Зоя (4 финал)⁠⁠

Коля открыл было рот, чтобы возразить старухе, но священник остановил его движением руки:

- Ладно, мы поняли – вы идете с нами. Переубедить вас, как я понял, невозможно.

- Именно, – энергично кивнула Вера.

- Ну что ж… Помогай нам Бог, – просто, без пафоса, сказал священник.

***

Вера рассказала, что для проникновения в Запредельные Пажити нужно посетить семь могил отъявленных мерзавцев, прикопав за оградкой кучку пшена. Отец Серафим показал записную книжку Агнессы, где, очевидно, она и указала нужную последовательность мертвецов. Вера Игнатьевна задала сложную задачку священнику – достать частичку мощей:

- Все равно какого святого, но она должна быть, иначе ничего не получится, - сказала она, наотрез отказавшись объяснять, зачем нужны мощи.

Отец Серафим схватился за голову и пропал на пару недель, а когда появился, осунувшийся, с красными глазами, то предъявил золоченую шкатулку с мумифицированным пальцем.

- Я попаду в ад за это, – устало сказал он старухе. – Это палец Серафима Саровского, и даже не спрашивайте, как я его достал.

Готовились к походу в Пажити основательно. Отец Серафим дал наказ пономарю Пете незаметно подменить чертову икону, когда Зоя ее выпустит, и предъявить ту, с Николаем-Чудотворцем, которую запрятал на полати Виталий. Коля наврал Нине, что уходит в ночной караул, но прощался с ней так, будто собирался на войну, и она удивленно захлопала глазами, когда он сжал ее в объятиях, долго вдыхая ее запах, уткнувшись во впадинку за ухом. Зашел Коля и к Иван Иванычу, пространно намекнув, чтоб приглядывал за женой «ежели чего».

***

Тишина, холод и отблеск снега под светом фонарика сливались на кладбище в отстраненную гармонию; с берез неслышно сыпалось крошево инея, где-то далеко прогудела машина. Вера Игнатьевна ежилась в пальто с облезлым воротником, и, пока Коля с фонариком искал первую могилу, лязгая зубами, рассказывала:

- Кроули пишет, что они не должны обнаружить наше присутствие, пока талисман со мной. Поэтому вы должны держаться ко мне как можно ближе.

Они обошли могилы, указанные в записной книжке Агнессы: Коля долбил лопатой мерзлую землю, а Серафим сыпал в ямки пшено, придерживая под полушубком икону Серафима Саровского. Когда они закопали последнюю ямку, священник спросил:

- И что теперь?

На кладбище ничего не изменилось – те же пышные навалы снега, торчащие кресты и пятиконечные звезды на пирамидках.

- Вот оно! – воскликнула Вера и указала на трещину, на их глазах прорезавшую слой снега около последней могилы.

Трещина увеличивалась, обнажая землю с мертвой примятой травой и листьями. Старуха аккуратно ступила в этот прогал, и он расширился, убегая в темноту кладбища. Чем дальше они шли, тем шире становилась тропинка, и вскоре Коля увидел, что над кладбищем поднимается мутный розовый рассвет; снега почти не было. Красноватый свет осветил уходящее за горизонт поле, усеянное камнями всех размеров – от огромных валунов до крошева небольших голышей. Там и сям полотно бесплодной земли нарушали разрытые прямоугольные провалы. Коля опасливо приблизился к одному, заглянул, вытянув шею: на дне неглубокой ямы бессмысленно хлопала глазами девушка с белесо-фиолетовой кожей и желтыми волосами, свалявшимися в паклю. Она силилась что-то сказать, натягивая жилы на шее, но все что у нее получалось, это умоляюще смотреть на людей, заглянувших в ее могилу.

- Пойдемте, – сурово сказала Вера и дернула Колю за локоть.

- Может, ей можно помочь?

