Забыть и оставить⁠⁠

Примечание. Рассказ из сборника "Тьма под кронами", сборник этот весь на "древесную" тематику. Если интересны работы других авторов, ссылочка здесь (не ругайтесь, не реклама, потому что бесплатно).

— Вот так, Кшиштоф, выучишься ты на ксендза в своем университете, познакомишься с монахами, попробуешь их пиво, а мое потом будешь вспоминать да рожу кривить, — седой толстяк с деревянной ногой и повязкой на правом глазу громыхнул кружкой по стойке. — Ну а пока — пей. Без пойла в этом аду рассудок упорхнет сизарем, а в черепе говно одно останется. Пей — крепкое, еще и от заразы хорошо.

Кшиштоф, сутуловатой и тощий паренек в зеленой робе, сделал решительный глоток и крякнул от удовольствия. Пиво приятно обожгло горло, но во рту остался только вкус хмеля и ячменя, никакого спирта.

— Зря прибедняешься, пан Томаш. Бывал я у монахов, когда практику по истории богословия в Гальзицком монастыре проходил. Пиво отменно варят, спору нет, да вот крепкое и вкусное чтобы — такого у них нет. Уж поверь.

Томаш, отодвинув в сторону свою булаву, облокотился на стойку и хитровато улыбнулся.

— Знаю я вас, пьянчужек, что угодно скажете, чтобы еще кружку выпросить. Да я и так налью, оно все за счет короля. Так что жри, пей, марай бумагу, но смотри в оба: люди здесь долго не задерживаются, и сам понимаешь — не от того, что им просто надоело.

— Знаю-знаю, поэтому же и приехал. Отец-наставник столько всего рассказал: я спать не мог, об одной только вашей крепости и думал. Полгода ждал, пока обоз в горы поедет. Дождался!

— Ученый человек, он все равно что безумец…

Кшиштоф решил не продолжать этот разговор ни о чем, он с удовольствием допил пиво; Томаш немедленно убрал пустую посуду и тут же поставил новую кружку.

— Ксендзом будешь, значит?

— Так точно, пан Томаш, буду.

— Знаешь, мы вот тут вдвоем с тобой в пустой корчме… В общем, я вот живу на свете, живу. Много зла сделал, и, наверное, сделаю еще немало, но вот яд греха в душе носить тяжело… Я ведь сам сюда вызвался, чтобы искупить… И тут тружусь, чтобы служилому люду жилось попроще, и руки еще могут! — Томаш схватил булаву и зловеще ею потряс. — Исповедь можешь устроить? Как положено, чтобы с молитвами и поклонами, чтобы с епитимьей…

— Я бы с радостью, пан Томаш… Да меня ж еще не рукоположили, не могу таинства проводить…

— Жаль, — ответил Томаш с искренней грустью. — Обидно… Жаль…

Кшиштоф хотел ответить что-то ободряющее, но замер; в животе расплескалась лужа ледяного кипятка, волосы тут же встали дыбом. Позади него из-под каменных плит раздавалось мелодичное «койт-уф-ирррь, койт-уф-иррь», будто бы диковинная помесь птицы и лягушки медленно торила себе дорогу наверх.

— А ну, отойди! — Гаркнул Томаш, сгоняя Кшиштофа с табурета. Толстяк чудовищно хромал, но весь его облик был настолько решительным, что сразу становилось ясно — человек знает свое дело. Томаш крепкою рукой схватился за стальное кольцо и с видимым усилием приподнял каменный блок. Из тьмы на него зыркнули светящиеся зеленые глаза. Койт-уф-ирррь!

— О курва! И сюда залезли, мать вашу растак…

Томаш ударил булавой, влажно хрустнуло. Что-то с воем полетело глубоко вниз, но спустя мгновение в темном проеме, слишком узком для того, чтобы существо могло протиснуться целиком, появилась рука. Тощая, с зеленоватой кожей. Кшиштоф мог поклясться, что ногти этого существа сделаны из древесной коры.

Рука слепо ощупывала пространство, пока не случилась встреча с карающей булавой; еще один уверенный тычок в темноту стальным навершием, еще одна тварь полетела вниз.

— Помоги мне, доходяга. С одной ногой не управлюсь!

Томаш пытался снять с балок объемистый бочонок, но деревянная нога не сгибалась; толстяк, безусловно — очень сильный человек, не мог ухватиться поудобнее.

— Да поторопись же ты, выкидыш суслика! Живее!

— А, да…

Койт-уф-ирррь! Койт-уф-ирррь! — звук был совсем близко.

Кшиштоф встал позади бочонка и уперся спиной в холодную стену, толкая тяжесть на Томаша. Толстяк же потянул изо всех сил, и спустя мгновение тяжеленная штуковина уже с грохотом каталась по полу.

Койт-уф-ирррь! — в темном проеме светились уже три пары зеленых глаз. Они подкатили бочку; Томаш сбил пробку булавой, и в темноту хлынула прозрачная, как слеза ангела, жидкость. Воздух наполнился спиртовым духом.

