Завтра было всегда. 4 часть⁠⁠

В подвалах Института хронофизики всегда пахло одинаково — озоном, сырой штукатуркой и безнадежностью. Лампы под потолком, защищенные стальными сетками, гудели на одной унылой ноте. Под этот гул хорошо было думать о том, что всё в мире имеет свой предел усталости: и металл генераторов, и человеческое сердце. Они лежали на узких медицинских кушетках, укрытые серыми солдатскими одеялами. Их было трое. Они казались здесь чужими, словно экспонаты, по ошибке привезенные в музей старой войны. Их одежда — эти нелепые, пуховые куртки ядовито-оранжевого и зеленого цветов — лежала на полу. Василий сидел на табурете в углу бокса, не снимая шинели. На коленях у него стоял жестяной поднос с тремя гранеными стаканами. Чай был крепким, почти черным. От него шел густой пар, пахнущий мирной жизнью и дешевым сахаром.

Первым зашевелился парень с короткой бородкой. Он долго смотрел на побеленный потолок, потом перевел взгляд на Василия. Его глаза были расширены от подступающего ужаса, какой бывает у людей, выживших после крушения поезда

— Где мы?.. — голос парня был хриплым, надтреснутым. — Мой телефон… где мой телефон? Василий молча протянул ему стакан. Парень попытался взять его, но пальцы не слушались, и стеклянные грани мелко застучали о зубы.

— Пей, — тихо сказал Василий. — Телефон твой в особом отделе. От него все равно здесь нет толку. Здесь нет ваших станций связи. Здесь вообще мало чего есть из того, к чему вы привыкли. Вторая — девушка с бледным лицом и растрепанными светлыми волосами — села на кушетке, поджав колени к груди. Она смотрела на портрет генерального секретаря на стене так, словно увидела ожившую мумию.

— Это... Москва? — спросила она одними губами. — Но почему всё такое... серое? Где реклама? Где машины? — Это Москва, дочка, — Василий достал пачку «Явы», но бросил взгляд на Анну, стоявшую у двери, и убрал сигареты обратно. — Только та Москва, которая не захотела умирать в девяносто первом. Мы тогда остались на посту. А вот вы, похоже, приехали из места, где все решили разойтись по домам. Парень в углу, самый молодой из них, горько усмехнулся. Из его носа текла тонкая струйка крови — следствие баротравмы при переходе через мембрану. Он вытер ее рукавом чужой, казенной рубахи. — Разошлись по домам... — повторил он с надрывом.

— Да если бы. Мы там тридцать лет грызем друг другу глотки за бумажки с водяными знаками. У нас Москва-Сити горит огнями, капитан, а в ста километрах от нее люди дровами печи топят, как в девятнадцатом веке. Мы всё продали. Заводы, космос, память — всё пустили с молотка. Вы думаете, у вас тут ад? Нет, капитан. Ад — это когда у тебя есть сто сортов колбасы в магазине, но тебе некому доверить свою жизнь, когда придет вечер. В боксе повисла тяжелая, осязаемая тишина. Было слышно, как за толстой стальной дверью, где-то в недрах лаборатории, натужно воет охлаждающий контур главного излучателя. Анна отошла от двери, подошла к кушетке девушки и мягко опустила руку ей на плечо. Рука Анны была теплой, надежной. — Полковник из особого отдела уже подписал бумаги, — негромко, обращаясь только к Василию, произнесла она.

— Для ЦК они не люди. Они — идеологическая диверсия. Ошибка вероятности. Их прикажут ликвидировать до рассвета, чтобы не смущать умы рабочих. Василий посмотрел на свой хронометр. Стрелки показывали три часа ночи. Самое глухое время, когда живые кажутся мертвецами, а мертвецы возвращаются, чтобы спросить за прошлое. Он встал, и его шинель тяжело хлопнула по голенищам сапог. — Значит, рассвета они не увидят, — сказал Василий, глядя на троих хрононавтов. — Если мы им не поможем. *** Коридоры девятнадцатого бюро к четырем часам утра казались вымершими. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды серых стальных шкафов с личными делами, запертыми на свинцовые печати. Шаги Василия гулко отдавались от бетонного пола. Под мышкой он держал папку с фальшивым предписанием на перевод заключенных, а в кармане шинели пальцы привычно нащупывали холодный металл плазмотрона. У самого выхода к подземному гаражу дорогу ему преградила фигура. Человек стоял у окна, куря толстую папиросу «Герцеговина Флор». Дым сизыми кольцами поднимался к потолку, где лениво вращались лопасти старого вентилятора. Это был полковник Семен Хромов. Человек, с которым Василий в восемьдесят девятом делил последний сухарь в ущелье под Кандагаром, и который в девяносто первом лично выставлял оцепление вокруг партийных дач.