- Нельзя, - отрезала Вера. - Смотрите…

Она ткнула пальцем вдаль, и Коля увидел, как один из валунов дрогнул и развернулся – на них смотрела огромная тварь с глазами-плошками и длинным безгубым ртом, растянувшимся от уха до уха. Валун размером с пару автомобилей оказался ее необъятным брюхом, которое она с хрипами и вздохами потащила за собой по земле. Отец Серафим охнул и попятился.

- Не бойтесь, для нас они не опасны, – успокоила его старуха, но отступила от могилы на несколько шагов.

Достигнув могилы, существо с трудом встало на колени и потянулось к девушке, чьи глаза наполнились слезами и ужасом. Вытянув ее из ямы, тварь со стоном наслаждения разинула рот, полный тупых коротких зубов, и одним махом откусило ей половину головы.

- Пойдемте, - снова повторила Вера. – Нечего на них смотреть. Это потерянные души.

- Кто? Девушка или этот жирный урод? – спросил Коля.

- Оба. Жирдяй – тот, кто при жизни жил только наслаждениями, закостенел в плотских удовольствиях, лишил себя хоть какого-то устремления духа. Девушка не так давно умерла и оказалась в Запредельных Пажитях. Когда он ее сожрет, она станет частью его, частью ненасытной утробы, и его желание жрать только увеличится. Они обречены таскаться по этой бесплодной пустыне бесконечность, до второго пришествия Христа.

- А потом? – подал голос заинтересованный священник.

- Могут попросить милости и прощения, как я понимаю. Преступлений против других людей они не совершали, так что, может, и выпросят.

Коля окинул взглядом поле и увидел другую тварь с еще более огромным брюхом. Она еле двигалась, с трудом волоча свой живот и увязая ножищами в мягкой жирной земле.

Вера уверенно шла, ловко обходя камни, и священник еле поспевал за ней, придерживая свою икону. Впереди показалась покосившаяся церквушка, и Коля испытал даже что-то вроде разочарования – она выглядела как обычная сельская полузаброшенная церковь, а не так, как по его представлениям, должен был выглядеть храм Сатаны. Скособоченная колокольня из потемневших досок, заколоченные окна выглядели убого, а не пугающе.

- Это именно она? – с сомнением спросил он Веру.

- Определенно она, – довольно кивнула старуха.

Вера толкнула дверь, осторожно заглянула, и Коля подумал, что это неправильно – старуха вела их, мужчин, за собой, будто оберегая и защищая. Он сунулся вперед и вошел в притвор, услышал, как сзади ахнул отец Серафим. Вместо небольшого притвора и зальчика церквушка явила внутри бесконечное пространство: крутые стены, похожие на скальные склоны, уходили вверх на десятки метров, иконостаса и алтарной зоны вовсе не было видно – зал уходил в необозримую перспективу вперед, терялся в тонкой легкой дымке. Церковь была заполнена неподвижными фигурами, словно отлитыми из цемента: стариками и старухами, юными девушками и статными парнями, зрелыми женщинами и подростками, Колин взгляд выхватил даже фигурку девочки лет десяти. Одеяния их принадлежали разным эпохам – кто-то был одет в кафтан и молодецкие сапоги с загнутыми носами, на ком-то сидел ладный пиджак с широкими плечами, на одной девушке Коля увидел пышное бальное платье и крошечные розы, венчавшие голову. Они двинулись вперед, и отец Серафим спросил громким шепотом:

- Это его паства?

- Да. Они молятся ему, - ответила старуха.

- И этот? – Коля кивнул на полуголого губастого африканца в юбке из мягкой струящейся травы. – Он может и о христианстве-то ничего не знал.

- А и не надо знать. Поклонение злу – вещь вне времени и вне расы, вне культуры и вне эпохи.

В стенах, уходящих ввысь, зияли узкие провалы- щели, из темноты которых змеились красные кривые вены, спускаясь к дощатому полу, врастая в него влажными язвами. По желтой вздувшейся штукатурке сочилась бурая влага, капала там и сям гулким звуком, умноженным высокими сводами.

- А где иконостас? – Серафим встал на цыпочки и покрутил головой.

- Вы его не увидите и не найдете в одиночку, - сказала Вера. – Мы никогда не достигнем противоположного конца без проводника. Нам нужен проводник.

