Выбор (рабочее название "Жених") ужасы Часть 2⁠⁠

Автор Волченко П.Н. (иллюстрация - моя срисовка, автора первичной картинки - не знаю)

Ссылка на первую часть Выбор (рабочее название "Жених") ужасы Часть 1

Толик медленно, будто бы скучая, повернулся к окну, но вместо профиля встретился взглядом с карими Катиными глазами. Он вздрогнул, быстро отвернулся, сделал вид что что-то записывает. Он упорно не поворачивался обратно, хоть его так и подмывало вновь повернуться, удостовериться, что встреча взглядами произошла случайно, увидеть что идеал его смотрит  на доску, что… Он сглотнул, поднял голову и снова обернулся. Катя все так же смотрела на него и он, даже поняв всю глупость сложившейся ситуации, тоже уставился на нее.

- Барков! – рявкнула Татьяна Петровна, -  На доску смотри, а не ворон считай.

Толик вздрогнул, послушно повернулся к доске и уставился на ступени ненавистных стихов. Слов Татьяны Петровны он не слышал, да и стихи эти самые, написанные размашисто на черной доске он не различал, он думал только об одном: показалось ему или нет, что улыбнулась Катя ему в тот самый последний момент, когда рявкнула Татьяна Петровна? Или все же показалось? Почему-то было стыдно и страшно.

Как только раздался звонок, Толик соскочил и ринулся в туалет, не по нужде, а из-за страха возможных объяснений. Он боялся, что она, Катя, повернется к нему, снова посмотрит в глаза, и спросит… Что-нибудь да спросит, а он, как дурак, будет заикаться или скажет глупую дерзость или, что хуже всего, просто промолчит как последний болван.

В туалете он проторчал всю перемену. Сидел на подоконнике у закрашенного окна, задумчивым взглядом упираясь в стену, тянул время. Малышня заглядывала, видели его, заходить не решались, старшеклассники вели себя наглее,  некоторые даже курили, некоторые спрашивали закурить. Толик ждал. Когда время было к звонку, он соскользнул с подоконника, и неторопливо вышел, повернул за угол, зашагал к кабинету…

- Барков. – он остановился. Этот голос он не мог не узнать – слишком часто он вслушивался в его звучание, слишком часто он следил за губами, с которых срывались слова, напоенные мягкостью этого голоса, мелодичностью. Он остановился, облизнул пересохшие губы, обернулся медленно.

Катя стояла у подоконника, в руках открытый учебник, пройдешь мимо и не подумаешь, что ждет кого-то, просто читает, может учит – обычное дело.

- Ты куда так рванул?

- Что? – вспомнил, как вылетел из кабинета со звонком, улыбнулся виновато, сказал с должной стыдливостью. – Приперло.

- Сильно?

- А? Ну да, крепко.

- То-то ты там всю перемену проторчал.

- Ну да.  – он замолчал и она молчала, смотрела на него. Тишина затягивалась. Зазвенел звонок, особенно громкий и противный в огромной пустой рекреации.

- Звонок. – сказал он глупо.

- Ага. Пора. – она закрыла учебник, но от подоконника не отошла.

- Пойдем? – махнул головой в сторону коридора.

Мимо пробежал мелкий растрепанный мальчишка, наверное опаздывал на урок.

- Пошли.

Они  неторопливо шли по коридору, шум перемены в рекреации стих, под ногами громко скрипели крашенные коричневой краской доски пола, ярко лилось золотое солнце в высокие окна.

На урок они так и не пришли. После уже, когда вновь прозвенел звонок с урока, когда их класс, галдя и топоча вышел из кабинета и уже другой, 10Б, влился в освободившееся помещение, расселись, тогда Толька в одиночку вернулся за своей и Катиной сумкой. По счастливой случайности Татьяны Петровны в кабинете не было. На астрономии, что следовала за литературой, они тоже не появлялись.

Они были в заброшенном парке: жухлая прошлогодняя листва укрывала молодую траву, на лаково блестящих ветвях пушились нежные почки, светило яркое солнце, дул прохладный ветер, пахло согретой землей, лужами и весной. В парке было одиноко и уютно: холодное черное зеркало заросшего пруда, беседка старая, но с сохранившейся в ней одинокой лавочкой, проржавелые остовы давно разваленных аттракционов и деревья, деревья, деревья. Где то далеко, будто бы в другом, параллельном мире, шумели машины, лаяли собаки – текла суетная жизнь, но сюда она не входила, смущалась ступая на растрескавшиеся тропинки.

