Наконец она раздраженно, с силой дернула сына за руку, и он затих. Но эта возня отвлекла Чантл. Девочка сбилась и спутала слова. Я слушал вполуха, но этот момент почувствовал безошибочно. И ее мать тоже. Боже, что это был за взгляд! Медузе Горгоне следовало бы взять у нее пару уроков! Когда судья объявила результат, Чантл отметили как подающую большие надежды, а Вики получила вторую премию, всего лишь на один пункт отстав от шестнадцатилетней девушки, занявшей первое место. Я был счастлив, что мой ребенок так хорошо проявил себя в столь достойной конкуренции. Надо сказать, что и конверт с мелочью — штука весьма приятная.

— Могу поспорить, ты не жалеешь, что осталась, — сказал я дочери, когда мы собрали ноты и уже одевались. Она состроила гримаску, которая могла означать что угодно. На улице было почти темно, небо на западе расчерчено красными полосами. Некоторые оставались на вечеринку, но многие поспешили к своим машинам. Я всегда недолюбливал эту местность — слишком плоская, глазу не за что зацепиться. Мне представлялось, что когда-то эта земля была дном, океана, местом, куда не проникал луч солнца. Глядя сейчас на дорогу и поля по обе стороны от нее, я понял, что шоссе просматривается вплоть до горизонта. Скоро солнце спрячется в огненную щель между морем и небом, и все пропадет. Я был не единственным, кого захватило это зрелище.

Чантл стояла рядом с парковкой — маленький темный силуэт в лучах заходящего солнца, похожий на призрак. Я видел, как это привидение сделало шаг, другой… и пустилось бежать. Это выглядело так, словно ребенок вдруг увидел дверь между солнцем и небом и решил во что бы то ни стало добежать до нее, пока она не захлопнулась… Как бы это ни выглядело, девочка бежала к шоссе. Я был слишком далеко, чтобы удержать ее, и беспомощно оглянулся на ее родителей, которые грузили вещи в коричневый пикап. Клянусь, то, что произошло потом, — правда. Я видел это собственными глазами. И никто, кроме меня. Мать оглянулась. И больше ничего. Не побежала за дочерью, не закричала. Бог мой, она даже не изменилась в лице! Просто смотрела на бегущего к дороге ребенка… И ребенок остановился в дюжине ярдов от шоссе. Проскочила пара машин. Девочка повернула и пошла назад. Не говоря ни слова, она забралась в коричневую машину, и они уехали. Как я уже говорил, это было год назад.

В этом году Вики снова участвовала в конкурсе. Несколько месяцев назад она получила первую премию на одном из городских фестивалей. Это вселило в нее энтузиазм и желание еще раз попробовать свои силы. Когда подошло время, мы заполнили документы. Утренние выступления проигнорировали, отправились днем. Я помнил о Чантл и, приехав, поискал ее имя в списках. Когда не нашел, то испытал легкое разочарование — было бы любопытно посмотреть, насколько малышка продвинулась, в этом возрасте год имеет большое значение. Мне не суждено было этого узнать, впрочем, это было всего лишь любопытство. Но — странное дело — Чантл не было на конкурсе, а вот ее семья — была. Я понял это, как только увидел господина с видеокамерой. Обшарив взглядом ряды, я обнаружил и мамашу с сорванцом. Но «поющей куколки» не было.

А что касается мальчишки… Он был одет в шортики и белую рубашку с «бабочкой» и на этот раз не шалил. Да, он уже не напоминал взведенную пружину. Сейчас у него было такое же изможденное выражение лица и пустые глаза, как у его сестры год назад. Я искал взглядом Чантл. Может быть, она за это время изменилась настолько, что я ее не узнаю? Дверь в зал закрылась. Конкурс начался. Когда судья вызвал очередного конкурсанта, я увидел, как мать Чантл подтолкнула мальчика, и он поднялся и пошел к фортепиано мелкими шажками. Если на языке тела можно заикаться, то я видел, как это выглядит. Мальчик добрался до цели, повернулся лицом к залу. Аккомпаниатор взял первую ноту, и на лице ребенка, как лампочка, включилась улыбка. Мать наклонилась вперед, взгляд ее стал напряженным, губы приоткрылись, готовясь артикулировать слова. Чуть слышно зажужжала видеокамера. Я взглянул на Вики, Вики — на меня. У рояля, когда настал нужный момент, мальчик прижал руку к сердцу, открыл рот и запел как заводной соловей.