- И где его взять?

- А вот прямо тут и возьмем. Давайте свою кость, - протянула она раскрытую ладонь Серафиму.

Тот отдал ей футляр с мощами Серафима Саровского и старуха кивнула Коле:

- Ну, давай парень, выбирай.

- Что выбирать?

- Того, кто будет нашим проводником. Выбери любого из его паствы.

Коля пожал плечами, осмотрелся и ткнул пальцем в женщину средних лет с пухлым, но довольно привлекательным лицом. Одетая в пышное платье и чепец с лентами, она сжимала в одной руке плетку, другую держала у лица.

Вера оттянула ей нижнюю челюсть и засунула ему в рот ссохшийся палец, протолкнула подальше в горло. Женщина шумно выдохнула, открыла глаза и уставилась на старуху полным ужаса взглядом, серая пыль посыпалась с ее щек. Вера медленно и раздельно спросила:

- Как тебя зовут?

Женщина помотала головой, пытаясь стряхнуть пальцы старухи с подбородка, но та только сильнее сжала их и повторила:

- Как зовут? Как тебя зовут?!

- Дарья… - непослушными губами выговорила наконец она. – Дарья Салтыкова.

- Это же Салтычиха, помещица! – воскликнул Коля. – Она крестьян мучила, нам в школе рассказывала.

Салтыкова отряхнула руки и лицо от белого порошка, круглыми изумленными глазами обвела церковь.

- Меня помиловали?

- И не думай даже, - отрезала старуха. – Отбудешь, тут, сударыня, всю свою уготованную вечность и еще немножко. Веди нас, Дарья, к иконостасу.

Салтычиха сделала шаг назад, оступилась, упала. Споро подскочив, она бросилась вон, направившись к двери. Коля было кинулся за ней, но Вера Игнатьевна схватила его за руку:

- Далеко не уйдет.

Салтычиха преодолела несколько метров и будто впечталась с размаху в невидимую стену, снова упала и расплакалась. Вера укоризненно покачала головой:

- Ты, матушка, похоже, совсем из ума выжила, покуда в каменном мешке сидела! Твой хозяин поблажек не дает.

Она подошла к помещице, вытащила из-за ворота монетку и приложила ее к щеке Салтыковой. Раздалось шипение, помещица завизжала.

- Веди, сволочь! – крикнула старуха и тряханула Салтычиху за шиворот. – Иначе я тебе ее сейчас в рот затолкаю, изнутри сгоришь!

Помещица, всхлипывая, двинулась вперед, не забыв, тем не менее, жеманно приподнять юбку; троица двинулась следом. Салтыкова чертила странную траекторию - делала несколько шагов вперед, отступала, потом вела влево, снова сдавала назад. Коле казалось, что они топтались на месте, петляя по церкви, но Вера Игнатьевна с решительным лицом без тени сомнений шла за помещицей, и он успокоился. Пробираясь между неподвижных фигур, Коля увидел, как из стены, из устья, обрамленного алыми наростами, выпал человек головой вперед. Мужчина в строгом пиджаке и брюках со складками ударился о дощатый склизкий пол, с кряхтеньем встал, дико озираясь по сторонам, несмело позвал:

- Эй… Кто-нибудь!

- Черт! – воскликнула Вера, присела, спрятавшись за ноги одной из фигур.

Она дернула Салтычиху за платье и та бухнулась на колени, Коля и отец Серафим пригнулись, следуя примеру старухи. Мужчина в хорошем костюме, загребая ногами, сделал несколько неверных шагов, и тут же в глубине частокола серых ног, будто измазанных в цементе, мелькнула большая темная тень. Мужчина остановился, присмотрелся и вдруг визгливо закричал – на него шла тварь, составленная из двух половинок. Одно обнаженное человеческое тело было примотано к другому лицом к лицу, плоть наливалась синюшно-багровыми трупными пятнами, тела жидко плавилась гнилью и гноем в местах соприкосновения. Тварь роняла брызги личинок, шустро перебирая четырьмя ногами.