Томаш снял со стены факел, прицелился и метко метнул комочек огня в шевелящуюся темноту. В сию же секунду из проема в потолок ударил столб огня, на мгновение полутьма корчмы оделась в рыжее. Из-под пола раздались истошные крики, в воздухе запахло жжеными листьями и горелым мясом.

— Ну что, недоксендз, все еще хочешь узнать этих тварей поближе?

Кшиштоф залпом допил пиво и, громко крякнув, стукнул кружкой по стойке.

— Да…

— Ученый человек, он все равно что безумец…

***

Никогда прежде Кшиштоф не чувствовал себя столь отвратительной обузой. Простое дело — однажды вместе со всем обозом подготовиться к поездке до Треугольной крепости, и совсем

другое — самостоятельно собираться к каждой вылазке за стену, ко встречам с патрулями, которые Кшиштоф ждал, как сошествия Господа с небес.

Со временем он привык облачаться в промасленный кожаный комбинезон, привык к узкой полоске зрения клювастой маски. Привык к крепкому духу чесночной настойки, которой пропитывали тряпки в «клюве» маски. Этот ритуал — выход за стены крепости, включал в себя множество элементов, которые тяжело запомнить с первого раза. Если хочешь вернуться живым из разведки, нужно соблюдать ряд предосторожностей, но Кшиштоф по своей природной неуклюжести и неопытности нарушал многие из этих правил. И каждый раз, когда он возвращался обратно — в уют несокрушимых стен, когда пил крепкое пиво пана Томаша, он неизменно испытывал стыд и ненависть к себе. Его раздражало брезгливое снисхождение путевых соглядатаев, которые терпели Кшиштофа только из-за одного обещания ордена найти лекарство от древесной хвори.

— Ну, ты сам посуди, ученый человек, — говорил Марек, старшина соглядатаев. — Какой резон искать лекарство? Здесь самая безопасная дорога для обозов, идущих с юга на север. Уж поверь, человек с большой дороги куда опаснее древесных тварей. Купцы платят за проезд, купцы платят за охрану, окрестные деревни платят налог за то, что мы оттягиваем заразу от их пахотных земель. Так какой резон?

Марек был умным человеком, пусть и необразованным, и это раздражало.

— Спокойная жизнь, пан старшина, — отвечал Кшиштоф неуверенно. — Разве это не самое главное?

В ответ матерый соглядатай лишь презрительно фыркал, сдувая пивную пену с пышных рыжих усов. Древесная хворь, без сомнений, была явлением богопротивным, но и она подчинялась законам природы. Ближе к осенней жатве больных становилось больше, в лесах встречались не только зараженные люди, но и животные. Лес начинал расти с чудовищной скоростью: если в обычное время прочищать дороги приходилось пару раз в месяц, то в сентябре специальные бригады соглядатаев, облаченные в диковинные многослойные комбинезоны, жгли дрова (настоящие, «живые» дрова) и смолу трижды в неделю. Был в этом особенный, ни с чем не сравнимый ужас: проснуться поутру и смотреть, как солнце расплескало рассвет по молодым деревцам, плотным кольцом обступившим Треугольную крепость.

Это утро выдалось холодным: на траве появился первый иней, но Кшиштофу все равно было жарко. Комбинезон не пропускал воздух, и жар от собственного тела устраивал баню через каких-то полчаса. Студент чувствовал, что рубаха и портки промокли насквозь.

В авангарде шли соглядатаи с алебардами, следом за ними шли вооруженные фальшионами факелоносцы, замыкали же отряд арбалетчики, среди которых шел и Кшиштоф.

— Сейчас утро, — из-за маски обычно звонкий голос старшины Марека звучал будто бы из-под воды. — Если кто заразился, будут сонные. Таких брать запросто!

Соловушки, как называли их местные, появились только на третьем часу пешего обхода. Четверо доходяг, облаченных в худые бязевые рубахи, покачиваясь шли сквозь высокую траву.

Койт-уф-ирррь! Койт-уф-ирррь! — услышал Кшиштоф знакомые трели.

Все четверо тащили за собой длинные куски пеньковой веревки.

— На кой черт им веревка, Марек? — негромко спросил Кшиштоф.

— Суеверный люд говорит, что это в издевочку над нашим

богом-висельником. Дескать, дьявол эту хворь создал, чтобы

осквернить удавку, наш священный символ веры. Но опыт мой говорит другое. А ты и сам посмотри!

И Кшиштоф смотрел. Хворые крестьяне с неожиданной прытью зацепились за ветки и резво, почти по-кошачьи, забрались под самую крону кривого и высокого, как дом, дуба. Каждый из них привязал веревку к толстой ветке, сплел неаккуратную удавку, а затем они слаженно, почти в единое мгновение, прыгнули.

— Так вот, — продолжил Марек. — Опыт мой говорит, что сверху оно удобнее, когда труп созревает: пыльца вырывается из пуза, а ветер ее по округе разгоняет. Ты только не спеши радоваться, ученый человек, — усмехнулся Марек. — Они и без пыльцы страсть какие злые. Им дьявол велит кусать много людей, прежде чем одеревенеть. Так, кончай болтать. Пали!