Так уж вышло, что в нашем подмосковном посёлке я оказался на год-два младше всех, с кем мог дружить, поэтому июнь 2005 года оказался одним из самых скучных месяцев моей жизни. Вернее, мог бы оказаться, кабы не один странный случай. Чертовски странный.

В нескольких километрах от моего дома раскинулся пустырь, на котором, наверное, уже лет семь медленно погружались в землю руины снесённой то ли гостиницы, то ли больницы сталинских времён. Я честно не знаю, что там произошло - какая-то мутная юридическая история с примесью криминала. Сейчас на этом месте, кстати, стоит оздоровительный лагерь, куда меня едва ли пустят. В общем, остались от здания рожки да ножки, всё мало-мальски ценное оттуда давно вывезли или растащили позднее, так что особой популярностью это место не пользовалось. Впрочем, совсем заброшенным тоже не было - на замшелых бетонных блоках периодически появлялись новые надписи, а кругом валялись пустые бутылки и окурки урожая каждого прошедшего года. Слоняясь без дела, я время от времени навещал эту локацию и вскоре уже мог безошибочно указать каждый хоть чем-то примечательный кирпичик.

Где-то на третьей неделе каникул, однако, мне удалось обнаружить нечто новое. Бродя по этому кладбищу камней после ночного ливня, я случайно обратил внимание на угол одного из кусков стены. Под своим весом он опустился почти на полметра вниз, оказавшись посередине широкой ямы. По логике, там должна была образоваться огроменная лужа - но её не было! Вся вода утекла куда-то вниз.

В тот момент я, воннаби-диггер, сообразил, что подвал снесённой постройки вполне мог уцелеть - строили раньше на века. Обрадовавшись хоть какому-то шансу разнообразить невыносимо скучные дни, я начал искать путь в таинственное подземелье. Это заняло ещё дней десять и потребовало неоправданно больших усилий, но в итоге у меня получилось раскопать насквозь ржавый люк, прикрывавший то место, где раньше проходила нормальная лестница.

Раздобыв кой-какое снаряжение и преодолев свой страх перед пауками, я отправился на разведку. В подвале было темно, сыро, промозгло и вообще совершенно отвратительно, но мне грела душу мысль о том, что я, простое школоло, первым иду туда, где со времён царя Гороха не ступал ни один человек. Фонарик едва разгонял вязкую смесь плесени, пыли и тумана, которая здесь заменяла атмосферу - однако я, ежеминутно протирая глаза, с упорством, достойным лучшего применения, продвигался всё дальше вглубь земной коры.

Примерно через двадцать с чем-то ступенек мои резиновые сапоги, наконец, радостно плюхнули об довольно глубокую лужу, ещё не ушедшую через трещинки в бетоне. К счастью, комары не успели облюбовать это место, зато кругом плавали сотни всяческих червей разной степени дохлости. Впрочем, к ним я относился равнодушно, поэтому, не теряя времени, приступил к разведке.

Подвал оказался довольно маленьким. Вернее, он состоял из множества отдельных комнат, в основном крепко запертых или заваленных горами хлама. Кругом были старые стулья, сваленные грудой сломанные табуреты, массивный запылённый комод, штабеля досок разных размеров и прочие малоинтересные вещи, практически сожранные гнилью. Подойдя к комоду как самому многообещающему месту, я принялся осматривать его ящики и шкафчики. Они оказались забиты невнятными остатками тряпок и пыльной стеклотарой, но, уже почти забросив поиски, я нашёл нечто более интересное - плотный пластиковый пакет с чем-то тёмным внутри.

Находка оказалась книжицей в мягком чёрном переплёте, наподобие ежедневника, без единой закорючки на обложке. В тусклом свете фонаря я принялся перелистывать чудом сохранившиеся страницы, и постепенно мой интерес сменился удивлением, а затем смутной тревогой. Все записи были сделаны обычными фиолетовыми чернилами, но мне не удалось разобрать ни единой буквы - они напоминали помесь арабской вязи и перевёрнутых вопросительных знаков, а некоторые вообще состояли из обычных вопросиков. Более того, отпечатанные строки имели такой же точно вид, хотя выглядели, ну, изготовленными на официальной фабрике. На многих страницах я также видел причудливые схемы - не чертежи, не графики, не рандомные почеркушки... Затрудняюсь их описать, уж простите меня. Положив нечитабельную книжку обратно в шкаф, я отправился дальше, тормошить закрытые двери.

