Эксперимент «Вечность»⁠⁠

фантазия в стиле Клайва Баркера

Он умер не в 1979-м.

Он умер в тот самый миг, когда первая игла вошла в вену ребенка, которого он назвал «экземпляром 7B». Остальное было лишь агонией, затянувшейся на десятилетия.

Йозеф Менгеле, «Ангел Смерти», гауптштурмфюрер СС, доктор медицины и философии, тонул в теплой бразильской воде. Сердце разрывало грудную клетку, легкие горели от соленой воды, но последняя мысль была не о сыне, не о бегстве и не о раскаянии. Она была о досаде. Он вспомнил что не успел закончить серию замеров углов лицевого скелета у близнецов из Венгрии. Этот пробел в данных раздражал его сильнее, чем хрипящая агония собственного тела.

Тьма пришла не как сон. Она пришла как скальпель — остро, холодно и без анестезии.

Он открыл глаза.

Вокруг была не пустота. Это было место, которое помнило каждую клетку его тела. Воздух здесь имел вес и вкус — металлический привкус крови, смешанный с формалином и страхом. Пол под ногами был не каменным, а органическим: он пульсировал, словно гигантское сердце, выложенное плитами запекшейся плоти. Стены были сотканы из криков. Менгеле видел их — звуки вибрировали в воздухе, оставляя на сетчатке багровые разводы.

— Willkommen, Herr Doktor.

Голос не доносился извне. Он прорастал внутри черепа, как грибница.

Менгеле повернулся. Перед ним стоял Он. Или Оно. Существо, которое могло быть человеком, если бы кто-то нарисовал человека по памяти, используя только мясо и провода. Его кожа была сшита из десятков разных лиц — мужских, женских, детских. Рты на его груди открывались и закрывались беззвучно, словно рыбы, выброшенные на берег. Глаза на лицах были выколоты, но слепо смотрели прямо на Менгеле.

— Ты искал чистоту расы, — продолжил голос. — Мы искали чистую форму боли. Кажется, наши интересы совпадают.

Менгеле почувствовал, как его собственный рот открывается для ответа, но он не успел издать ни звука.

Мир схлопнулся.

Он оказался на столе. Металлическом, холодном, знакомом до тошноты. Таким же, как в Блоке 10 в Освенциме. Над ним склонились тени. У них не было лиц — только белые маски с прорезями для глаз. Но он знал эти глаза. Он видел их миллион раз. Они принадлежали ему самому.

— Начнем с рефлексов, — прошелестел голос, и в руке одной из теней блеснул скальпель.

Менгеле закричал, когда лезвие вошло в пах. Не от боли. От унижения. Он привык резать, а не быть разрезанным. Но крик застрял в горле, превратившись в булькающий хрип, когда тень извлекла его мочевой пузырь и положила в стеклянную банку. Банку поставили на полку. Рядом стояли сотни таких же банок. С сердцем. С почками. С глазами. Каждая подписана аккуратным готическим шрифтом: «Эксп. 7B. Орган: печень. Дата: 1944».

— Ты коллекционировал, — прошептала тень. — Теперь коллекционируют тебя.

Время потеряло смысл. Оно стало резиновым, растяжимым. Менгеле пытался считать секунды, но сбивался на третьей. Каждая секунда длилась вечность, наполненная ледяным жжением в тканях, которые он не мог назвать. Ему ввели в спинной мозг иглу толщиной с палец. Он чувствовал, как раствор растекается по нервным окончаниям, замораживая их по одному. Это было не обезболивание. Это была пытка холодом, доведенная до абсолютного нуля.

— Помнишь мальчика-близнеца, которому ты ввел метиленовый синий прямо в глазное яблоко? — спросила тень, отрывая кусочек его бедренной кости. — Он ослеп через шесть часов. Ты записал в журнале: «Радужка приобрела стойкий голубой оттенок. Объект потерял зрение, но эксперимент признан успешным».

