Танец на краешке цветочной чаши
Продолжаю выкладывать рассказы моей мамы.
Если бы кто-нибудь позвонил мне и спросил: «Как ты себя чувствуешь?» Я ответила бы: «Прекрасно!» Ложь. Враньё чистой воды. Я – что выжатый лимон, по чьей-то лености оставленный, забытый на краешке стола, который не сегодня-завтра отправят, куда следует. Хотя, кто б додумался спросить у цитруса о самочувствии, кто стал бы сопереживать ему?! Я – лимон, умеющий задавать себе честные вопросы и, что важнее важного, дающий честные ответы. Викторина помогает мне разобраться в себе и в том, что окружает. Я хочу задержаться хотя бы и на краешке как можно дольше, я ещё могу послужить, могу быть нужной и полезной, меня ещё не до конца отжали.
Проснулась утром, открыла глаза и смотрю на чёрную дыру в потолке. Надо бы встать. А зачем? Кому нужно моё вставание? Ну, допустим, поднимусь, почищу зубы, выпью вчерашнего чая с сухариками, а дальше что? А дальше, как писал Екклесиаст, «суета и томление духа». Я не страдаю абулией – удобной болезнью ленивых. Просто ни в чём не вижу смысла. И всё-таки жизнь привлекает меня.
Всякая вещь в добрых руках хозяина пользуется его заботой. К примеру, обувь начищают специальным кремом, сушат, протирают, обновляют набойки, хранят в коробке и прочее. Я не вещь, но кто позаботится обо мне? Кто скажет: «Доброе утро!», отдёрнет штору и наполнит комнату светом? В сущности, мне так мало надо. У меня есть друзья-приятели, единственного нет. Я одинока. Вот, что гложет меня не по-детски. Говорят, все болезни от нервов. Думаю, все болезни от одиночества. Одиночество – ловушка. Увяз коготок – всей птичке пропасть. Лежу, не рыпаюсь. Вру: рыпаюсь. Дрыгаюсь на крюке действительности. Невесёлые мысли, что раковая опухоль, ржа, выедающая внутри меня здоровые клетки. Ищу выход, но всякий раз упираюсь в тупик. Я хочу выбраться из тупика, хочу зацепиться за что-нибудь позитивное. Хочу вырваться из ловушки.
По «теории пяти рукопожатий» все люди земли связаны друг с другом. Я дружу с одним человеком, тот с другим, второй с третьим и т.д. Если предположить самые невероятные узы, в цепочке между мной и президентом Америки или, скажем, вождём племени «мумба-юмба», или аборигеном Австралии максимум пятеро. Возможно, поди проверь. Если взять на веру, между мной и моим единственным расстояние составляют те же максимум пять человек. Может быть, он совсем рядом и сейчас занят поиском меня. Может быть, мы живём в одном городе, на одной улице, в одном доме и при встрече, как слепые, проходим мимо друг друга.
Мысли мои разлетаются в разные стороны, как бильярдные шары от удара кием. Чего я достигла в своей деятельной жизни? Посмотрим. Мне почти пятьдесят. Можно сказать иначе: ещё и пятидесяти нет. Так звучит гораздо лучше. У меня есть сын, единственный, замечательный, добрый и очень самостоятельный. У него своя жизнь. Он не нуждается во мне и в моих советах. И хорошо, надо радоваться. Я радуюсь. Что ещё? Работы нет. А что я умею? Многое. Например, наклеивать почтовые марки. Не берут. Спрашивают: «Сколько вам лет?» Отвечаю честно. В ответ слышу: «Спасибо, динозавры нам не нужны». К чёрту работу и работодателей!