Одной из первых оказался вход на лестницу, ведущую вниз. Сейчас я понимаю, как же мне тогда повезло обнаружить хороший коридор, а не какую-нибудь канализационную дырку, через которую пришлось бы лезть задницей вверх - но в то время я воспринял это, как само собой разумеющееся. Все двери в том подвале были оборудованы очень высокими порогами, поэтому вода не стекала дальше верхнего уровня, перенаправляясь, наверное, по дренажной системе. Короче говоря, путь мой продолжился в том направлении - нормальный воздух, сухость и любопытство единогласно указали, что мне лучше пойти именно туда, чем рыскать поверху.

Минус второй этаж действительно оказался весьма приятным местом, если не считать кромешной тьмы и кучи торчащих отовсюду углов. Не будучи особенно оригинальным, я принялся точно так же исследовать эти помещения... Однако буквально через пару минут что-то меня остановило и заставило внимательнее всмотреться в пятно фонарного света.

На полу лежал непонятный тёмный предмет. Я наклонился, чтобы рассмотреть его получше. Перчатка? Резиновая перчатка? Вполне может быть - если допустить, что она сделана на руку с двумя одинаковыми пальцами. Я затравленно огляделся.

Представьте, например, почти полутораметровой высоты мягкое кресло крестообразной формы, шириной в две ладони и изогнутое на манер воронки. Или другое, у которого четыре подлокотника, а сиденье находится прямо на полу. Или резной стол с кучей лакированных поверхностей, расположенных под самыми невообразимыми углами. Или округлые шкафчики, напоминающие пчелиные ульи и открывающиеся вертикально вниз.

Мебелью дело далеко не ограничилось - кругом валялись десятки предметов неведомого мне назначения или пугающе неправильного облика. Что-то вроде свитой спиралью деревянной курительной трубки с кучей выступов, похожих на зубы. Маленькая клетка со скелетом животного в виде колеса телеги - загнутый бубликом позвоночник, отходящие от него спицы и какая-то косточка по центру. Металлический инструмент вроде ножниц с тремя параллельными ручками. Карандаш, заточенный посередине. Целая коробка изношенных шляп, которые можно натянуть разве что на сливу, зато с парой рукавов. Пучок погрызенных стеклянных палочек. Очки, у которых левое стекло закреплено сбоку, а не направлено вперёд. Конверт с чёрной маркой и полустёртыми надписями, сделанный из квадратной двустворчатой раковины...

Возможно, это был склад существ с совершенно иной анатомией, или же просто причуда заказчика. В любом случае я был жутко напуган этим открытием и разыгравшимся воображением. Обстановка напоминала самый обычный подвал или старенький чердак. куда относят ставшие ненужными вещи, если их жалко выбрасывать, и пугала именно сочетанием дикой неестественности с зауряднейшим антуражем.

Наплевав на стремление разнообразить свою жизнь, я быстрым шагом направился к выходу, но второпях ошибся дверью.

Первым, во что я врезался, был расшатанный стул. Вполне человеческой конструкции и нормальной высоты, что поначалу смутило меня ещё сильнее - откуда бы ему взяться в этом царстве абсурда? Впрочем, я быстро успокоился, ухватившись за спасительную соломинку.

Стоп. По моей спине медленно побежали мурашки. У него не было ножек. Совсем. Я медленно обошёл его по кругу. С другой стороны всё-таки обнаружилась одна-единственная нога - та, что ближе к спинке, слева. Стул, однако, непостижимым образом не падал. Я осторожно толкнул его, и он с тихим скрежетом двинулся по грязному полу, как нормальная мебель, продолжая балансировать на одинокой угловой опоре. Пошарив под сиденьем, я не нашёл никаких замаскированных подставок или волшебных механизмов. Пустота - и ничего более.

Это оказалось для меня слишком круто. Я глубоко вдохнул и стремглав кинулся наверх, даже не удосужившись прихватить ничего в качестве трофея. Преодолев весь путь до поверхности за несколько секунд, я сел на ближайший кусок бетона, перевёл дух, с радостью посмотрел на обычную подмосковную природу, тоскливо пересчитал полученные за время этой недолгой вылазки синяки, после чего накрыл люк крышкой и тщательно замаскировал его. С тех пор я больше никогда туда не возвращался и хранил молчание о том, что видел.

А знаете, почему? На начало вылазки мой фонарик был стальным, а наружу я выбрался с пластмассовым.