Уголь, известь и кровь (ч.1 из 2)⁠⁠

В первобытные времена, когда у цвета еще не было имени, цвет уже использовался вовсю. Мирное племя героини, юной девочки, бежит от завоевателей. Спасет ли их цвет огня и крови?

- Нужно идти глубже в цвет, - сказала сестра.

Раньше отец отлупил бы ее за такие слова. Девочка не может быть проводником. Но он молчал. Лоб его прорезали морщины. Я вдруг заметила седину в его бороде - она всегда была, или пришла вместе с Известковыми?

- Далеко? - только спросил отец.

Юркий Лазутчик помолчала, будто раздумывала, стоит ли отвечать. Но она просто прислушивалась к себе:

- Я чую поток к северу отсюда. Шагах в ста.

Отец посмотрел на солнце, раскаленным шаром сиявшее над головами.

- Я спрашиваю - глубоко ли идти.

Сестра дернула плечом.

- Это можно увидеть только из другого слоя.

Отец поднялся с бревна. Я поспешила забрать из его руки пустую пиалу, на дне которой не осталось ни капли воды. Отец качнул посохом, указывая путь - еще долгий и трудный. Юркий Лазутчик выступила первой.

Она изменилась с прихода Известковых. Трудно поверить, что недавно она лазила с мальчишками за птичьими яйцами и стреляла из лука в сочных лесных жуков. Ее звонкий голос то и дело раздавался над деревней - тут и там. Сестра была единственная на свете, кто сам выбрал имя. На третью весну, когда человек получает свое первое имя, сестру хотели назвать Сочной Ягодой, но она отказалась. Заявила, что ее будут звать Юркий Лазутчик. И всем пришлось смириться, даже отцу: на другое имя она не отзывалась.

Теперь она больше походила на отца, такая же жесткая и молчаливая.

Семья растянулась вдоль тропы, следуя за Юрким Лазутчиком и отцом. В середине людской цепи - бабушка Каменное Яйцо с дедом Могучей Поступью, старым ловцом жемчуга. Именно он первым понял, что те, с известью на лицах и животах, нам не друзья. Они наш извечный враг из сказок, которые оказались не сказками, сказал дедушка. Враг, которого невозможно победить, можно только бежать - благо, цвет бесконечен, в слоях легко затеряться и невозможно догнать. Дедушка, который мог заставить жемчужину поделиться с воином своей прочностью, так и сказал - нужно уходить немедля. Не за холмы в соседнюю долину, не за реку, что огибает лес. В другой слой цвета.

- Сейчас весна, цвет буйный и неустойчивый. Потоки льют из слоя в слой, легко пройти, даже со стадами.

Мы ушли в соседний слой, в сторону крови - проводником была, конечно, Юркий Лазутчик. Ее распирала гордость за то, какую пользу она принесла семье. После смерти старого Проводника нам ничего не оставалось, как довериться девочке.

Но этого оказалось мало. Едва мы освоились на новом месте и принесли в жертву молодого бычка, как на краю леса снова показались воины с волосами, перемазанными в извести. Пока - только разведчики. Мы не стали дожидаться воинов.

К спинам бабушки и деда жались молодые женщины, прижимая к себе детей. По бокам шли дядья и мои многочисленные братья, кто с луком, кто с дубиной. Никто не знает, что ждет нас в новом слое. Будут там озера раскаленной лавы или высохшие луга, будут чудовища рвать живых мертвецов или ходячие каменные глыбы распевать печальные песни. Дедушка много рассказывал о слоях. Раньше он тоже ходил по цвету.

Живым щитом нас окружали стада. Мирное мычание навьюченных быков успокаивало. Пока смерть от голода нам не грозит. Только бы не попасть в кипящую лаву...

Юркий Лазутчик остановилась, жестом велев стоять остальным. Вереница людей остановилась не сразу.

Кровавое зарево окутало сестру. Пахнуло ягодами, жаром и свежим мясом… Сестра растворилась в дымке, будто ее никогда не было. Ветерок покачивал головки цветов. Все взволнованно ждали.

Наконец, Юркий Лазутчик появилась снова. Она словно соткалась в воздухе из тончайшего кровавого тумана. Она позвала за собой отца.

- Идем. За нами пусть следуют все.

Отец - пример для семьи, не выказывал страха. Все же я заметила, как он мгновение колебался, прежде чем ступить туда, где в крови исчезла его дочь. Когда он сделал шаг, вокруг него словно сомкнулось едва заметное кровавое море и исчезло, унося отца в другой слой. Люди нерешительно топтались на месте. Они будто не могли поверить глазам. Хоть им уже приходилось ходить за Юрким Лазутчиком и они боялись Известковых, неизвестность пугала сильнее.