— Далеко собрался, Вася? — Хромов не повернул головы. Он смотрел в окно, на мокрый внутренний двор, где у грузовика ГАЗ-66 конвой прогревал мотор. Василий остановился в трех шагах. — Нужно отвезти гостей на полигон «Измайлово», Семен. Особое распоряжение из центра. На латание пространственного шва. Хромов горько усмехнулся. Он медленно повернулся, и Василий увидел его лицо. Это было лицо человека, который слишком долго не спал. Глаза полковника покраснели, а кожа казалась пергаментной, серой под тусклым светом дежурной лампы. Он вынул папиросу изо рта и стряхнул пепел прямо на чистый подоконник. — Не ври мне. Не надо. Мы слишком многое вместе прошли, чтобы сейчас разыгрывать этот дешевый спектакль из ведомственных инструкций. Я видел рапорт Анны. И я видел приказ о расстреле, который лежит у меня на столе. На нем еще чернила не высохли. Василий промолчал. Воздух в коридоре вдруг стал тяжелым, как перед грозой. Где-то в глубине здания зашумел лифт — кто-то поднимался из подвалов лаборатории. Время уходило, просачивалось сквозь пальцы, словно сухой песок.

— Они рассказали тебе, да? — Хромов сделал шаг вперед, его голос упал до шепота. — Про их Россию? Про банки, про нищету, про то, как они сдали всё, за что наши отцы гнили в окопах? Ты им поверил, капитан? — Я поверил тому, что они живые, Семен, — тихо ответил Василий, глядя другу прямо в глаза. — Они не диверсанты. Они просто заблудились во времени. И если мы их расстреляем здесь, в этом подвале, мы ничем не будем лучше тех, кто развалил Союз в их реальности. Мы станем палачами собственного будущего. Хромов со злостью бросил окурок на пол и раздавил его носком начищенного сапога. — Наше будущее — здесь! — он ткнул пальцем в сторону окна, где за стенами бюро просыпалась рабочая Москва. — Неужели ты не понимаешь? Если этот их мир победит, если мы позволим этой временной петле затянуться — нас не будет. Твоей шинели не будет, моих наград не будет. Будет сплошной базар от Бреста до Владивостока. Я защищаю эту страну, Вася. Даже если для этого мне нужно пустить в расход троих несчастных штатских. Полковник медленно опустил руку к кобуре на ремне. Это было движение, отточенное тысячами тренировок. Движение старого солдата, который разучился сомневаться. Василий не стал доставать плазмотрон. Он просто сделал полшага вперед и перехватил запястье Хромова. Хватка у Василия была железной, сухой. Металл квантового хронометра на его руке больно вдавился в кожу полковника.

— Не надо, Семен, — выдохнул Василий ему прямо в лицо. — Мы не для того выжили в Афгане, чтобы стрелять друг в друга из-за чужих ошибок в формулах хронофизиков. Пропусти меня. Ради того парня, которого ты вытащил из-под обстрела под Баграмом. Хромов замер. Несколько секунд они стояли так — два немолодых офицера мертвой империи, сцепившись руками в пустом коридоре КГБ. Было слышно, как тяжело и прерывисто дышит полковник. В его глазах боролись уставший уставной долг и остатки той старой, окопной верности, которую не пропишешь ни в одной секретной директиве. Наконец, Хромов обмяк. Он медленно опустил руку. Василий разжал пальцы.

— Дурак ты, Костров, — тихо, с нечеловеческой усталостью сказал полковник, отворачиваясь обратно к окну. — Чистокровный дурак. Вас перехватят на третьем кольце. Перехватчики уже выехали. — Спасибо, Семен, — Василий поправил шинель. — Не за что, — Хромов снова достал пачку папирос, но его пальцы заметно дрожали. — Если вернешься в их девяносто первый... сделай так, чтобы они хотя бы космодром наш не продавали. Жалко космодром-то. Василий не ответил. Он развернулся и быстро пошел по коридору вниз, к ждавшим его в темноте гаража беглецам.