- Привратник… – злорадно сказала Салтычиха.

- Тссс… - одернула ее Вера. – Он и тебя сейчас обработает, будешь болтать!

Мужчина рванулся было с места, но запнулся о кучу алых наростов на полу, упал, перевернулся на четвереньки и шустро пополз. Тварь настигла жертву, одна из половинок завела руки за спину, хрустнув плечевыми суставами, приподняла его, отчаянно верещащего. Другая половинка посмотрела на него сгнившими провалами глаз и засунула ему в рот одну руку, палец другой – в ухо. Мужчина захлебнулся воплем, и вдруг лицо его стало недвижимым и спокойным, он выпрямился как струна и застыл. Тварь поставила его на пол, и тут же новообращенный покрылся серой пылью, будто изморозью, пополнив бесчисленную паству нечистого еще на одного.

- Охренеть… - тихо произнес Коля.

Отец Серафим не смотрел, он быстро шевелил губами, творя молитву. Они посидели еще пару минут, ожидая пока тварь растворится бесплотной тенью среди этих живых изваяний.

- Вот ведь как, даже дьявол не так изобретателен, как люди, – усмехнулась Вера, вставая.

- То есть? – спросил Коля.

- Это же старая казнь «брак с мертвецом» – живого человека привязывали к трупу, ткани начинали преть и гнить от соприкосновения с мертвым телом, и приговоренный умирал долго и мучительно. Изощренно, не находите? Сам Сатана в восторге, – хмыкнула она.

Коля шел за Салтычихой, вглядываясь в лица живых изваяний. Недвижимые и немые – сколько лет, веков и тысячелетий простояли они так, внимая своему повелителю? Мелькали чалмы, косынки, пышные шляпки и цилиндры, красноармейские шинели и форма офицеров СС, узорчатые камзолы семнадцатого века и драные куртки бедняков. Его взгляд зацепился за плюгавого мужчину с близко посаженными глазами и носом-уточкой, одетого в гимнастерку и фуражку с пятиконечной звездой, и Коля тихо охнул:

- Это же Ежов! Бывший комиссар госбезопасности!

- Самое место тут ему, – кивнула старуха. – Кровавый пигмей.

Салтычиха ускорила шаг, лавируя между безмолвными членами паствы. Коля ощутил, как к горлу подступила тошнота, в животе набух тугой тяжелый ком.

- Пришли, – угрюмо сказала Салтыкова.

Ряды серых изваяний редели, наконец, они вышли к тому, что, очевидно, было алтарной частью этой невозможной церкви. Из серой пыли и мглы, будто призрачный корабль, выступала глыба иконостаса, и Коля глубоко вдохнул, молясь, чтоб его снова не вывернуло.

- О господи… -– прошептал отец Серафим и мелко и быстро закрестился дрожащими пальцами.

Девять рядов икон уходили в мутную белесую высь, где неподвижно висела серая пыль с живых мертвецов, поющих безмолвную славу своему равнодушному хозяину. Из досок, закрытых буро-коричневой краской, прорастали люди: над поверхностью торчали головы, торсы, кто-то выступал половиной головы и плечом. Звук нарастал постепенно, как будто осторожно выкручивали громкость радио: кто-то из этих живых несчастных беспрерывно кричал на одной ноте, кто-то стонал, кусая губы, кто-то дергался и стучал свободной рукой по доске, пытаясь высвободиться. На Колю обрушилась какофония из воплей и проклятий, стоны слились в один непрекращающийся гул. Он с изумлением увидел, как к лысому мужику, голова которого высовывалась только по верхнюю губу, подползла мелкая голая тварь, похожая на крысу, обнюхала его левый глаз и вдруг кусанула прямо за веко. Отрывая крошечные кусочки, она оставила его с окровавленным обнаженным глазным яблоком. Девушка со светлыми волосами выступала из иконы по пояс, но кисти ее рук тонули в полотне, и она не могла сбросить с себя ползучую красную лиану, которая сдавливала ее голову, оставляя вдавленные красные полосы. На глазах Коли лиана вдруг дернулась, сжалась, и череп девушки с хрустом лопнул.

