Вторая глава⁠⁠

Глава 2. Палата №6

Сознание возвращалось не плавно, а с разрыва. Словно кто-то воткнул ржавый штырь в затылок и провернул.

Первое, что почувствовала Алиса — запах. Хлорка. Йод. И под этим — сладковатая вонь старой крови. Её крови.

Второе — боль. Руки горели так, будто их засунули в мясорубку и забыли выключить.

Третье — она не могла пошевелиться.

— Твою мать, — прошептала она, дёрнув запястьями.

Мягкие, но неподатливые ремни из плотной ткани впились в запястья и лодыжки. Больничная койка. Железные бортики. Капельница воткнута в левую руку — ту самую, где была рана, но теперь игла торчала из совершенно другого места, будто кто-то переставлял её несколько раз.

На тумбочке — пустая бутылка из-под воды и телефон. Её телефон. Разряженный в ноль.

— Эй, — голос хриплый, как у курящей десятилетиями старухи. — Есть тут кто, блядь?

Стул у двери скрипнул.

Она не заметила его раньше. Сидел в тени, сложив руки на груди. Крупный мужик лет под сорок, лицо уставшее, мятое, но глаза — цепкие, как у овчарки, которую натравили на след. Форменная куртка нараспашку, под ней — бронежилет. На поясе — табельное. Кобура расстёгнута.

— Очухалась, — сказал он без всякого выражения. Достал диктофон, положил на колено. — Я старший лейтенант Баранов. Ты в городской больнице, Алиса. Отдельная палата. Под охраной.

— От чего? — она перевела дыхание. В груди что-то хрустнуло. Ребра болели, даже когда она просто дышала.

Баранов посмотрел на неё так, будто решал: дать правду или ещё одну дозу успокоительного.

— Вчера в 3:47 утра поступил вызов. Соседи по твоей общаге. Орала ты, как резаная. Когда мы вломились, — он сделал паузу, почесал переносицу. — Ты сидела на полу в ванной. Осколки зеркала в кулаках. Кровищи — будто свинью резали. И ты... ты вырезала у себя на левом предплечье слово. Ножом для масла.

— Какое слово? — спросила Алиса. Голос не дрогнул.

— «НИТЬ», — Баранов наклонился ближе. — Ты сама себе это сделала. Глубоко. До фасции. Тебе повезло, что сухожилия не перерезала. Психиатр говорит — острый психоз. Но я, Алиса, в сказки не верю.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки пластиковый пакет. Внутри — её телефон. Но экран был разбит. Не просто треснут — размозжён, будто по нему били чем-то тяжёлым и явно не один раз.

— Это ты тоже сама, — сказал Баранов. — Разбила об угол раковины. Прямо перед тем, как приехали. А потом сказала одну фразу. Дословно: «Вы не вовремя. Я почти узнала его имя. Он в зеркалах. И он хочет не меня. Он хочет мой голос».

Повисла тишина. За окном завывала сирена — скорая или пожарка, не разобрать.

— Слушай, мент, — Алиса сглотнула вязкую слюну. — Я не псих. То, что я нашла в подвале на улице... вы проверили особняк? Дом с заколоченными окнами на выезде?

Баранов молчал три секунды. Потом выдохнул носом и ответил тихо, с какой-то странной, почти усталой злостью:

— Какой особняк, Алиса? Ты три дня лежала в отключке. Мы проверили все твои маршруты по GPS. Ты никуда не выезжала за пределы города. Последний заказ по клинингу был неделю назад. В квартире наркомана. Больше ты никуда не ходила.

— Нет, — она дёрнулась на кровати, ремни впились в кожу. — Это пиздёж. Я была там. Я видела тела. Шесть тел. И Веронику. Мою сестру.

— Твоя сестра, — Баранов полез в планшет, развернул экран. — Вероника Сергеевна Логинова. Два дня назад зашла к тебе в палату. Сидела тут, на этом стуле. Плакала. Говорила, что ты её пугаешь. Вот, видишь?

На экране — запись с камеры наблюдения. Палата. Кровать. Она, Алиса, без сознания, с перемотанными руками. И рядом сидит Вероника. Живая. Целая. В синем свитере, который Алиса подарила ей на прошлый день рождения.

Свежая. Не гнилая. Не та, с пустыми глазами из видео.

У Алисы остановилось сердце ровно на удар.

— Это не она, — прошептала Алиса, и впервые за всю ночь в её голосе прорезалось что-то, похожее на панику. — Это не Вероника. Смотри. Смотри на её тень.

Баранов перевел взгляд на экран. Замер.

Тень Вероники на полу палаты падала в другую сторону, чем положено по свету. И она была длиннее. Гораздо длиннее. Тень заканчивалась там, где кончалась стена — и уходила внутрь неё.

— Что за херня... — начал было Баранов.

В этот момент погас свет.

Не во всей палате. Только над койкой Алисы. Лампы дневного света моргнули раз, второй — и погасли с мокрым, влажным звуком, будто кто-то перерезал шнур языком.

В темноте зашипела рация на поясе Баранова. Голос диспетчера был искажён помехами, но слова пробивались чётко:

— ...всех постов... срочное... у психиатрического отделения... высокий мужчина в длинном пальто, лица нет, прошёл через закрытую дверь...

Баранов вскочил. Вытащил пистолет. Щёлкнул фонариком.

Луч метнулся по палате: стены, капельница, тумбочка, зеркало на двери шкафа.

В зеркале стояла не Алиса.

Там стояла женщина в чёрном. Сшитая. Без лица. Но на груди у неё, выжженное на коже, горело слово: «ВЕРОНИКА».

И эта женщина медленно, не отрываясь от зеркальной глади, поднесла палец к губам.

— Тссс, — сказала она голосом мёртвой Светы. — Детектив спит. А кукольник уже в коридоре.

Алиса забилась на кровати. Ремни затрещали. Она смотрела не на зеркало. Она смотрела на дверь палаты.

Под дверью стояла тень. Высокая. В шляпе.

И дверная ручка медленно, с масляным скрипом, начала поворачиваться.

— Сними ремни, — прорычала Алиса Баранову. — Быстро. Или мы оба тут сдохнем.

— Ты в бреду, — сказал он, но пистолет его дрожал.

— Нет, мусор. Я — единственный свидетель. А то, что за дверью, — оно не оставляет свидетелей. Только кукол. Сними блядь ремни!

Ручка повернулась до конца.

Дверь начала открываться.

Конец второй главы.