Танец на краешке цветочной чаши⁠⁠

Продолжаю выкладывать рассказы моей мамы.


Если бы кто-нибудь позвонил мне и спросил: «Как ты себя чувствуешь?» Я ответила бы: «Прекрасно!» Ложь. Враньё чистой воды. Я – что выжатый лимон, по чьей-то лености оставленный, забытый на краешке стола, который не сегодня-завтра отправят, куда следует. Хотя, кто б додумался спросить у цитруса о самочувствии, кто стал бы сопереживать ему?! Я – лимон, умеющий задавать себе честные вопросы и, что важнее важного, дающий честные ответы. Викторина помогает мне разобраться в себе и в том, что окружает. Я хочу задержаться хотя бы и на краешке как можно дольше, я ещё могу послужить, могу быть нужной и полезной, меня ещё не до конца отжали.
Проснулась утром, открыла глаза и смотрю на чёрную дыру в потолке. Надо бы встать. А зачем? Кому нужно моё вставание? Ну, допустим, поднимусь, почищу зубы, выпью вчерашнего чая с сухариками, а дальше что? А дальше, как писал Екклесиаст, «суета и томление духа». Я не страдаю абулией – удобной болезнью ленивых. Просто ни в чём не вижу смысла. И всё-таки жизнь привлекает меня.
Всякая вещь в добрых руках хозяина пользуется его заботой. К примеру, обувь начищают специальным кремом, сушат, протирают, обновляют набойки, хранят в коробке и прочее. Я не вещь, но кто позаботится обо мне? Кто скажет: «Доброе утро!», отдёрнет штору и наполнит комнату светом? В сущности, мне так мало надо. У меня есть друзья-приятели, единственного нет. Я одинока. Вот, что гложет меня не по-детски. Говорят, все болезни от нервов. Думаю, все болезни от одиночества. Одиночество – ловушка. Увяз коготок – всей птичке пропасть. Лежу, не рыпаюсь. Вру: рыпаюсь. Дрыгаюсь на крюке действительности. Невесёлые мысли, что раковая опухоль, ржа, выедающая внутри меня здоровые клетки. Ищу выход, но всякий раз упираюсь в тупик. Я хочу выбраться из тупика, хочу зацепиться за что-нибудь позитивное. Хочу вырваться из ловушки.
По «теории пяти рукопожатий» все люди земли связаны друг с другом. Я дружу с одним человеком, тот с другим, второй с третьим и т.д. Если предположить самые невероятные узы, в цепочке между мной и президентом Америки или, скажем, вождём племени «мумба-юмба», или аборигеном Австралии максимум пятеро. Возможно, поди проверь. Если взять на веру, между мной и моим единственным расстояние составляют те же максимум пять человек. Может быть, он совсем рядом и сейчас занят поиском меня. Может быть, мы живём в одном городе, на одной улице, в одном доме и при встрече, как слепые, проходим мимо друг друга.
Мысли мои разлетаются в разные стороны, как бильярдные шары от удара кием. Чего я достигла в своей деятельной жизни? Посмотрим. Мне почти пятьдесят. Можно сказать иначе: ещё и пятидесяти нет. Так звучит гораздо лучше. У меня есть сын, единственный, замечательный, добрый и очень самостоятельный. У него своя жизнь. Он не нуждается во мне и в моих советах. И хорошо, надо радоваться. Я радуюсь. Что ещё? Работы нет. А что я умею? Многое. Например, наклеивать почтовые марки. Не берут. Спрашивают: «Сколько вам лет?» Отвечаю честно. В ответ слышу: «Спасибо, динозавры нам не нужны». К чёрту работу и работодателей!
К слову сказать, выгляжу я на десять лет моложе своего возраста. Друзья и знакомые твердят об этом в один голос. Я привыкла верить людям. Глаза у меня цвета бирюзы. Неверно. У меня необыкновенные глаза охренительного цвета бирюзы. Так будет правильно. По-моему, я нашла ёмкий, впечатляющий эпитет. Одним словом, я красавишна, но окружают меня отнюдь не поклонники, а кривые стены двухкомнатной квартиры. На её приобретение ушло двадцать три года. Двадцать три года я скиталась по чужим углам. На старте у меня был обтянутый дерматином фанерный чемодан, в него умещались все мои вещи, включая зимнюю одежду. Переезжая с места на место, я, как черепаха, таскала на горбу свой переносной дом. И вот загнала себя в брутально-бетонную клетку, чтобы, наконец, задвинуть подальше чемодан скитаний и расправить плечи. После всех временных жилищ, этих вокзалов ожиданий, я обрела независимость, исчисляемую в квадратных метрах, при этом лучшее осталось в прошлом. За финишной чертой оказались и молодость, и моя необходимость сыну, и все те, кто любили меня, и те, кого я любила. К Богу, который любит всех, так и не пришла, но я верю в существование Высшего Разума. «Дух укрепляется трудами и аскезой», – учит Православие. Я верю в истину: человеку нужен человек.
Но кто оказался рядом? Разве я выбирала их?! Звукопроводность в нашем доме высочайшая. Посторонний шум вторгается в моё личное пространство, врезанное в уродливую многоквартирную коробку. Надо мной живёт полоумная бабка. Она целыми днями кричит, как на митинге, вот и теперь на переходном балконе двигает лозунги. Голос у неё гортанный, хриплый, истеричный, отвратительный: «Свободу Луису Корвалану*! Да здравствует партия рабочих и крестьян! Все сволочи! Сволочи, впе-е-рёд!» Я не знаю её имени и называю Кларой Цеткин*. Скукоженное личико Клары торчит над широченным круглым воротом терракотового драпового пальто. Ворот похож на сдувшийся спасательный круг. Хозяйка утонула в своем безумии. На голове ее тарелочкой лежит плоская шляпка – а-ля шапокляк. Шляпка удерживается бельевой резинкой, завязанной бантиком под подбородком. Иногда Клара принимается петь, чаще других песен поет эту: «Ромашки спрятались, поникли лютики». В такие минуты митинг кажется меньшим злом. Кто бы заткнул полоумную? Она сводит меня с ума. Мне тоже хочется кричать, хочется исторгнуть из себя боль. Я на грани.
Каждое утро, в одно и то же время, Клара роняет что-то тяжёлое, может быть, десятипудовую гирю, а потом сверлит у себя в квартире пол. Чувствую вибрацию, исходящую от стен и внутри себя, будто нахожусь в зубодробильном кресле. Бируши не спасают. Бабка пробурила бетонную