Запись из ада⁠⁠

Часть первая

Часть вторая

Часть третья. Запись

Я смотрю на заляпанный кровью ноутбук, затем обвожу взглядом бар, мини версию ада, в который он превратился.

— Вы понятия не имеете, о чём просите, — тихо говорю я старику. — Вам кажется, что вы всё понимаете, но это не так.

Безумный старик наклоняется ближе и прижимает остриё кинжала к моему подбородку. Стоит ему чуть надавить — и я чувствую, как под лезвием проступает тёплая струйка крови.

— О, я прекрасно знаю, о чём прошу, мальчик мой, — он переводит взгляд на Костю. У того невозмутимое лицо, но я буквально чую, что он готов обосраться от страха. — Скажи ему, дурак. Живо вели ему делать, что сказано, иначе его близких ждёт агония, какой этот грешный мир ещё не видывал.

— Э-э, да, Дима, делай, что он говорит… Лютый. — Костя косится на изуродованное тело Алёны, лежащее посреди бара на самодельном алтаре. — Я не хочу, чтобы меня вот так же прикончили, друг. Совсем не хочу. И о матери подумай. Они ведь кого-то к ней приставили.

— Не называй меня Лютый.

— Да господи, мужик, забей ты уже! Это просто дурацкое прозвище. У всех бывают прозвища. Вот этот хмырь меня вообще дуралеем кличет. Думаешь, мне это нравится? Думаешь мне охота быть дураком? Нет. Но я буду терпеть, пока он… — Костя заходится кашлем, выплевывая кровь. Старик едва заметным движением запястья полоснул его по горлу и отступил на шаг.

Сначала я даже не понимаю, что произошло. А потом на шее Кости проступает тонкая красная нить. Она быстро набухает, кожа расходится, и фонтан крови хлыщет прямо на стол. Первая мысль, которая приходит в голову — потянуться, зажать рану, но я уже понимаю, что ему не помочь. Вторая мысль — схватить ноутбук и прижать его к груди. Я вскакиваю, пытаясь прорваться к чёрному ходу, но трое в балахонах быстро сбивают меня с ног. Мы скользим по крови и ошмёткам плоти, пока не врезаемся в музыкальный автомат. Ноутбук у меня вырывают. А потом сектанты начинают пинать меня ногами. К моменту, когда они заканчивают, я уже почти уверен, что до самой пенсии буду ссать кровью. И уж точно в ближайшие месяцы мне не светит пережевать что-то твёрже манной каши.

Сухая жёсткая рука хватает меня за шкирку и буквально отрывает от пола. Я болтаюсь, не доставая носками до земли добрых полметра, пока старик тащит меня обратно к столу и швыряет на диван. Мой взгляд тут же падает на Костю. На его обмякшее тело.

Перед моим носом с грохотом ставят ноутбук, заставляя отвернуться от мёртвого друга.

— Открывай. Запускай. Вводи пароль. И найди мне то, за чем я охочусь всю свою жизнь. Включай запись!

«Пожалуйста, не надо», — читается в умоляющем взгляде Светы. В её глазах читается вообще всё, что нужно знать. Живыми нам отсюда не выйти. Никому. А вот как именно мы умрём — теперь зависит только от меня. Если я заупрямлюсь, нас ждёт агония, о которой даже думать страшно. Если сдамся, старик победит. И, возможно, наша смерть будет быстрой и безболезненной.

А потом я вспоминаю, что находится на записи. Нет уж. Ничья смерть — включая смерть старого ублюдка и его цепных псов — не будет быстрой. И уж точно она не будет без боли. Это будут муки. Вечные муки для всех.

Старик как бы невзначай поигрывает ножом — делает это так, чтобы чистая от крови сталь поблёскивала в полумраке бара. Знаете что? Да пошло оно всё! Этот урод хочет услышать запись? Что ж, он её услышит. Гореть вечность в аду, пожалуй, стоит того, если смогу уволочь этого выродка с собой.

Я расслабляюсь, открываю крышку ноутбука и ввожу пароль.

— Вот и умница, дурачок. Вот и славно.

— Ага, порадуйся пока есть возможность, — усмехаюсь я.

— Тебе это кажется забавой? Твоему другу только что перерезали горло, а ты лыбишься.

— Мне весело лишь потому, что я знаю, чем всё закончится.

