«Ур*ды». Глава четырнадцатая1
© Гектор Шульц
Глава первая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая. Другая Алёнка.
В одиннадцатом классе мы с Алёнкой сидели вместе почти на всех уроках. Кроме биологии, потому что Максим Васильевич решил, что отстающим надо сидеть с теми, кто лучше знает предмет. Мне повезло, потому что моим соседом с десятого стал Нефор, а вот Шпилевскому достался Кот. Правда, в одиннадцатом Кота отсадили к Куркиной, чему он только порадовался, как и Шпилевский, соседом которого стал обычный серяк из нейтральных.
На географии нас тоже порой рассаживали так, как считал учитель. Никто не спорил, но на следующих уроках все садились с теми, с кем хотели. Я выбирал Алёнку, а учитывая, что парта была первой и стояла ближе всех к двери, иногда удавалось негромко болтать, не боясь окрика учителей.
После той драки с Котом я и не заметил, что стал проводить с Алёнкой все больше и больше времени. Мы вместе шли в школу, причем я всегда ждал возле подъезда, когда Алёнка выйдет. На большой перемене привычно тусили под лестницей, поедая бутерброды и обсуждая любимые книжки. Домой тоже шли вместе и расставались только у дворового стадиончика, где Алёнка шла направо, а я налево к своему подъезду. В совместных походах в школу был один жирный плюс. Старшаки из других дворов никогда не доебывали того, кто идет с девчонкой. Неважно, лох это или другой старшой. На районе считалось западлом чморить пацана, когда тот гуляет со своей девушкой. Разве что Мафон иногда подзывал меня, высунувшись из Колодца, и просил купить в киоске сигарет или бухла. Тогда мы с Алёнкой делали круг, я покупал требуемое, потом провожал её до подъезда и шел к Мафону.
— Чо, телка твоя? — хмыкал Мафон, смотря на меня бесцветными обдолбанными глазами. — Ничо такая. Приходи как-нибудь, посидим все вместе, винишка ебнем…
Я улыбался, кивал и забывал об этом разговоре сразу же, как и Мафон. Только Мафон забывал об этом, потому что его прокуренный, пропитый и съеденный клеем мозг нихуя не мог удержать информацию. А я не собирался вести Алёнку к этим уродам. Видел, что происходит в Колодце с девчонками.
Однажды я зашел к Алёнке за домашкой, потому что пропустил школу, когда всех пацанов отвезли в военкомат на стандартную проверку. Дверь мне открыла её мама, тетя Наташа, и, улыбнувшись, посторонилась, пропуская внутрь квартирки. Когда я замер в коридоре, она удивленно подняла брови, а потом указала приглашающим жестом на комнату.
— Долго стоять будешь? Заходи, мы как раз обедать собрались, — улыбнулась она.
— Не, не хочется, теть Наташ, — помявшись, ответил я, но Алёнкину маму было уже не остановить.
— Заходи, заходи. Еще чего удумал!
Последний раз я был у Алёнки в квартире еще в детстве и смутно помнил, как живут Огурцовы. Обычно мы болтали в коридоре, я отдавал Алёнке книги или какие-нибудь вещи, а потом уходил домой. Поэтому, пройдя в гостиную, я улыбнулся, увидев Алёнку на диване.
Она, поджав под себя ноги, углубилась в любимого «Властелина колец» и меня не замечала. Тетя Наташа тоже ждала, когда же Алёнка поднимет глаза.
— Привет, Алён, — усмехнулся я, устав ждать. Алёнка дернулась, вытаращила свои голубые глазюки и открыла рот.
— Ой… Тёма… Мам! — возмущенно фыркнула она. — Могла бы и сказать.
— И лишить себя концерта? Вот еще, — рассмеялась тетя Наташа. — Садись, Тём. Сейчас суп погрею, и пообедаем все вместе.
Алёнка, покраснев, еще сильнее вжалась в диван, но моя кривая улыбка заставила и её рассмеяться. На ней было все то же серое платье, которое она носила дома, а на ногах теплые шерстяные носки, которые мне связала бабушка, а я отдал их Алёнке в десятом.
— В кого ты трусиха такая, Огурцова? — хмыкнул я, присаживаясь в старое скрипучее кресло рядом с диваном.
— В маму, наверное, — улыбнулась Алёнка и встала с дивана. — Помогу пойду. Чай хочешь?
— Не, воды, если можно, холодненькой, — мотнул я головой и, дождавшись, когда Алёнка уйдет на кухню, принялся рассматривать жилище Огурцовых.