Арбалетчики закрутили синхронно ручки кранекинов, громко захрустела тетива. Когда арбалеты были заряжены, факелоносцы подпалили тяжелые болты с горючими наконечниками.

Зашипела смола, тоненькие струйки дыма взвились в небо.

— Пали! — настойчиво повторил Марек.

Синхронно щелкнули арбалеты; нужно было отдать должное мастерству стрелков: двумя выстрелами им удалось поджечь всех четверых Соловушек, благо — те висели близко друг другу и пламя легко перекинулось.

— Ими бы печи растапливать! — усмехнулся один из арбалетчиков. — Горят получше сухого торфа!

Соглядатаи еще немного поболтали и двинулись дальше.

Кшиштофу казалось, что они, привыкшие к спиртовым парам, натренированные к жаре и холоду, специально чеканят шаг все быстрее и быстрее, чтобы показать студенту, насколько он жалок.

— Я не могу в этой маске, подождите… — из последних сил крикнул Кшиштоф.

Соглядатаи остановились, но не для того, чтобы подождать свою обузу. В траве, придавленный мертвой лошадью, кряхтел монах.

— Да чего же вы стоите, еретики! — кричал толстощекий старикашка с крючковатым носом. Он смешно перебирал тоненькими, не к тучному телу, ручонками. — Это по-божески, о курва-мать? Это по-людски, я вас спрашиваю?

Соглядатаев забавляла эта картинка. Они дружно гоготали, обмениваясь сальными шуточками.

— А ты, отец, крепок на язык, как я погляжу, — сказал Марек, подсовывая алебарду под тушу лошади. Он кивнул второму соглядатаю, и тот повторил то же самое. Они навалились, кряхтя, раскачали тушу и приподняли ее, чтобы монашек мог вылезти.

— Я и на тумак крепок! Поглядел бы я, сын мой, каков и ты в кулаке! Да ситуация, вишь ты, поганенькая. Меня тут четверо, о курва-мать, ограбили.

— Это не тощие такие да грязные, в рубахах дырявых? — спросил арбалетчик.

— Они, о курва! Моя Марточка их копытами бить, всегда меня защищала, а они ее загрызли! О курва-мать, прямо на меня упала! И чего им надо было? Веревку только с тюков взяли.

— Тебя-то самого не тронули? — спросил Марек, оглядывая монашка, закатывая тому рукава.

— Нет, нет, слава Богу, нет! — Монашек отряхнул робу и порхнул рукавами. Весь облик его тут же напитался благообразием, будто бы какое-то мгновение назад не сквернословил и не упоминал он такую-то мать. — Прошу прощения, панове. Я, вишь ты, испугался. Это дьявол говорил моими устами.

— Несомненно, — Марек сделал над собой усилие, чтобы не прыснуть со смеху. — Что ж, преподобный, вам повезло. Мы возьмем вас с собой, но ближайшие недели вам предстоит провести в карантине.

***

В треугольной крепости считали, что спирт — лучшее упреждающее древесную хворь средство. Сотник Ярослав любил говорить, что только благодаря пойлу так мало его людей погибло от древесной хвори.

Как и обещал Марек, монаха отправили на карантин, и кажется, отец Чеслав был этому несказанно рад: где-то в скупых крепостных закромах нашлась перина на гусином пуху, трижды в день старику приносили ковшик чистейшего виноградного спирта, который отец Чеслав, крепкий сукин сын, запивал грюйтом.

— Ух! — закатывал глаза монах. — Вишь ты, как хорошо… Но воля слаще! Сколько мне тут сидеть еще?

— А пес его знает, — отвечал Марек, подавая жирному монаху копченую свинину через узкое окошко в двери. — Почтового голубя отправили в пресвитерию. В одну сторону только верст двести с полтиной. Ждем ответного письма, а там уж как старейшины вашу судьбу решат, отец Чеслав.

Монах картинно вздохнул и всплеснул руками, затем уронил зад на койку и прихлебнул грюйта.

— Что ж, если Господь шлет мне испытание, я готов его принять. Он повесился на березе за наши грехи, а потом целую вечность томился у дьявола в котлах за каждого из нас. Негоже, вишь ты, на плохонькое пиво жаловаться. Ей богу грех!

— Вы, отец, только при корчмаре Томаше так не говорите. Он вспыльчивый и булава всегда при нем…

Отец Чеслав нырнул крючковатым носом в кружку, понюхал, затем сделал щедрый глоток.

— Пожалуй, лишку хватил. Спирт отличный, и грюйт хорош, но не монастырский, вишь ты…

Марек собирался уже закрыть окошко в двери камеры, как отец Чеслав окликнул его.

— Стой! Марек, скажи мне. Честно скажи: в бога веруешь?

— Ох уж эти вопросы… От случая к случаю, отец Чеслав.

— Да-да-да, — затараторил Монах. — Зато честно, вишь ты. А если я тебе случай подкину?

— Ну…

— Шпиль у крепости голый. Надобно бы символ божий, удавку, повесить, чтобы господь видел!

Марек цокнул языком и нарочито громко хлопнул окошком, повернув ключ в замке.

Продолжение в комментах "лесенкой"