Брат отца, Раскидистый Дуб, легонько подтолкнул к невидимому переходу своего сына. Тот, если и не хотел идти сразу, не посмел перечить и шагнул в то место, откуда исчезли Юркий Лазутчик с отцом. И исчез вслед за ними.

Затем настал черед беременной жены Раскидистого Дуба и остальных его детей. Его храбрость ободрила людей. Переправив близких, Раскидистый Дуб взялся за остальных родичей. Он подводил к переходу тех, кто боялся сделать шаг, подбадривал шуткой и похлопывал по плечу. Наконец, остались только мы с братьями.

- Давайте-ка переправим скот, - сказал Раскидистый Дуб и прутиком подогнал к переходу ближайшего быка.

Нас не надо было просить дважды. Хорошо зная Юркого Лазутчика, мы боялись цвета меньше, чем кто-либо из семьи. Вскоре все животные оказались в другом слое. Они не упрямились, идя по цвету, как по воде. Когда исчез хвост последнего быка, Раскидистый Дуб сказал:

- Жду вас в новом доме, - и ушел в цвет.

Мы последний раз оглядели гостеприимную равнину, что приютила нас эти дни и которой, увы, надлежало вскоре хорошо узнать нравы известковых цветоходов. Послав воздушный поцелуй солнцу, я последовала за братьями в другой слой.

Перед самым переходом у меня вдруг свело живот и задрожали ноги. Только не струсить! - билось в голове. И я боялась не лавы, не живых мертвецов. Я боялась насмешек братьев. Как они будут гоготать дикими индюками, если я утону в цвете. Я все сделала в точности, как говорила Юркий Лазутчик - лишь бы не дать им этой радости.

Перед глазами сгустился кровавый туман. И снова, как в прошлый раз, неведомые чувства коснулись разума. В них были сладость и страх. Что-то новое прорастало во мне, опасное и манящее.

Перед глазами сквозь красноватую дымку плыли картины. Странные формы плавно перетекали друг в друга или возникали резко и внезапно - я шла сквозь слои, влекомая цветом. Иногда в них можно было угадать привычные образы рек и холмов, иногда - нечто невиданное, будто очутился глубоко под землей или в озере. Иные слои будто затянуты жгуты огромной паутины, а иные вовсе пусты. Вскоре поток иссяк, и переход окончился: передо мной стояла сестра, а за ней - все родичи и стада.

- Никого не осталось? - спросила Юркий Лазутчик. Она выглядела невероятно усталой. Под глазами залегли глубокие тени.

Я покачала головой. Юркий Лазутчик отвернулась и пошла прочь.

- Нам нужно отойти подальше, - сказала она властно, как говорил отец. - Идем за тот холм, - она указала рукой на запад, где солнце уже клонилось к земле. - До темноты успеем.

- Что с проходом? - спросил отец. - Он нас не выдаст?

- След будет сохраняться несколько дней.

Раскидистый Дуб кивнул и направился к мужчинам, решать, кто в какие дни будет сторожить переход.

Солнце здесь было чужим, незнакомым. Оно взирало на нас, как налитый кровью глаз. Землю, более темную и сухую, изрезали овраги. На деревьях было меньше листвы, а та, что осталась, сузилась и походила на рыбьи кости. Мы прошли совсем немного, а к ногам уже будто привязали мешки с песком. На плечи давил невидимый груз. Быстро захотелось пить. Скот уныло брел, лишь изредка щипая траву - колючие темные кустики.

В высоте пронеслась диковинная птица, похожая на летающую свинью. Она сбросила на нас лепешку, которая шлепнулась в пыль прямо перед ногами Юркого Лазутчика - и тут же вспыхнула пламенем. Мальчишки радостно засвистели. Им новый слой пришелся по нраву.

- Добрый знак, - скупо сказала сестра, обходя горящую кучку.

Следующие дни мы осваивались на новом месте. На этот раз мы принесли в жертву не одного быка, а половину стада. Кровь лилась рекой: все напились досыта и искупались в свежей горячей крови. После праздника семья принялась за работу. Я почти не видела Юркого Лазутчика: сестра пропадала в полях и лесах нашего нового дома, изучая потоки цвета и отыскивая опасности. Всякий раз я просила брать меня с собой, но сестра грубо прогоняла меня. Однажды она вернулась, когда солнце было еще высоко, и заперлась с отцом и лучшими воинами в хижине, куда никого не пускали. Около перехода, которым мы пришли сюда, неусыпно бдели воины. Об Известковых не докладывали. Потом Юркий Лазутчик сказала, что цветовой поток ушел. Враг больше не мог нас выследить. Всем стало спокойнее.