- Вот туда! Туда нам нужно вставить настоящую икону! – крикнула старуха, указав наверх.

Коля увидел прогал в третьем ряду, между лысым толстяком, увязшим в доске одной ногой и тощей старухой с провалившимся носом. Отец Серафим, потрясенно замерший перед сумасшедшим, немыслимым иконостасом, очнулся и потрясенно произнес:

- Кто это? Почему они увязли в этих иконах?

- Это сами умельцы, кто для сатанинского иконостаса образа решился писать, – ответила за старуху Салтыкова.

- Именно, – кивнула Вера Игнатьевна. – Это и есть икона – не только сама доска, но и иконописец. Если пишешь для самого нечистого, будь готов и в адские муки окунуться. Хочешь аж самого Бога одолеть – пожалуй в сие райское местечко. За так-то он ничего не дает.

- Так вот почему изображения не было… Может, Агнесса передумала? – сказал Коля. – Икона же давно была готова, но она не отнесла ее сюда.

Салтычиха вдруг бухнулась перед Верой Игнатьевной на колени:

- Матушка, не губи! Отпусти ты меня! Я ж тут тысячу раз по тысяче раскаялась и у Бога прощения попросила!

- Да иди, я что, держу тебя, - пожала плечами старуха. – До иконостаса довела, боле от тебя ничего не надо, свободна!

Салтычиха подобрала юбки и проворно юркнула в толпу серых изваяний, и Коля увидел, как мелькнула среди неподвижных фигур темная многорукая тень.

- Прощения она просила, – фыркнула Вера. – Отсюда до Бога молитвы не долетают!

Она толкнула деревянные дверцы, ведущие за иконостас, и Коля с отцом Серафимом двинулись за ней. За дверями оказалась небольшая полукруглая алтарная зона, где, как и положено, поблескивал церковной парчой стол с дарами. Только вместо просфоры был кусок гнилого мяса с опарышами, а в чаше вместо вина - мутная вода с бензиновыми разводами и раздавленными размокшими окурками. В узкое окно виднелась каменистая равнина, по которой тащили свои утробы бесформенные, разбухшие от мяса жирные уроды.

Слева в узком пространстве между стеной и иконостасом несла свою службу в адской церкви огромная, ростом почти до верхнего ряда икон, тварь. Она была похожа на скорпиона на четырех человеческих ногах, согнутых в коленях, которые срастались и плавно переходили в торс мертвеца, расположенного головой вниз. Мертвая башка с неподвижными глазами и вываленным распухшим языком болталась между коленей, из распоротого брюха свисала запекшаяся высохшая требуха. Ноги мертвеца безвольно болтались в воздухе, а между ними росла голова существа, сложенная будто из множества слоев скорлупы от огромных яиц – ни глаз, ни рта, ни носа. Спереди из торса мертвеца таращились с десяток тонких длинных рук, которые, словно паучьи лапы шарили по всему иконостасу. Коля увидел, как тварь тонким острым ногтем подцепила одного несчастного за ребро, проткнув кожу и мышцы спины. Другого она медленного доводила до крайней точки страдания, тыкая пальцем в глаз, где уже продолбила кровавую дыру в недра черепа. Она словно музыкант на органе, извлекала из иконостаса адскую какофонию воплей, визга и стонов. На вошедших тварь не обратила ни малейшего внимания, терзая застрявших в иконах.

- Как мы заберемся на пятый ряд? – озадаченно прошептал Коля.

- Тут что, мало ступенек? – пожала плечами Вера и указала на выступающие ноги, руки, головы и торсы множества несчастных, торчавших из досок.

- Господи, прости! – перекрестился отец Серафим и встал на чей-то локоть, ухватившись за каркас иконостаса.

- Стойте, батюшка, - Вера дернула его за рясу. – Дайте, я пойду первая.

- А вам туда зачем, Вера Игнатьевна? Я сам прекрасно вставлю.