Я вожу пальцем по тачпаду, открывая папку, куда спрятал аудиозапись той ночи. Клик за кликом, папка в папке. Я запрятал её глубоко, на самое дно системы. Ай да я, ай да сукин сын! Жаль только, толку от этого теперь никакого. Найдя нужный MP3-файл, я замираю и смотрю на этого нетерпеливого гада.

— Звук на ноутбуке хреновенький. Может, лучше подключим к аудиосистеме бара? — мне хочется рассмеяться, глядя на его замешательство. Он понятия не имеет, что делать. Его стезя — всякая древняя эзотерическая херня. В современной аппаратуре он ничего не смыслит. Пока я осваивал ультрасовременные гаджеты для фиксации паранормальщины, этот хрыч бегал по лесам, свежевал белок и резал соседских собак. Я могу управлять целой системой имея лишь телефон в кармане, а он умеет разве что подбирать цвет балахона под рукоятку своего кинжала. К чёрту его.

— Эй, ты меня слышишь? — рявкает он.

— Просто включи запись, — шипит старик. Его глаза горят, как угольки, в них плещется жгучая злоба и похоть. Господи, противно даже думать об этом, но готов поспорить, у него сейчас привстал.

Я жму на «Рlay». Старик расплывается в улыбке. Смейся-смейся! Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Сначала слышно шипение помех, потом тяжёлые шаги, а следом — мой собственный голос, просящий всех вести себя тише и осторожнее. Когда раздаются голоса моих погибших друзей, к горлу подступает комок. Я почти плачу. Почти. Не время распускать сопли.

— Смотрите под ноги. Тут что-то на полу.

— Господи, Лёха, что это за дрянь? Похоже на какую-то плоть.

— И воняет плотью. Чёрт, оно что, гниёт? Если да, то прямо на глазах, причем невероятно быстро. Посмотрите на эту херню. Она шевелится, пульсирует… — это голос Миши. Огромный, волосатый, добродушный мудель. Наверное, по нему я скучаю сильнее всего.

— Слышите это? — голос Ани. — Что за шум? Дима, ты фиксируешь это?

— Да, типа того, — отвечает мой голос на записи. — Народ, у меня картинка пропала. Пишет только звук. Так что да, слышу. Что это? Мне кажется, как будто кто-то плачет.

Увидите что-то стрёмное — сразу валите оттуда, — умничает Костя, сидящий рядом со мной в фургоне.

— Заткнись, Костя. Ребят, можете понять, откуда идёт звук?

Я каждую проклятую ночь жалею о том, что задал этот вопрос. Но я его задал, и мне с этим жить.

— Сейчас проверю. Кажется, доносится вон из той комнаты. — Аня, всегда была готова лезть на рожон.

— Ань, осторожнее. Похоже, эта херня просыпается. Дима, что датчики показывают?

— Секунду, Лёха. Так… Чёрт. Простите, ребят, но все датчики выпали в офлайн. Связь работает, но камеры и датчики — всё сдохло. Сигнала нет.

— Говорил же, надо было брать оборудование подороже!

— Заткнись, Костя. Господи, хоть бы эта хрень заткнулась бы. Башка от неё раскалывается, — стонет Миша. И я его не виню. Звук действительно, словно пробирался в самое нутро сознания.

— Аналогично, брат, — запыхавшийся голос Лёхи, будто он пробежал марафон.

— Народ, кажется, я нашла источник. — В голосе Ани нет и капли эйфории. Только страх. Нет, скорее дикий ужас, который она изо всех сил пытается подавить. Она была кремнем. Тверже любого из нас. И всегда держала себя в руках как настоящий профи. Кем она, собственно, и была.

— Охренеть, ну и мерзость, — Лёха почти кричит от восторга, — Это сенсация! Если бы мы могли показать его миру, он уже не был бы прежним.

Но о таких вещах нельза говорить, о них нужно молчать, о них нужно забыть. Как я и твердил всю ту ночь. Это нужно держать взаперти, в секрете, в темноте, где ему самое место.

То, что я сейчас делаю — ошибка. Это всё неправильно. Меня начинает трясти, я откидываюсь на спинку дивана, пока запись продолжается.

— Это что… кокон с яйцами? — Миша оказался прав. Прав намного сильнее, чем думал.

— Если да, то я не хочу знать, что за тварь его отложила, — этот вечный энтузиазм Лёхи. — Твою ж ты мать, вы только посмотрите на это! Слышь, Димон, я пишу видео на мобилу. Раз связи нет, запишу видос специально для тебя.

— Понял тебя, Лёха. Принято.