А через три дня в прилеске дикий зверь задрал ребенка. Охотники выследили убийцу и закололи копьями. Тушу принесли на стоянку. Все столпились вокруг тела крупного грациозного хищника. Его угольная шкура так и сверкала в лучах свирепого солнца. Из зубов зверя Раскидистый Дуб сделал ожерелье, а из усов его жена Пушистое Облако сплела браслет, который собиралась надеть на ручку своего будущего дитя. Шкуру выделали и повесили как украшение возле хижины погибшего ребенка, а голову нанизали на кол и поставили с краю стоянки для устрашения.

Нас с братьями не пускали далеко ходить, тем более работы было вдосталь: строить хижины из палок, обмазывать их глиной, собирать солому для крыш, строгать колья для ограды. Мы вставали с рассветом, скудно перекусывали яйцами и молоком, и бежали работать до заката, когда усталость роняла нас на лежанку, и мы засыпали мертвым сном. Иногда по ночам мы просыпались от незнакомых звуков, а в небе играло свечение, как будто облака состояли из густого света.

Однажды в начале лета, когда работы стало меньше, а весеннее буйство цвета успокоилось, мы с братьями смогли сбежать и пошли вокруг холма, обследуя местность. Мальчишки мечтали, что найдут логово страшного зверя и украсят его тушу стрелами из своих луков. Мы ловили мелких ящериц, мух и бабочек, собирали цветы и коренья. Один из мальчишек проголодался и откусил от ароматного мясистого стебля, пахнущего мятой. Вскоре стебель вырвался на свободу сразу с двух сторон, едва не порвав мальчишку пополам. К счастью, на этом все закончилось, и мы громко смеялись, изображая, как он мчался в кусты, будто его преследуют разъяренные осы - но сперва накормили глупца сочными оплеухами.

В лесочке, заросшем папоротниками, мы наткнулись на яркую поросль цвета свежей крови. Сначала я подумала, что это муравейник, собранный из огненных травинок, покрытых кровавой слюной. Холмик высотой мне по колено опирался на шершавый ствол дерева. Глядя на это причудливое явление, я вспомнила переход по цвету. Странный холм словно говорил со мной языком чувств. Он обещал богатство и славу, но за его беззвучными словами скрывалась тайна. Вечером, когда мы вернулись на стоянку, я поймала Юркого Лазутчика и спросила, что это могло быть.

Прежде мне не доводилось видеть сестру в таком гневе: я думала, она меня ударит. Сестра склонилась надо мной и потребовала, чтобы я больше никогда не ходила к красному холмику и не искала его. Мне пришлось поклясться, иначе она, наверное, удавила бы меня.

Однажды охотники вернулись из леса шумные и веселые, кроме тушек птиц и зверей они принесли с собой пушистых черных малышей. В них без труда угадывались детеныши зверя, который убил ребенка - достаточно посмотреть на шкуру, ставшую украшением хижины. Зверьки беспомощно пищали и тыкались носами в подставленную ладонь. Люди обрадовались и собрались немедленно задавить их, а головы надеть на колья в назидание. Но мне стало их так жалко, что я зарыдала. Меня принялись утешать, говорили, что звери вырастут и станут кровожадными убийцами, но я не понимала. Мне показывали крошечные коготки и зубки, тоненькие, как рыбьи кости, и такие же острые, но я не слушала. Зверьки казались голодными и напуганными, совсем не опасными. Я сбегала за молоком - как жадно они принялись лакать, фыркая и смешно качая мордочками! Мне удалось выплакать одного малыша. Я клялась, что как только он поцарапает или укусит кого-нибудь, горло зверя немедленно перережут каменным ножом, и тогда я не буду мешать или плакать. Я радостно кивала, утирая сопли. Он никого не ранит. Никогда. Люди хмурились, ворчали - особенно родители убитого мальчика. Но отец сказал:

- Цвет дал нам знак. Ему не по вкусу пришлась кровь быков, он забрал то, что ему по нраву - человеческое дитя. Он ответил нам тем же, отдав своих детей - поэтому кошка будет жить.