- Нет, вы не знаете, как, – быстро и смущенно ответила старуха, и Коле показалось, что она только что соврала. – Там есть один нюанс.. В общем, без меня вы не справитесь.

- Тогда я тоже полезу, – сделал шаг вперед Коля, а священник и Вера одновременно воскликнули:

- А ты зачем?!

Коля, не отвечая, ухватился за удобно торчащее колено и, осторожно встав на чью-то макушку, подтянул ногу. Он лез на иконостас по теплой человеческой плоти, стараясь не думать о том, что подошва ботинка только что смяла чей-то нос, потому что на этой голове была удобная точка опоры. Коля дернул головой, когда мимо него проскользнула лапа существа, разрывая кожу на очередном несчастном.

Они достигли нужного ряда, и в открывшийся прогал Коля увидел серое безмолвное море паствы нечистого – тысячами и тысячами уходили их ряды в пыльную даль, а стены выплевывали все новых и новых людей. Коля увидел, как перекрестился отец Серафим, творя свою неслышную молитву, и лицо его исказилось от боли – он и подумать не мог, как много их, выбравших путь служения злу. Он вынул из-за пазухи икону и протянул ее Вере, но она отвела его руку и серьезно сказала:

- На этом наш путь расходится, отец Серафим. Спасибо, что помогли, что ввязались в это...

- Что..?!

- Я обманула вас. Икона Серафима не поможет. Нужно, чтобы это место занял человек, и не просто человек, а праведник. Праведница я конечно аховая, но я все-таки была пострижена в монахини, и этого, если верить сэру Алистеру, достаточно. Я была обещана Иисусу… Христова невеста, все такое, вы сами знаете. Пора исполнить обещание. Даже такая как я, на долгие века отодвинет то время, когда на это место в ряду сможет встать адописная икона. Вот… возьмите…

Вера вынула из кармана ключ:

- Это ключ от моей комнаты. Вы видели – там сотни книг. Читайте, думайте, ищите… Может быть, вы сумеете найти способ, каким можно разрушить храм Сатаны. Если кто-то сумеет это сделать, на земле настанет рай, и страшный суд не понадобится.

Отец Серафим с ужасом смотрел на старуху:

- И вы думаете, я позволю вам это сделать? Да вы с ума сошли, Вера Игнатьевна! А ну, слезайте, будем искать способ вместе!

Вера покачала головой.

- Нет. Это последнее окно, иконостас почти заполнен. Если эту дыру не закрою я, скоро сюда встанет икона Агнессы, и вы ничего не сможете сделать… Никто не в состоянии держать ее вечно, она предназначена только для этого места.

Серафим покусал нижнюю губу, обвел глазами серых истуканов внизу и медленно, толчками произнес:

- Давайте тогда… тогда я.

Вера фыркнула:

- Вы, мой дорогой, увы, не праведник! Мало быть священником, надо быть монахом.

- Не знаю… это.. это неправильно, – с болью сказал Серафим.

- Странно, что вы это говорите, вы, священник православной церкви. Разве она не сплошь на жертве построена? «Если только можно, авва, отче, чашу эту мимо пронеси»…

Она повернулась к Коле:

- Ты хороший парень, Николай. Ты еще послужишь людям. Держи… Это для того, чтобы выйти отсюда.

Вера Игнатьевна сняла с шеи цепочку со старой полушкой, протянула Коле. Она наклонилась к нему, жарко зашептала на ухо. Коля серьезно кивнул, старуху он не переубеждал – он видел, что это бесполезно.

Вера сунула голову и плечи в проем, и тут же дрогнул, заскрипел, загудел весь иконостас. Тварь внизу мелко задрожала, засучила тонкими лапами. От рамы к старухе протянулись бурые волокна, похожие на высушенные нитки мышц, коснулись ее волос, быстро прорастая, оплели шею, спустились на лоб и глаза.