Внезапно сухие пальцы старика, словно стальные тиски, вцепляются мне в затылок и сжимают так, что в глазах темнеет.

— У тебя есть видео!, — рычит он мне прямо в ухо, обдавая зловонным дыханием. — Включай видео. Я должен его увидеть.

— Нет никакого видео, — хриплю в ответ я.

— Твой мёртвый дружок сказал, что записывал видео! Я должен посмотреть. Я должен узреть его величие!

— Уверен, тебе бы оно понравилось, больной урод. Но его нет. От телефона ничего не осталось. Как и от всего остального. И от меня тоже.

На записи Аня просит всех двигаться медленнее — как вдруг кокон реагирует на движения. Лёха шутит про «Чужого» и гигантского лицехвата. Миша просит их заткнуться. При всём своём огромном росте и недюжинной храбрости, Миша всегда быстрее всех сдаётся. То есть сдавался.

Старик всё ещё сжимает мой затылок. Его длинные ногти впиваются в кожу, словно к пальцам примотали лезвия от опасной бритвы. Горячая кровь струится по шее и стекает по ложбинке вдоль позвоночника.

— Лёха? Лёха, ты чего? Ты в порядке?

Я зажмуриваюсь. Я знаю, что сейчас произойдёт.

— Я верю тебе, дуралей.

— Да мне плевать, веришь ты или нет, — я жму на паузу.

— Что ты делаешь?! Включи немедленно!

Его ногти вонзаются ещё глубже, заставляя меня взвыть от боли. Но, несмотря на это, я поворачиваю голову и смотрю ему прямо в глаза, стараясь не показать, как мне страшно.

— Видео утеряно. Я не смог бы восстановить их телефоны. В этом не было смысла — их расщипило на атомы.

Он впивается в меня взглядом, и от этого мне становится тошно, словно меня пачкают изнутри. Хочется залить глаза зелёнкой, а потом долго промывать их под обжигающим душем.

— Хорошо. Я вижу, что ты не врёшь, — каким-то чудом ему удается сдавить мне шею ещё сильнее, не оторвав при этом голову. Струйка крови на спине превращается в ручеёк. — Но я также чувствую некую тайну. Что ты от меня скрываешь?

Всё. Но ему об этом пока рано знать.

— А то пропустишь самое интересное.

Он кривится и отпускает меня, напоследок грубо толкнув в затылок. Я чуть не бьюсь лицом об экран ноутбука.

Запись продолжается. Аня и Миша наперебой спрашивают, всё ли в порядке с Лёхой. Мой голос перебивает их — я пытаюсь понять, что происходит, что они видят и что делает Лёха. Костя же только и делает, что отпускает свои дурацкие шуточки.

— Дима, я даю отбой. Мы уходим. Лёха впал в какой-то транс.

— Да ладно тебе, Ань, хорош, — это, конечно же, Костя. — Вы же уже на месте. Уйдём сейчас — и хрен знает, когда сможем вернуться.

Я кричу на него, чтобы он заткнулся. Он орёт в ответ, чтобы я взял себя в руки, и вообще все взяли себя в руки, потому что это, бл*ядь, наша работа. Мы не сваливаем только потому, что всё пошло наперекосяк. Опасность — часть нашей профессии. И я не спорю с ним. Ну, то есть, в душе спорю, но вслух молчу. А зря. Мне нужно было просто приказать им возвращаться. Мне нужно было сделать хоть что-то, что угодно, кроме того, что я в итого сделал.

— Ещё пять минут, Аня.

Четыре самых страшных слова в моей жизни. Никто из них не заслужил того, что случилось.

Не успевает Аня и рта открыть — а я знаю, что она собиралась спорить, — как Лёха начинает петь.

Атмосфера в баре мгновенно меняется. Воздух будто густеет. Старик и его сектанты оживляются и придвигаются ближе к столу, уставившись своими капюшонами в экран ноутбука, откуда доносится тихий звук. Света с барменом вжались в стену за стойкой. Света весь вечер корчила из себя крутую. Сейчас от этой крутизны не осталось и следа. Ей бы вообще пересмотреть свой бизнес-план. Организовать караоке, квизы проводить, а не якшаться с потусторонним сбродом. И уж точно никаких «девичников» — на них слетаются одни ведьмы.

Голос Лёхи на записи не узнать. Он словно идет вразнобой с самим временем. Он бормочет на языке, который никто не знает. И на котором никто не говорил уже много тысячи лет.