Ему никто не поверил, люди роптали, но им пришлось уступить вождю.

Я дала своему новому другу имя - я назвала ее Уголек. Почему-то я думала, что она такая же девочка, как и я. С этих пор мне было уже не до беготни с мальчишками: зверек неохотно сидел на руках, то и дело царапая мне кожу. Я прятала руки, чтобы взрослые не заметили ранки. Поначалу Уголек все время стремилась сбежать из хижины и спрятаться в кустах, кричала и пристально всматривалась вокруг - искала маму. Я боялась, что она потеряется и погибнет, а если выживет, то снова будет охотиться на людей. Я пробовала повязать веревку на шею малышки и водить ее на привязи, но она немедленно заваливалась на спину и не прекращала отчаянных попыток избавиться от веревки, пока я не снимала ее. Сколько раз я жалела о своей настойчивости, но стоило мне взглянуть на это милое существо, как я жалела только о том, что не удалось спасти его братьев и сестер. Их головы теперь пустыми глазами устрашают незваных гостей.

В лесах водилась дичь, но наши стада худели. Коровам не нравилась обильно растущая повсюду трава. Короткие колючие кустики обжигали губы, оставляя мелкие волдыри. Изредка они находили и с удовольствием жевали горченку, что всегда росла в нашем родном слое, но здесь почти не встречалась. Для людей тоже настали не лучшие времена. У многих болели животы, люди проводили дни в постели, мучаясь болями и невыносимой жаждой. Юркий Лазутчик как-то сказала мне, что отсюда можно уйти только в кровь, ни в известь, ни в уголь прохода нет. Она исходила все ближайшие слои, но не нашла ни одного потока цвета, которым могла бы переправиться семья.

Хуже всего становилось дедушке Могучей Поступи. Взрослые, кроме отца, всё чаще называли дедушку третьим именем - Чистое Небо. По вечерам он по-прежнему рассказывал нам о своей молодости. Как ходил по цвету в поисках жемчуга. Рассказывал он и об Известковых, о том, как Девять Вождей захватывают другие племена, а людей обращают в рабов. Что они могут отнять силу одного человека и отдать другому, и им служат даже проводники Угля. Дедушка шутил и смеялся, его глаза весело блестели, когда он рассказывал, как обманул подводную птицу и забрал у нее все жемчужины. Но мы всё видели и слышали.

Однажды и отец назвал дедушку Чистым Небом. Тогда я проплакала половину дня, а когда стемнело, пробралась в дедушкин шатер и шепотом, чтобы не разбудить бабушку Каменное Яйцо - которую уже однажды назвали Ласковый Вечер, - спросила, можно ли мне научиться рисовать известью. Немного, только чтобы отдать дедушке свою силу. Тогда он рассмеялся тихонько и погладил меня по волосам. Рука его совсем высохла и дрожала.

Когда заболел отец, стало ясно, что племя не выживет без помощи цвета. Было принято страшное решение - необходимо принести в жертву ребенка. Кого-то из нас, меня или моих братьев. Выбрали младшего - ему выжить в чужом слое будет труднее всего. Между остальными разделили его кровь. Как мы ни плакали, взрослые отказались пить, потому что молодым легче освоиться в новом мире.

А на следующий день дедушка Могучая Поступь позвал меня в свой шатер. Я пролезла под низким пологом, и, когда глаза привыкли к полумраку, ужаснулась. Я поняла, почему отец дал дедушке новое имя. От него и впрямь скоро останутся только воспоминания, чистые, как небо. Кожа на лице обвисла и покрылась пятнами, глаза гноились и блестели, как у безумного. Мясо будто сошло с костей, морщинистая кожа свисала, как ветошь с ветви дерева.

- Кошачий Усик, девочка моя, родная, - еле слышно шептал дедушка. Чтобы расслышать его, я приблизилась к его лицу и теперь задыхалась в запахе смерти. - Ты должна мне помочь. Ступай в лес, скажи, я велел. Найди мне птичьи яйца. Яйца птицы флест. Ты сможешь ее выследить, найди ее гнездо. Принеси мне ее яйца, принеси, родная…

Он обессилел и замолчал. Бабушка Каменное Яйцо печально обтерла его лоб смоченной в молоке шерстью. Дедушка тяжело дышал.

Я молча вышла из шатра. Давно я не видела леса: заботы на стоянке, уход за больными и за Угольком занимали все мое время. Решимость переполняла меня. Это важный день: сегодня я возьму с собой Уголька. Она будет вольна покинуть меня - или вернуться со мной.