Жили они очень скромно. На стенах висели все те же пожелтевшие обои, которые я помнил из детства, когда меня пригласили к Алёнке на день рождения. Скрипучий пол был выкрашен коричневой краской, у окна стоит журнальный столик с небольшим черно-белым телевизором «Юность» на нем. Рядом с диваном шкаф с книгами. На видном месте те, что я спиздил или купил. Напротив еще шкаф и сервант со скудным содержимым: два набора недорогой посуды, фотография Алёнки с мамой, фотография какого-то сурового деда в военной форме и хрустальный графин.
Подивившись отсутствию кроватей, я вдруг понял, что диван, на котором Алёнка читала, скорее всего раскладывается, и она спит вместе с матерью. Понял и покраснел, вспомнив, что у меня отдельная комната и отдельная кровать.
С другой стороны дивана, рядом с дверью в кладовку, стоял еще один столик. На нем лежала газета с наполовину разгаданным кроссвордом, очки в тяжелой оправе и томик с очередными приключениями Анжелики. Видимо, на этой стороне спала тетя Наташа.
— Тём, иди кушать, — тихо позвала меня Алёнка, высунувшись из кухни. Я повернулся, задумчиво посмотрел на неё и, улыбнувшись, выбрался из кресла.
— Ага, иду.
Мы ели жиденький суп из картошки с расщепленными волокнами курицы и бледными кусочками вареного лука. Алёнка, тревожно смотря на меня, то краснела, то бледнела, боясь увидеть гримасу отвращения. Но я с удовольствием съел нехитрый суп и, вымакав остатки коркой хлеба, поблагодарил за обед:
— Спасибо.
— Алёнке говори, — подмигнула тетя Наташа. Сколько я себя помнил, она всегда была веселой. Несмотря на весь пиздец, что выпал на долю этой бедной женщины. Да и Алёнка не припоминала, чтобы мать хоть когда-нибудь жаловалась или истерила. Она поставила на плиту зеленый чайник и включила газ. — Она варила.
— Очень вкусно, — улыбнулся я. — Спасибо, Алён.
— Пожалуйста, — снова покраснела она, но, когда я ущипнул её под столом за ногу, рассмеялась. — Ай!
— Как родители? — спросила тетя Наташа, подсаживаясь и смотря на меня.
— Нормально, — пожал я плечами. — Папка иногда болеет еще, ворчит, что работы нет. Ему тяжелое нельзя поднимать, а он кроме завода нигде и не работал. Мама работает там же. Нашла место в пекарне, пригодился её кулинарный...
— Вы в военкомат сегодня ездили, — вспомнила Алёнка. — Что сказали?
— А что мне скажут? — рассмеялся я. — Годен. Шпилевского завернули, да это и так все знали. Но у меня день рождения осенью, так что попробую поступить куда-нибудь.
— Правильно, Тёмка, — кивнула тетя Наташа. — В эту армию идти — себе же хуже.
— Я не против, теть Наташ. Если не поступлю, то пойду. Куда деваться. Папка мой служил, и ничего. Да и пацаны наши дворовые… тоже многие служили, — я придвинул к себе чашку с горячим чаем, а Алёнка подвинула мне сахарницу. И снова смутилась. Я, бросив осторожный взгляд, увидел, что сахара там от силы пару ложек. — Не, спасибо. Я без сахара люблю.
— Алёнушка тоже поступать будет. Сейчас варианты подбираем, — вздохнула тетя Наташа. Я же, улыбнувшись, посмотрел на Алёнку.
— Алёнка куда угодно поступит. С её-то головой. Это моя дырявая, только биологию и помню худо-бедно.
Алёнка порозовела и уткнулась носом в свою чашку. Сахар так и остался нетронутым.
— А вообще, куда хочешь, Алён?
— Не знаю пока. Может, на право или финансы, — пожала она плечами.
— Куда ни поступишь, везде хорошо, — махнула рукой её мама. — Без вышки сейчас никуда.
— Эт точно, — кивнул я и похлопал Алёнку по плечу. — Не дрейфь. Ты точно поступишь. Без вариантов.
— Мне б такую уверенность… — проворчала Алёнка.
— Ага. Она на той неделе контрольную по алгебре за десять минут решила, — фыркнул я, заставив тетю Наташу улыбнуться. — Потом сидела и меня подначивала.
— Неправда! Я помогла! — вскинула Алёнка, но после того, как мы с её мамой рассмеялись, выдохнула и улыбнулась. — Ну вас!
— Ладно. Пойду домой, а то мои тоже ждут, что там и как в военкомате. Домашку дашь, Алён?
— Ага, — кивнула она и, выбравшись из-за стола, умчалась в комнату.
— Спасибо, Тём, — тихо произнесла тетя Наташа, взяв меня за руку. Я удивленно посмотрел на неё в ответ.
— За что?
— За то, что приглядываешь за ней в школе. Я знаю, как там… Алёнка не говорит, но я знаю. Вижу, слышу.
— Как иначе, теть Наташ, — вздохнул я и посмотрел в окно. Желтые листья падали на подоконник, а кухню заливало еще теплое осеннее солнце, понемногу согревая и душу.