— Откуда он его знает? Кто обучил его этому заклятию? — я игнорирую вопрос старика и не трогаю запись. Теперь её уже не остановить.

— О господи! О господи! — паникует на записи Миша. — У него из глаз кровь хлещет! Дима, Костя, быстро сюда, помогите вытащить его!

Я закрываю глаза. Пение Лёхи продолжается, но теперь к нему примешивается шарканье ног и тяжёлые хрипы Миши. А потом Аня кричит: «Лёша, нет!». Слышится треск рвущейся плоти, а затем запись противно хрипит от её дикого крика. Крика боли. А Лёха всё поёт.

Я чувствую, как в моей груди что-то ворочается.

— Может хотите, что бы я выключил запись, — это не вопрос или предложение. Я просто констатирую факт.

— Только дёрнись — я оторву тебе руку и заставлю её сожрать, злобно шипит старик.

Я не сомневаюсь, что он так и сделает. Вот только для этого уже слишком поздно. Я просто пожимаю плечами. Голос Лёхи становится почти осязаемым, он поднимается из колонок и заполняет комнату. Звуки кружат по бару, проникая в каждый уголок. Света и бармен тихо скулят. Сектанты стонут. Старик тяжело вздыхает.

Я же просто слушаю его. Это всё, что мне осталось. Это всё, что я должен делать. Это заклинание — или как там эту хрень называют сектанты со своими узколобыми бреднями — заполняет меня изнутри. Весь страх, сожаление и злость, которые я чувствовал мгновение назад, просто испаряются. Всё моё существо теперь состоит из этих слов. Слов, которые мой мёртвый друг произнёс той ночью.

На записи этого нет: я сорвал наушники и выскочил из фургона сразу после того, как замолчала Аня. Я знал, что она уже мертва. Знал, что Миша тоже мёртв. Чувствовал это нутром. Но не так, как сейчас. Тогда это было простое человеческое предчувствие. Я побежал по дорожке к старому дому. Не остановился в прихожей, не замедлил шаг на лестнице. Я слышал голос Лёхи и бежал на него. Извращённый зов, гнавший меня вперёд.

Эта тварь заполонила собою всё начиная с лестничной площадки: повсюду тянулись жгуты чёрных сухожилий и скользкой плоти. Она покрывала пол, расползалась по стенам и потолку. Я шёл по этому следу, и к тому моменту, как добрался до главной спальни, я был окружён дрянью со всех сторон. Лёха продолжал петь. Я толкнул дверь.

Я пытаюсь не думать о том, что предстало перед моими глазами. Не хочу вспоминать Мишу, свисающего вниз головой — его ноги пробили потолок и застряли в дранке, только это и удерживало его от падения. Не хочу видеть Аню… точнее, то, что от неё осталось на той стене, на этой стене и на полу под моими ногами. А Лёха всё пел. Он стоял перед чёрным мясистым пульсирующим яйцом. Его глаза закатились, виднелись только лопнувшие от крови белки. Рот был широко открыт, челюсть застыла, а слова лились из него сами собой — точно так же, как сейчас они льются из ноутбука. Губы не шевелились. Он был просто передатчиком. А чёрное яйцо — приёмником.

Я видел, как оно реагирует на звук. Пульсация участилась, кокон раздулся, по нему пошли трещины. Из них хлынул зловонный кисель, пахнущий серой и канализацией. Лёха повернулся ко мне, и из его горла вырвалось последнее слово:

— Дима.

И его разорвало на части. Но мне в тот момент было плевать. Всё, что меня волновало — это яйцо. Нет, не так. Меня волновало то, что из него выбиралось.

Когтистые лапы кромсали чёрную плоть, пробивая путь наружу. Затем показалась голова — уродливая, бесформенная. Существо моргнуло, стряхивая красную слизь, и уставилось на меня. Оскаленная пасть, с острыми как бритва зубами, зашевелилась, но я ничего не понял. Язык на котором оно говорило не был предназначен для человеческого восприятия.

— Что происходит? Что это такое? — в голосе старика наконец-то проскальзывает паника. Так ему и надо.

А я снова возвращаюсь в ту ночь. Тварь выбралась наружу и сползла на пол. Козлиные ноги, туловище как у свиньи и голова — рогатый, неописуемый кошмар. Я стоял как вкопанный, пока она ползла ко мне. Смотрел, не шевелясь, как когтистые лапы схватили меня за ноги. Она взобралась по мне, разрывая джинсы и кожу под ними, пока мы не оказались лицом к лицу. В сантиметре от меня были щелевидные ноздри, с каждым выдохом изрыгавших серный пар.