День пролетел быстро. Вечером, когда уже темнело и там, за парком, длинными желтыми гирляндами вспыхнули фонари, Катя прекратила глупые разговоры ни о чем, череду историй правдивых и выдуманных и спросила у Толи серьезно:

- Я тебе нравлюсь? – она спросила так, промеж делом, будто бы говорила о чем то незначительном, наподобие: «А ты утром зубы чистишь?», «А ты апельсины любишь?» - буднично. Вот только ответить на этот вопрос было не просто.

Толик открыл рот, но горло перехватило, слова признания не хотели срываться с губ.

- Да. – еле слышно ответил он, добавил еще тише. – Очень.

- Ты мне тоже. – она даже не посмотрела в его сторону, взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, за деревья, она шла все так же неспешно, возложив одну руку на сумку, сунув вторую в оттопыренный карман яркой оранжевой куртки. Продолжила. – Сразу понравился. А потом разонравился. Мне Севостьянцев понравился.

- Колька?

- Да. Только он дурак и хам. Смазливый разве что. Смазливый дурак.

- Ну да, красавчик.

- Ага. Ты лучше.

- Спасибо. – он почувствовал, как глупо это звучит.

- Пожалуйста.

Уже было почти темно, легкий ветерок шуршал жухлой листвой, а может быть и не ветерок это был… Толик вдруг понял, что он давно слышит это легкое шуршание вокруг, с тех самых пор, как стало темнеть. И шорох этот становился все громче, все настойчивее – ветер так не может шуметь. Это снова шептала темнота, еще издалека, она еще не окрепла, солнце еще не погасло за горизонтом, но темнота спешила, торопилась.

- Как ветер шумит. – сказала Катя. – Никогда не слышала, чтобы вот так. Слышишь? На шепот похоже.

- Ага. – Толя кивнул. Он пристально вслушивался, он боялся. До этого темнота так не торопилась, раньше она, иногда, сама начинала шептать ему, но только тогда, когда он оставался один и когда мрак сгущался до непроницаемости. – Похоже.

Он всматривался в переплетения черных ветвей парка, и ему все чаще казалось, что там не только ветки чуть покачиваются на ветру, ему виделись черные жгутики темноты, что натягивались между веток, и лопались бесшумно, рвались и таяли, ему казался паутинный шорох. Становилось страшно.

- Пойдем домой. – выпалил он.

- Пойдем. – без выражения ответила Катя. Слышно было, что она то как раз никуда и не торопится. Она шла неторопливо, дутые ее сапожки ворошили листву при каждом шаге, а Толя хотел скорее выйти на свет, сбежать от теней парка. Он то и дело сдерживал себя, чтобы не ускорять шаг, чтобы не побежать. Шепот-шорох становился все громче, Толик уже мог различить то выражение, с которым шептала темнота и это выражение ему не понравилось. Темнота ярилась, она злилась, шепот шипел по змеиному, он рвался от злости на короткие выдохи, а еще Толик слышал, как рвется паутина и это ему уже точно не казалось.

- А знаешь, я сегодня с самого утра решила… - Толик не слушал ее, он смотрел вперед, туда, где тропинка ныряла вниз, под горку, а там, внизу, высоко и густо разрослись ели, торчали длинные голые стволы мертвых берез – там даже днем было сумрачно, почти темно, а сейчас… Сейчас там был густой, до ощутимости, мрак.

- Толька! – он вздрогнул, обернулся. – Ты меня вообще слушаешь?

- Да, конечно. Слушай, давай там пойдем? – он показал в сторону, туда, где то и дело прижимаясь к сетчатому забору парка, вилась тропинка.

- Далеко. – она наморщила носик, - и лужа там.

- Может высохла? – глупо предположил Толя. Там и правда была большущая, разлившаяся во все стороны лужа, они ее днем видели, долго обходили по слякотной низинке.

- Не. – она пошла прямо, не свернула, добавила грустно. – Домой пора. Влетит завтра.

- За что? Ах, да, - он по-киношному хлопнул себя по лбу. Он уже и забыл, что сегодня они прогуляли два урока, к тому же один у Татьяны Петровны, а это означает как минимум много криков, дополнительное домашнее задание и внеочередное стояние у доски. Что-что, а Татьяна Петровна была еще та язва – неуважение к литературе и к своим урокам она не прощала.