Коля дернул священника за рясу, и они начали спускаться, и когда отец Серафим ступил на пол, Коля увидел, что глаза его совершенно мокры, а лицо кривится от рыданий. Он задрал голову - бурые плети совершенно закрыли старуху, и к ней протянула гадкую лапу четырехногая тварь. Вдруг она издала тонкий, пронзающий уши свист, и от проема, где повисла вечном плену вера Игнатьевна, потек тонкий серебряный ручеек. Лапа тварь покрылась черными пятнами, похожими на плесень, а из последней рамы дьявольского иконостаса вдруг ударил сноп света.

- О господи, чудны дела твои…– завороженно прошептал священник.

Из моря сатанинской паствы послышался вздох, будто все насильники, убийцы, маньяки и тираны выдохнули одновременно, и проем погас, вновь явив пустоту – но теперь в окно было видно серое, будто осеннее небо. Вера Игнатьевна исчезла.

Коля выхватил у потрясенного священник икону Серафима Саровского, и сделал то, о чем ему прошептала старуха на иконостасе – прислонил ее к стене дьявольского храма, и ударил по ней монетой. Он поддел правый край иконы, и она открылась, словно дверца, открылась в темноту зимней ночи. Проем был слишком мал, чтобы в него мог пролезть взрослый мужчина, но Коля сунул туда голову и с удивлением понял, что ему ничего не мешает протиснуться вперед. Он вывалился на снег, сзади с кряхтеньем приземлился священник. Когда Коля обернулся, то никакого хода в Запредельные Пажити уже не было.

Отец Серафим обнял его, захлюпав носом у самого уха.

- Она не осталась там, я уверен, – твердо сказал он. - Он пощадил ее.

- Он?

Священник указал пальцем в темное беззвездное небо и улыбнулся.

Москва, дом полковника в отставке Вавилова Николая Степановича, январь 2020 года

Сергей отпил безнадежно остывшего чаю, спросил:

- А что стало с той иконой, что держала Зоя? Выпустила она ее?

Николай Степанович кивнул, морщинистый мешочек на его шее затрясся.

- В ту же ночь выпустила. Петя со своим стажем воровства на базарах так ловко подменил икону, что постовой ничего не заметил.

- И где она сейчас? – глаза репортера заблестели.

Николай Степанович глухо хмыкнул и развел руками:

- Не знаю. Ее забрал отец Серафим, и дальнейшая судьба иконы мне неизвестна – через два года священника зарезали грабители в Москве, напали на темной улице. Но я знаю, что он отчаянно искал способ избавиться от иконным – поначалу жег ее, и святой водой поливал и кислотой, резал, рвал, все бесполезно. Он забрал библиотеку Веры Игнатьевны, перевез к себе в Москву, все искал ответы в книгах.

- А Зоя?

- С Зоей все было отлично. Она ничего не помнила о своем многодневном стоянии, просто провал в памяти. Зоя вышла замуж, нарожала детей и прожила вполне обычную жизнь в Куйбышеве.

- Неужели у вас нет никаких предположений, где может быть та самая дьявольская икона?

- Увы, нет, – Николай Степанович развел руками.

- Ну а вы… – Сергей выключил диктофон. – Вы теперь истово верующий?

Николай Степанович задумчиво покачал головой и после длинной паузы ответил:

- Вряд ли. Видите ли, благодаря этой истории я познакомился с замечательными людьми, и именно люди – Вера Игнатьевна, отец Серафим, Зоя, пономарь Петя – именно люди отодвинули апокалипсис. Я ни разу не видел ни Бога, ни ангелов, видел только живых людей, которым не все равно, которые готовы были принять вечную муку ради других. Стал ли я верующим… Не думаю.

Когда Сергей распрощался и ушел, старик поднял крышку древнего проигрывателя “Романтика”, опустил иглу на пластинку. Зазвучал теплый голос Бернеса, подсвеченный и оттененный легкими потрескиваниями старой пластинки. Но они не портили музыку, делали ее более душевной и близкой.

«Как я люблю глубину твоих ласковых глаз

Как я хочу к ним прижаться теперь губами

Темная ночь разделяет, любимая, нас

И тревожная черная степь пролегла между нами».