Тварь снова заговорила. Я кивнул в ответ. Моя челюсть широко и с хрустом распахнулась. Я чувствовал себя змеёй, заглатывающей добычу. Вот только добычей был я сам, а она — хищником. Когтистые лапы полезли ко мне в глотку, копыта упёрлись в мои бедра, проталкивая тело внутрь. Лицо треснуло пополам. Череп будто раскололся. Я даже не мог закричать — мешала тварь, лезущая глубоко в горло. Связки порвались. Пищевод расплющило, легкие и сердце сжались, уступая место гостю. Я чувствовал, как моя печень пытается ужаться, но деваться ей было некуда.

Тварь угнездилась внутри меня со всеми своими копытами. Череп снова сросся, внутренние органы встали на место. Челюсть с громким щелчком вернулась обратно, и я подвигал ей, пробуя ощущения.

— Лютый, матерь божья, что тут стряслось?! — Костя притащился следом за мной. Запоздалое спасение, но спасибо хоть на добром слове. Он застыл на пороге, дрожа от ужаса. Аня повсюду, Миша на потолке, разорванное яйцо уже гниёт и на глазах растворяется. — Где Лёха?

Я неопределённо махнул рукой вглубь комнаты, развернулся и пошёл мимо Костяна. Мне нужно было вернуться в фургон.

Запись обрывается. Дальше записывать было нечего. За кадром осталось то, как я достаю из багажника фургона канистру бензина. То, как я обхожу дом, поливая его стены топливом. И то, как Костя истерично спрашивает, что, бл*ядь, я творю. И щелчок моей зажигалки.

— Это всё? — спрашивает старик, вырывая меня из воспоминаний. — Не может быть, чтобы это было всё!

— Ну что ты, это только начало, — отвечаю я, поднимаясь во весь свой рост.

— Сядь на место, придурок.

— Не уверен, что это потребуется.

Тварь внутри меня просыпается. Жалкий, глупый я ведь предупреждал. Я ведь говорил им. Всем говорил, что это плохая затея. Я взглядом нахожу Свету и бармена.

— Бегите, — бросаю я им. Хотя бежать некуда. Ни им, ни остальному миру.

Они не спорят. Срываются с места и несутся в коридор. Слышно, как открывается дверь туалета, а затем сверху доносится грохот и скрежет.

Надо же. Алёна не ошиблась. Там действительно есть люк. Надо было её послушать — глядишь, ничего бы этого не случилось.

Старик пытается схватить меня, но я с ходу ломаю ему запястье, отрываю руку и швыряю её прямо в лицо одному из сектантов. Старик кричит — скорее от шока, чем от боли. Внутри меня всё начинает рваться. Я корчусь и хриплю от дикой боли, пронзающей тело. Двое сектантов бросаются к выходу.

— Куда же вы, — хриплю я, мгновенно оказываясь у них на пути. Они пытаются пятиться, но поздно. Я разрываю их на куски.

— Что ты за чудовище?! — визжит старик, прячась за спинами уцелевших прихвостней.

— Я — то, о чём ты так страстно молил, — говорю я, надвигаясь на него. — Я — то, что ты искал. То, чему мечтал поклоняться.

— Нет, нет, НЕТ! ВСЁ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ НЕ ТАК! НЕ ТАК!

— Ой, прости, что обломал тебе пророчество.

Мои органы внутри лопаются и превращаются в красную кашу, но я не падаю замертво. Горло стремительно разрывается, мешая говорить, но у меня ещё осталась парочка слов для старого идиота.

— Знаешь ведь поговорку: «Не буди лихо, пока оно тихо»?

Судя по его дикому, растерянному взгляду — не знает.

— Так вот, с богами та же история. Но тебе же, бл*ядь, обязательно нужно было разбудить одного из них.

И тут же, после слов, моя челюсть с хрустом расходится. Рот рвётся до ушей, лицо раскалывается на куски. И всё, о чём я успеваю подумать в свой последний миг земной жизни — слава богу, что меня уже не будет здесь. Когда то, что сейчас вылезло наружу, примется за остальной мир. Оно пробыло во мне слишком долго, и у него было предостаточно времени, чтобы ярко описать свои планы.

А ведь я их предупреждал. Честно пытался предупредить.

Но никто не захотел меня слушать.