Они стали спускаться вниз, во мрак, куда уже не проницал красноватый закатный отсвет. Шепот стих, будто и не было его, Толя спускался в низинку, погружаясь в темноту, словно под воду и с каждым шагом он все отчетливей и отчетливей ощущал, как тьма становится полнее, сильнее, как она вырывается за положенное ей светом пространство, облепляет его одежду, опутывает его своей незримой тонко потрескивающей паутиной. Еще мгновение и он, словно ныряльщик, набрал воздуха в грудь, и всё, с головой ушел в темноту. Тут же пропали все звуки: город за парком будто отрезало звуконепроницаемой стеной, они были здесь, вдвоем, в темноте и ни единого ветерка, ни единого лишнего звука – только шаги, шорох листьев особо остро прорезавшийся в слепой темноте, дыхание и стук собственного сердца.

«Может пронесет?» - думал Толик, надеялся. Он шел вперед, туда, где за мрачной стеной высоких елей узкая тропинка начинала взбираться вверх, на горку, к свету, к городу: «Может пронесет?».

Громкий, по змеиному шипящий, шепот раздался разом и отовсюду. Он плевался злобой, обрывался, и тут же вновь обрушивался на уши песчаной бурей, а еще стало тяжело идти, паутинки тени сплелись в эластичные ленты, Толя чувствовал, как темнота держит его, как она тянется, и уже не паутинки обрывались, а звук был такой, будто тряпье рвали.

- Толя, - голос Кати был приглушенный, сдавленный, - мне страшно.

- Пошли быстрее. – он попытался протянуть к ней руку, ухватить, но нет. Кати будто рядом не было, вместо нее пальцы натыкались на тугие, словно натянутые гитарные струны - нити темноты, и те не пускали, прогибались, липли к коже, к куртке. Ему приходилось прорываться, словно сквозь тугие заросли и шепот, уже перешел допустимую грань, тьма уже рычала в уши, она хрипела, она тужилась не выпустить его и Катю из своего плена. Толя всем весом повалился на бок и смог, ухватил Катю за куртку, сжал пальцы, так что Катя ойкнула от боли и потащил ее вперед, сквозь темноту, сквозь натянутое тряпье мрака. Ботинок опустился на землю раньше ожидаемого, начался подъем и тут же Катя громко взвизгнула, но Толя не остановился. Он поднимался и тащил Катю за собой, он чувствовал как срывается его дыхание, переставлял непослушные уставшие ноги. И… Вот он, свет фонарей, и шепот разом стих, будто заткнули уши руками, и Катя вот она – рядом, все такая же, только волосы растрепанные, блестят дорожки слез на щеках, а на шее краснеет тонкая длинная царапина.

- Отпусти! – она гневно взмахнула рукой, и Толя опустил. Он только сейчас понял, с какой силой сжимал ее локоть – наверняка останутся синяки.

- Прости. – сказал он глупо, Ему было стыдно, ему было неловко, а еще он чувствовал себя виноватым во всей этой истории с темнотой. Из-за него обозлился мрак, то ли приревновал, то ли… Он повторил. – Прости.

- Ничего. – она всхлипнула, он старался не смотреть на нее. – Мне показалось, что там… - она замолчала, Толя почувствовал, как Катя осторожно прикасается к его куртке. Он закусил губу, обернулся и, так и не взглянув Кате в лицо, обнял ее и тогда она тихо продолжила, - Мне показалось, что меня кто-то хватает, знаешь, как…

- Это ветки. Зацепилась.

- Нет, - совсем тихо, - не ветки. Ты же сам, ты же сам меня схватил и потащил. Зачем?

- Я темноты боюсь. – соврал он.

- Дурак.

- Да, дурак.

Он выпустил ее из объятий, и они пошли по тропинке рядом, а потом, когда вышли из парка, они разошлись каждый в свою сторону.

Фотографии, конечно же, не удались. На первом, видимо пробном, кадре Толя увидел то ли парк, то ли просто рощицу, сфотографированную как то кривобоко – просто зарядили пленку и щелкнули. А вот остальные снимки были черны, все, до самого последнего, как будто фотограф, отключив вспышку, тупо прощелкал затвором все кадры в темной комнате. Толик на пару раз прогнал пленку через фотосканер, во второй раз поставив максимальное разрешение, но так ничего и не нашел на снимках – чернота, полная, беспросветная чернота.

Ближе к вечеру, когда как раз валом пошла клиентура, Толик то и дело поднимался наверх, в зал, выходил на улицу, курил при входе, до тех пор  пока не чувствовал, как легкий холодок начинает вползать под тонкую куртку, и возвращался. Незнакомки не было, и он боялся, что если она сейчас подойдет, Лена не удержится и отчитает ее, выскажет, что снимки у них делаются с задержкой в сутки, что если она хотела срочно, то прейскурант будет другой и вообще, что вести себя на улице надо нормально, а не переться раскорячившись на весь тротуар – Лена может, она еще и не такое может.