Менгеле хотел возразить, что это было необходимо для науки, что арийская раса нуждалась в очищении, что он всего лишь инструмент великой идеи. Но вместо слов изо рта вырвался вой. Тени вырвали ему язык. Он упал на пол, извиваясь, как червь, и прирос к нему. Теперь он слышал всё. Каждый звук в этом месте. Крики миллионов. Скрежет костей. Плач детей.

— Ты хотел создать сиамских близнецов? — Голос был почти ласковым. — Мы исполним твое желание.

Его пришили к другому телу. Менгеле узнал его. Это был тот самый венгерский карлик из семьи Овиц, которого он ласково называл «Гномиком». Только сейчас карлик был мертв. Его кожа была холодной и серой. Иглы и нити, грубые, как веревки, прошивали их бока, соединяя кожу, мышцы, ребра. Менгеле чувствовал, как его кровь смешивается с кровью трупа. Как чужие органы начинают пульсировать в такт его сердцу.

— Ты говорил, что боль — лучший катализатор регенерации, — продолжала тень, вкручивая металлический штырь в его коленный сустав. — Докажи это.

Он не мог умереть. Он пробовал. Он переставал дышать, но легкие наполнялись воздухом сами, против воли. Он разбивал голову о стены, но череп срастался, как пластик под паяльником. Он кусал свои вены, но кровь закипала и останавливалась, оставляя его в сознании.

Это был ад не для грешников. Это был ад для ученых. Для тех, кто считал, что тело — это просто материал.

Тени разобрали его на части. Они выложили его органы на стол, как коллекцию бабочек. Сердце билось в банке. Легкие дышали отдельно. Глаза смотрели на него самого с соседней полки. Он видел себя со стороны: пустая грудная клетка, распятая на металлической раме, мозг, плавающий в формалине, но продолжающий мыслить.

— Ты верил в бессмертие арийской души, — прошипела тень, слизывая каплю его спинномозговой жидкости. — Мы дадим тебе бессмертие тела. Вечное. Осознанное. Неделимое.

Они собрали его заново. Неправильно. Они перепутали руки и ноги. Левая рука приросла к правому плечу, пальцы смотрели назад. Глаза вставили в затылок. Позвоночник выгнули дугой, так что он видел собственный живот, на котором чужими руками было вырезано клеймо: «Todesengel».

— Теперь ты — экспонат, — сказала главная тень, снимая маску.

Под маской было лицо Менгеле. Молодое, чистое, без единой морщины. Глаза горели восторгом.

— Ты будешь стоять здесь вечно. Каждый проходящий будет смотреть на тебя и знать: это — цена безнаказанности. А мы будем продолжать эксперименты. На тебе. Каждый день. Каждую секунду. Потому что время здесь — это тоже материал.

Менгеле попытался закричать, но голосовые связки были вырезаны и заменены на струны из кишок. Вместо крика из горла вырвалась высокая, жалобная нота, похожая на звук скрипки.

Тени засмеялись. Этот смех вибрировал в стенах, в полу, в его пересаженных костях.

— Музыка, — сказала тень. — Ты всегда любил музыку. Помнишь, как заставлял детей петь перед тем, как отправить их в газовую камеру? Теперь ты будешь петь для нас.

И они начали. Снова. Сначала.

Скальпель вошел в глаз. Игла пронзила барабанную перепонку. Молоток раздробил колено. И так — без конца. Без надежды. Без обезболивания.

Менгеле стоял в центре зала, сшитый из собственных останков, и смотрел в глаза своему вечному палачу. Он понял, что это не наказание. Это — эксперимент. Самый долгий, самый тщательный, самый бесчеловечный эксперимент в истории. И он — единственный подопытный.

— Ну что, Herr Doktor, — прошептала тень, наклоняясь к его уху, — как вам ваша вечность?

Менгеле открыл рот, и из него вырвался крик, который длился до сих пор. Он будет длиться всегда.

Где-то далеко, в мире живых, студенты-медики в Сан-Паулу рассматривали его скелет. Преподаватель говорил о строении черепа. Никто не слышал крика, запертого в костях.

Но кости помнили.

Они помнили всё.

И продолжали болеть.