Никто не остановил нас. Я надела крепкую куртку из кожи, завязала на ступнях сапожки из шкур. Взяла копьё. Я не буду брать лук: флест - добрая птица, и мяса на ней маловато. Я не буду ее убивать, только заберу яйца. В котомку кинула сыра. Люди угрюмо провожали нас взглядом, меня и Уголька. Зверь шел за мной без веревки.

Лес встретил нас тишиной. Рядом с огромными деревьями я ощущала себя слабой и уязвимой. Ни одна веточка не хрустнула под ногой. Уголек тенью скользнула в заросли папоротника и растворилась в них. Она вернулась домой… туда, где человек - только гость, и не всегда желанный.

Я бродила по лесу, бесшумно шагая по прелой листве. Лес привык ко мне и позволил заглянуть в свою жизнь. По ветвям над головой скакали птицы, в кустах бегали мыши и ежи, вверх и вниз по деревьям скользили пушистые зверьки. Ни одного флеста.

Сгущался вечер, когда ветерок донес до меня кошачий крик. Уголек! Она звала меня!

Я повернула на зов. Хотелось сорваться на бег, но я не позволила зову крови затопить рассудок. В лесу надлежит соблюдать осторожность, даже если сердце горячится и требует.

Уголек стояла на задних лапах под деревом, пытаясь забраться по стволу. Маленькие коготки не держали ее. Кошка мяукала, глядя вверх. Я задрала голову. На ветке сверкала, как небо, птица флест.

- Умница, Уголек, - прошептала я, и кошка повернула ко мне голову. Яркие, как папоротник, глаза светились в наступающем мраке.

В котомку вошло ровно пять яиц. Птица встревоженно кричала, пока я перекладывала их в суму. Уголек сидела под деревом, не спуская с птицы глаз. Только дергались растопыренные усы, да хвост ходил из стороны в сторону.

Мы заночевали на поляне недалеко от дерева с гнездом. На рассвете я проверила, не разбились ли яйца, и замерла.

Жуткое озарение настигло меня.

Яйца были известковыми. В точности, как большие жемчужины.

Запоздалое понимание настигло меня. Дедушка так много знал об Известковых, потому что сам…

Нет, нет, он ведь ловец жемчуга, не извести! Взгляд снова упал на известково-жемчужные яйца, ноги подкосились, я рухнула рядом на траву.

…Зима. Третья зима в моей жизни. Время бесцветья и дремы, когда даже травы перестают расти и безвольно колышутся на ветру, как будто не понимая, зачем им пить соки земли. Дедушка приносит мне с охоты жемчужину. Драгоценная капелька тускло блестит в окружающем бархате серости, как звездочка в глубокой пещере. Я недоверчиво смотрю то на него, то на жемчужину - я прежде не видела такого чуда, но дедушку я совсем не знаю. Он тогда еще не был дедушкой, он был чужим, незнакомым мужчиной, чьи волосы против обычая выкрашены не кровью, а известью. От него пахнет песком и солью, он кажется чудищем из леса, угрозой. Мама нерешительно улыбается, она тоже не доверяет ему, но не смеет противиться воле отца, который сказал, что отныне этот человек будет жить с нами. Могучая Поступь, наш древний враг. Враг из сказок. Какая же я была дурочка, что сразу не поняла этого! Наш дедушка пришел из племени Известковых!

Весна. Третья весна в моей жизни - так говорит мама. Я верю ей, хотя сама не помню, для меня эта весна - самая первая, самая яркая. Среди грязно-серых пятен проступает первый цвет: слабо красится трава, слегка окрашивается небо. Я рассматриваю свои руки, они робко покрываются румянцем. Его видно только на солнце, в тени кожа по-прежнему будто запылена. Я подолгу смотрю на цветы. Их головки наливаются цветом, самыми разными цветами, как солнце, огонь или мамины волосы. Мы с братьями спорим, каким станет каждый цветок. “Ого, какой яркий!” - восклицаю я, увидев весенник - он сверкает ярче других. Вокруг все цвета еще высосаны зимой, но он уже цветной. Мама смеется, говорит, что я всё позабыла. Когда весна выступит во всю силу, первоцвет покажется тусклым и невзрачным.

Дедушка плетет мне венок из весенника, напевая песню на смешном языке. Я хохочу, думая, что дедушка нарочно искажает слова, чтобы весело было слушать. Однажды я услышала, как он ругает моего брата за то, что задержался в лесу, заставив всех волноваться - эти слова дедушка искажал точно так же. Но было совсем не до смеха.