Когда основной вал клиентуры схлынул и в магазине вновь не было никого, кроме него и Лены, он опять поднялся, хотел было пойти на улицу, но Лена его остановила.

- Что это ты зачастил?

- Да так. Душно внизу.

- А может другая причина есть? – она склонила голову на бок и вредным голосом довесила к вопросу, - А?

- Не понял?

- Ждешь?

- Кого? Лен, хватит. – он отвернулся, вышел, достал пачку, открыл – сигарет не было, скурил полторы пачки и не заметил.

- Черт. – выругался он, скомкал пустую картонку, бросил в мусорку. Вновь, как вчера, начал накрапывать мелкий противный дождик – настроение испортилось совершенно. Он, нахохлившись, вернулся в магазин, прошел мимо Лены. Она разговаривала с кем-то по своему розовому со «стразиками» телефону, широко улыбалась. Когда он начал спускаться в свой подвал, услышал ее слова, обращенные к неизвестному собеседнику: «В ресторан? А там роллы есть? Ну ко-о-отик». Дверь за ним закрылась, продолжение разговора отрезало пластиком и стеклом, настроение упало ниже уровня пола, стало совсем погано.

Без желания он распечатал еще пару листов, раскроил их на фотографии, нечаянно малость срезав на косую два ряда, рассовал раскроенные пачки по пакетам, уселся за компьютер и запустил пасьянс. Если честно, повода для такого настроения у него не было: с Леной расстались и стоит ли теперь переживать из-за того, что ее личная жизнь наладилась, встреча же с незнакомкой ему ничего не обещала изначально. Просто красивая девушка просто принесла фотографии на печать, а двести своих кровных рубликов из кассы вернуть  не проблема. Скажет Лене, что пленка запоганена была и все, и достанет она две сторублевки, и отдаст и даже скажет что-нибудь едкое, типа: «Отдай этой лошади» или еще что в том же духе.

Пасьянс не сложился, пропикали часы на сотовом – рабочий день закончился. Толик выключил фотопечатную машину, вновь накинул куртку, застегнул молнию, вставил клипсы  наушников в уши, выключил компьютер и, пошел наверх. Выключателем в своем подвальчике он никогда не пользовался, чтобы не оказаться в темноте, он делал проще: наверху, при двери на лестницу, был щиток и Толик просто отключал общий рубильник подвала. Лена, когда он поднялся, тоже уже была одета, она как раз заматывала на какой-то там бессчетный оборот в свой бесконечно длинный цветастый шарф с помпонами. На улице, прямо под витриной, стоял черный бумер, притулившись к нему ждал богато одетый мужик в черном пальто. У мужика был корпоративный ежик волос и тяжелая, в стиле девяностых, челюсть. Почему то сразу подумалось, что мужик ждет Лену, на душе вновь заскребли кошки.

Лена обогнала его около самой двери, выскочила на улицу, бросив через плечо: «пока-пока!» и с разбегу, как и полагается для ее типажа, громко взвизгнув, запрыгнула с ногами на мужика в дорогом черном пальто, чмокнула суровую, гладко выбритую челюсть. Толик вздохнул, поставил магазин на сигнализацию, вышел, закрыл за собою дверь, сунул тяжелую связку ключей в карман, обернулся и встретился взглядом с прекрасными, томными глазами.

- Я наверное опоздала? – спросила прекрасная незнакомка. Сейчас в легком предвечернем сумраке она была еще красивей, еще идеальней, чем утром в магазине. Сейчас она была сама загадка: невозможная, роковая женщина-вамп.

- Да, - он виновато пожал плечами, - мы уже закрылись. Но ничего страшного, простите, глупость сказал. – она посмотрела на него вопрошающе, - Простите, ваши снимки не удались. Только первый, там парк какой-то, - пробный наверное кадр, а остальные все черные.

- Все? Какая жалость… - она чуть-чуть улыбнулась, так, что появились маленькие и невозможно прекрасные ямочки на щеках. – Ничего страшного.

- Вот. – он достал пленку из кармана. – Возьмите.

- Спасибо. – она взяла пленку, руки ее были в узких простроченных кожанах перчатках, отчего ее тонкие идеальные пальцы показались еще тоньше, еще идеальнее, переходя за все грани возможного.