Как-то раз Кукушке стрельнула в голову мысль, что хорошо бы устроить дискотеку в декабре, перед зимними каникулами. Естественно, почти все девчонки были за, да и уроды тоже обрадовались. Как-никак «лишний повод бухнуть и потискать телок», как пизданул Кот Зябе на перемене. Кто-то попытался слинять, но Кукушка заявила, что это устраивается не просто так, а для объединения класса и «культурного досуга». То, что всполошилась она объединять поздновато, так никто и не сказал.
Я редко бывал на школьных дискотеках. По большому счету из-за того, что они пиздец как унылы. А еще потому, что уроды, нажравшись в туалете, развлекались тем, что чморили лохов. Облить Шпилевского лимонадом или нассать в кружку Щенкову? Легко. Выцепить кого-нибудь и отхуярить в темном углу пустой школы или зажать визжащую девчонку в гардеробе и запустить пятерню ей в трусы? Уроды любили дискотеки, а я нет.
Но на эту поплелся по двум причинам: чтобы не сраться лишний раз с Кукушкой и чтобы приглядеть за Алёнкой. Пьяные одноклассники, которым сперма в башку ударила, на все способны. А Кукушке, скорее всего, будет просто похуй.
Вечером двадцать четвертого декабря, в пятницу, я вышел из дому на школьный дискач. Оделся абы как, хотя мама настаивала на том, чтобы я оделся в новое. Я не стал в очередной раз с ней спорить и поставил перед фактом, что пойду в школьной одежде. Разве что рубашку я заменил на майку с драконом на левой стороне груди.
Подождал Алёнку у подъезда и, когда она вышла, удивился, увидев, что Огурцова накрасила губы. Алёнка, заметив мой взгляд, тут же стала пунцовой, но я, улыбнувшись, легонько пихнул её в спину и буркнул:
— Хули стесняешься? Тебе идет.
— Спасибо, — улыбнулась она и, взяв меня под руку, вдохнула морозный воздух. В небе виднелись яркие и колючие звезды, а небо было чистым, как в деревне летом. Даже редкий свет фонарей не мог потушить свет этих звезд. А я украдкой любовался другими звездами. Которые блестели в Алёнкиных глазах.
Придя в школу, мы увидели, что Кукушке не единственной пришла в голову эта идея. Вместо класса, где обычно и проходили дискотеки, нас отвели в актовый зал, откуда убрали стулья и поставили столы с нехитрой жратвой, на которую собирали всем миром. Я знал, что большую часть оплатили отцы Дэна и Нефора, надеясь таким образом выправить оценки свои детей.
В актовом зале под нехитрую попсу уже дергались первые пришедшие. Я увидел Кота, нескольких старшаков из параллельных классов, мелькнула рожа заблудившегося девятиклассника, которого Кукушка скоро выгнала нахуй. С каждой минутой зал забивался все больше и больше.
Мы с Алёнкой решили спрятать куртки от греха подальше под нашей лестницей. А когда вышли в коридор, я присвистнул, увидев, что Алёнка одета в скромное обтягивающее платье, а на ногах все те же югославские балетки, которые я притащил ей в девятом классе.
— Ля, какая Огурцова цыпа, — заржал Кот, снова заставив Алёнку смутиться. Но наткнувшись на мой ледяной взгляд, он оскалился и отошел в сторону. — Чо, Ворона? Эт ты еще Лазаренко с Панковой не видел. Вон, зацени! Так и вдул бы. Ух, соски, блядь!
— Пойдем, — буркнул я и, взяв Алёнку за руку, обогнул Кота, после чего вошел в актовый зал. Да, Кот был прав. Лазаренко, одетая в блестящее короткое платьице, приковывала взгляды каждого пацана, а Панкова, которая повисла на довольном Дэне, словно хвасталась своим декольте, из которого сиськи вываливались наружу, будто она в корсет себя затянула. Алёнка, взглянув на собственную маленькую грудь, слегка выпирающую, поджала губы. Я сдержал улыбку, чтобы не обидеть Алёнку, а потом, наклонившись, шепнул ей на ухо: — Это у крестьянок были большие сиськи. А королевы ходили с маленькой грудью, Огурцова.
Алёнка тихо рассмеялась, но тут же вернула серьезное выражение лица, когда на смех повернулось несколько голов. Я редко видел её смеющейся, но сегодня её смех вызывал у меня приятные мурашки.
Мы отошли к дальнему столу, у которого стояли две тарелки с печеньем, пластиковые стаканчики и две бутылки Колы. Я налил себе и Алёнке, взял печенье и поперхнулся, когда Кукушка со сцены объявила медляк. Из колонок полилась слащавая мелодия и гнусавый голосок затянул про «девчонок, пацанов и первые поцелуи». Второй раз я вздрогнул, когда Алёнка взяла меня за руку и потянула за собой. Я слышал смешки одноклассников, но Огурцова словно не замечала их и шла вперед с улыбкой.