Это язык Известковых. Он похож на наш, но другой. Язык племени дедушки.

Другое воспоминание. Осень. Природа стареет, покрывается пылью. Тускнеют цветы и травы, птицы не поют своих песен. Старый Проводник Цвета, которого все так и звали, у него даже имени не было, учит дедушку рисовать кровью. Дедушка хмурится, молчит. Он всегда веселый и шутит, а с Проводником тяжелеет, наливается дождем, как туча. Ему сложно. Он больше не красится известью; он опасливо поддевает кончиком пальца кровь из плашки. Медленно подносит ее ко рту, нерешительно трогает языком. Его лицо кривится, и он тут же сплевывает. Но выпрямляется, хватает чашку и разом вливает всю кровь себе в рот - люди улыбаются, когда он глотает сок жизни.

Дедушка учил нас отличать съедобные травы от ядовитых, ставить силки, бить птицу из лука; он ругал нас, только когда мы делали что-то во вред себе или друг другу. Я точно знаю, он желал нам добра. Как он мог быть Известковым?

У меня засвербело в носу, когда я вспомнила, как отец говорил о нем, как об умершем. Чистое Небо, сказал отец… дедушка скоро умрет, как, наверное, все мы. Нет, кем бы он ни был, сейчас он - наш человек. Человек крови. Когда я стану больная и не смогу встать с лежанки, меня назовут Глупая Птица, раз навыдумывала всяких глупостей.

В ладонь ткнулось что-то влажное и мягкое. Уголек поддела мою руку, закинув себе на голову. Я бездумно почесала бархатный лобик. Кошка взяла меня зубами за запястье и потянула за собой. Она права: пора идти. Яйца протухнут.

Бредя к дому, я размышляла, не бросить ли их об камень. Казалось, от сумки исходит зловещей известковый ореол. А вдруг все-таки дедушка - коварный колдун, который задумал сгубить наше племя? Но он мог сдать нас Известковым, когда мы жили еще в старом слое. Тогда у нас было много сильных мужчин и женщин, из них вышли бы хорошие рабы. А сейчас все больные и не могут работать.

Деревня как будто вымерла. Быки лежали в изнеможении, жалобно провожали меня взглядами. Бедные животные! Они так верят в человека, в силу его разума и духа. Мы предали их.

Полог дедушкиного шатра беззвучно скользнул в сторону, пустив меня в затхлый полумрак.

- Принесла? - сразу спросил дедушка, даже не поздоровавшись. Я долго смотрела на него, прежде чем ответить. Он выглядел совсем плохо. Лицо покрыто тенями и блестит от пота, глаза сверкают, как в лихорадке. Чистое Небо, подумала я. И кивнула.

Он расслабился, увидев яйца. Слабая улыбка скользнула по лицу. Я пристально следила за ним. Хочет ли он нас отравить? Или спасти.

- Приведи Уголька, - прошептал дедушка.

Уголек сама скользнула в палатку, услышав свое имя.

В руках дедушки словно из ниоткуда возникли миска, ступка и пестик. Он разбил яйца в миску и протянул мне, а скорлупу кинул в ступку.

- Ешь, деточка. Сытно.

Мы с Угольком ели яйца, пока дедушка истирал скорлупу в порошок. Чистое Небо… нет, еще Могучая Поступь! - добавил в ступу молока и подозвал нас поближе. С трудом сев в постели, он стал рисовать на нас узоры кашей из скорлупы и молока. У меня на лице, груди и плечах, на морде Уголька, затылке и спинке. После дедушка принялся рисовать в воздухе, и мне казалось, что за его пальцами в полумраке шатра на мгновение остаются молочные следы.

Закончив ритуал, он обессиленно откинулся на постели. Глаза его стали известковыми, словно два яйца птицы флест. Я слышала его прерывистое дыхание, как будто находилась к нему вплотную.

- Ступай, девочка… беги. Спасайся. Начни новую жизнь… вместе с Угольком.

Уголек шевелила ушами, и я ощущала ее движения, как свои. Я слышала слова дедушки, как будто слушала их ушами кота.

Стоило мне взглянуть на дедушку, как рыдания подкатывали к горлу. Я торопливо сжала его руку и выбежала из шатра, чтобы не смущать его слезами.

Через три дня у него выпали все зубы, и бабушка Каменное Яйцо пережевывала для него пищу.

(продолжение Уголь, известь и кровь (ч.2 из 2))