- Приходите еще. – сказал он грустно, особенно ни на что не надеясь.

- Наверное не получится. – она покрутила пленку в руках и легким движением бросила ее в урну, - Я редко фотографирую. И фотографируюсь тоже редко.

- Жаль. – вырвалось у Толи.

- Отчего? – спросила она, чуть нахмурившись.

- Вы очень красивы. Простите. – он нечаянно подстроился под ее стиль разговора, так похожий на Хеммингуэевские диалоги.

- Смешно, - снова улыбнулась, - вы извиняетесь за то, что сделали мне приятно.

- Мы не знакомы. – развел руками, - Так не принято.

- Вы торопитесь? – спросила она невпопад.

- Не очень. – он глянул на часы, до темноты глубоких сумерек оставался еще час, полчаса на то чтобы сесть на маршрутку или десять минут, если раскошелиться на такси.

- Тогда… - она легко просунула свою точеную руку ему под локоть и он, на полном автомате, согнул руку, как в фильмах, где чопорные английские пары чинно прогуливаются по широким парковым аллеям. – Пойдемте.

И они пошли, пошли мимо стоящих у машины Лены с ее хахалем и в отражении витрины Толик увидел завистливый взгляд этого богато одетого королька мира. Есть чему завидовать: Лена красива, но незнакомка, тем более чужая незнакомка, особенно прекрасна.

Когда они отошли на порядочное расстояние, незнакомка спросила:

- Видели, как эта нимфетка смотрела на нас? Мне показалось, что она хочет сжечь меня взглядом.

- Да? – Толик удивился, сам-то он смотрел только на хахаля в отражении. – Это не нимфетка, ей уже двадцать пять, просто выглядит так. Лена, она работает у нас, на кассе.

- Продавщица. – бросила брезгливо незнакомка.

- Ну, получается да, только звучит как-то это… Мы обычно говорим: «за кассой».

- Слова. Интересно, смысл один, но какое разное звучание.

- Да, звучание разное. – они прошли с десяток шагов молча, когда тишина стала тяготить, Толик спросил. – Куда вас проводить?

- Давайте просто прогуляемся. Вы против?

- Нет. Наоборот, мне очень приятно. Тут неподалеку есть кафе. Уютное.

- Уютное?

- Я там, правда, не был, - он усмехнулся, - но через окна смотрится очень даже не дурно.

Сам же себя в мыслях Толик проклинал. Что еще за «недурно», из какого романа он взял это «недурно», и что за глупое утверждение, в лучших традициях советско-коммунистического периода: «я сам не знаю, но ответственно заявляю». Стыдно, глупо, сегодня вечером, дома, он будет себя проклинать за вычурный свой стиль, за идиотизмы, что он ей наговорит, за поведение свое деревянное.

- Ведите. – сказала она решительно, добавила то ли с сарказмом, то ли серьезно. – Как давно меня не водили в уютные кафе.

Толик подумал, что на посиделки уйдет уйма времени и денег. Возвращаться домой придется уже ночью, а это опять дикие скачки от фонаря к фонарю, шорох шепота, ощущение будто темнота, как тогда, в полузабытом детстве, тянется к нему, пульсирует. Но… Деньги были, а прекрасная незнакомка стоила риска и страха.

- Только, простите, недолго. – она будто угадала его мысли. – Вы не обидитесь?

- Нет. Я сам не хочу до темна засиживаться.

- Звучит так, словно вы темноты боитесь. – она тихонько засмеялась, ему стало немного стыдно, захотелось сказать что-то в свое оправдание, придумать «значимую причину», но незнакомка опередила его, - Прямо как я.

- Вы боитесь темноты?

- До жути! – она положила свободную руку ему на плечо. – Не поверите. Глупость, как девочка, а ничего поделать не могу. Дома по ночам свет не выключаю, во всех комнатах, стыдно признаться.

- Бывает. – сказал он без улыбки.

- Разве не забавно?

- Нет, не забавно. – сказал он вполне серьезно.

- Нет? – удивилась, - А другие говорят, что мне пора вырасти.

- Не верьте им.

Они дошли до кафе, вошли

Кафе и правда оказалось очень уютным: мягкий желтый свет, музыкант сидел на маленькой пятачке сцены, слишком маленьком для того, чтобы относиться к нему серьезно. Музыкант курил, рядом, притулившись к стене стояла гитара, тут же стоял небольшой синтезатор, из колонок, поставленных вокруг пятачка лилась негромкая инструментальная музыка. Тихо, спокойно, не ярко.