В центре зала уже кружились парочки. Дэн с Панковой, Лазаренко с каким-то высоким пацаном из одиннадцатого «А», Кот, гримасничающий перед Куркиной, и остальные. Алёнка остановилась неподалеку от них, робко улыбнулась и обняла меня за шею. Я опустил руки ей на талию, и танец начался. Если можно, конечно, назвать танцем простое топтание на месте. Танцевала только Лазаренко, и многие остановились, чтобы посмотреть, как она красиво вихляется в объятиях партнера. Многие, но не мы.
Я, глядя Алёнке в глаза, топтался на месте. Грудь горела, глаза слезились, а ноги вдруг стали ватными, как после драки с Котом. Когда Алёнка неожиданно прижалась ко мне, и я ощутил её тепло, то мысленно выругался. Стояк удержать было невозможно, и если бы на мне были в тот момент старые брюки, то вся школа долго бы обсасывала мой позор.
Когда медляк закончился и ему на смену пришла очередная попсовая дрыгалка, мы с Алёнкой отошли к столам, где я махом осушил два стакана с Колой. Сердце ходило ходуном, и Алёнка даже встревожилась, после чего взяла меня за руку.
— Тём, все в порядке? — спросила она тихо. Я криво улыбнулся и кивнул. — Я что-то не так сделала?
— Не, не. Просто это первый медляк в моей жизни.
— В моей тоже, — улыбнулась она.
Постепенно зал опустел. Парочки разбредались по школе, а оставшиеся уходили в туалеты: покурить, дернуть косяк или глотнуть бухла, спрятанного заранее в сливных бачках. Мы с Алёнкой станцевали еще один медляк, а потом она предложила пойти прогуляться.
Забрав куртки под лестницей, мы крадучись двинулись к выходу, но поравнявшись с гардеробом, услышали чье-то чмоканье, а потом и сердитый голос Зябы:
— Слышь, сука. Я те зубы выбью. Нежнее соси, хули ты его кусаешь?!
Чмоканье на секунду прекратилось и послышался голос Жабиной, которую Зяба уже трахал вместе с Котом под лестницей.
— Ща сам себе сосать будешь…
Раздался глухой звук шлепка, и чмоканье ускорилось. Я растерянно посмотрел на Алёнку, а она, сдерживая улыбку, на меня.
— Пошли, — шепнула она.
— Пошли, — кивнул я и добавил: — Подальше от всего этого.
Мы долго бродили по опустевшим снежным улицам, пока не замерзли. Пару раз встречали пацанов из нашего двора. Мафон прошел мимо со стеклянным взглядом и не узнал меня, а Дрон, гуляющий с одной из мафоновских блядей, усмехнулся, посмотрев на Огурцову, и показал мне большой палец.
— Ничо такая, Ворона, — сказал он.
— А я чо? — пьяно проворчала его спутница. Дрон закатил глаза и раздраженно добавил:
— А тебя ща проверим. Чо ты или ничо, — после чего заржал и растворился в темноте.
— Морозно сегодня, — шмыгнула носом Алёнка, прижимаясь ко мне. Я чувствовал, как она дрожит, поэтому прижался в ответ.
— Пойдем, провожу тебя до дома. Не хватало еще заболеть, — буркнул я.
Правда, мы еще немного погрелись в подъезде. Алёнка сидела на занозистом подоконнике, прижимаясь ногами к горячей батарее, а я стоял напротив и смотрел ей в глаза. Притяжение, возникшее словно из ниоткуда, стало сильнее, и я, подавшись вперед, поцеловал Алёнку. Она ответила на поцелуй. Неумело, как и я, но очень нежно.
Впервые она была ко мне так близко. Так близко, что я чувствовал приятный аромат ромашки от её волос и еле уловимый, терпкий запах духов. Губы Алёнки были мягкими, влажными и чуть солоноватыми. И очень нежными.
Мы, прижавшись друг к другу, дрожали и целовались в загаженном подъезде, где на потолке чернели пятна и вплавленные спички. Где в углу валялся использованный шприц, а стены истыканы ключами и бычками. Мы целовались, не обращая внимания на тот пиздец, что нас окружал. Потому что крохотный миг счастья был сильнее всего плохого.
Дождавшись, когда Алёнка войдет в квартиру, я закурил и вышел на улицу. Постоял немного, смотря на звезды, усмехнулся, услышав лай собаки и крик пьяного забулдыги, а потом, запахнув куртку, отправился домой через двор.
Ночью мне снились добрые и яркие сны, в которых не было места плохому. Только я, Алёнка и наш первый поцелуй.