К слову сказать, выгляжу я на десять лет моложе своего возраста. Друзья и знакомые твердят об этом в один голос. Я привыкла верить людям. Глаза у меня цвета бирюзы. Неверно. У меня необыкновенные глаза охренительного цвета бирюзы. Так будет правильно. По-моему, я нашла ёмкий, впечатляющий эпитет. Одним словом, я красавишна, но окружают меня отнюдь не поклонники, а кривые стены двухкомнатной квартиры. На её приобретение ушло двадцать три года. Двадцать три года я скиталась по чужим углам. На старте у меня был обтянутый дерматином фанерный чемодан, в него умещались все мои вещи, включая зимнюю одежду. Переезжая с места на место, я, как черепаха, таскала на горбу свой переносной дом. И вот загнала себя в брутально-бетонную клетку, чтобы, наконец, задвинуть подальше чемодан скитаний и расправить плечи. После всех временных жилищ, этих вокзалов ожиданий, я обрела независимость, исчисляемую в квадратных метрах, при этом лучшее осталось в прошлом. За финишной чертой оказались и молодость, и моя необходимость сыну, и все те, кто любили меня, и те, кого я любила. К Богу, который любит всех, так и не пришла, но я верю в существование Высшего Разума. «Дух укрепляется трудами и аскезой», – учит Православие. Я верю в истину: человеку нужен человек.
Но кто оказался рядом? Разве я выбирала их?! Звукопроводность в нашем доме высочайшая. Посторонний шум вторгается в моё личное пространство, врезанное в уродливую многоквартирную коробку. Надо мной живёт полоумная бабка. Она целыми днями кричит, как на митинге, вот и теперь на переходном балконе двигает лозунги. Голос у неё гортанный, хриплый, истеричный, отвратительный: «Свободу Луису Корвалану*! Да здравствует партия рабочих и крестьян! Все сволочи! Сволочи, впе-е-рёд!» Я не знаю её имени и называю Кларой Цеткин*. Скукоженное личико Клары торчит над широченным круглым воротом терракотового драпового пальто. Ворот похож на сдувшийся спасательный круг. Хозяйка утонула в своем безумии. На голове ее тарелочкой лежит плоская шляпка – а-ля шапокляк. Шляпка удерживается бельевой резинкой, завязанной бантиком под подбородком. Иногда Клара принимается петь, чаще других песен поет эту: «Ромашки спрятались, поникли лютики». В такие минуты митинг кажется меньшим злом. Кто бы заткнул полоумную? Она сводит меня с ума. Мне тоже хочется кричать, хочется исторгнуть из себя боль. Я на грани.
Каждое утро, в одно и то же время, Клара роняет что-то тяжёлое, может быть, десятипудовую гирю, а потом сверлит у себя в квартире пол. Чувствую вибрацию, исходящую от стен и внутри себя, будто нахожусь в зубодробильном кресле. Бируши не спасают. Бабка пробурила бетонную
Если бы кто-нибудь позвонил мне и спросил: «Как ты себя чувствуешь?» Я ответила бы: «Прекрасно!» Ложь. Враньё чистой воды. Я – что выжатый лимон, по чьей-то лености оставленный, забытый на краешке стола, который не сегодня-завтра отправят, куда следует. Хотя, кто б додумался спросить у цитруса о самочувствии, кто стал бы сопереживать ему?! Я – лимон, умеющий задавать себе честные вопросы и, что важнее важного, дающий честные ответы. Викторина помогает мне разобраться в себе и в том, что окружает. Я хочу задержаться хотя бы и на краешке как можно дольше, я ещё могу послужить, могу быть нужной и полезной, меня ещё не до конца отжали.
Проснулась утром, открыла глаза и смотрю на чёрную дыру в потолке. Надо бы встать. А зачем? Кому нужно моё вставание? Ну, допустим, поднимусь, почищу зубы, выпью вчерашнего чая с сухариками, а дальше что? А дальше, как писал Екклесиаст, «суета и томление духа». Я не страдаю абулией – удобной болезнью ленивых. Просто ни в чём не вижу смысла. И всё-таки жизнь привлекает меня.
Всякая вещь в добрых руках хозяина пользуется его заботой. К примеру, обувь начищают специальным кремом, сушат, протирают, обновляют набойки, хранят в коробке и прочее. Я не вещь, но кто позаботится обо мне? Кто скажет: «Доброе утро!», отдёрнет штору и наполнит комнату светом? В сущности, мне так мало надо. У меня есть друзья-приятели, единственного нет. Я одинока. Вот, что гложет меня не по-детски. Говорят, все болезни от нервов. Думаю, все болезни от одиночества. Одиночество – ловушка. Увяз коготок – всей птичке пропасть. Лежу, не рыпаюсь. Вру: рыпаюсь. Дрыгаюсь на крюке действительности. Невесёлые мысли, что раковая опухоль, ржа, выедающая внутри меня здоровые клетки. Ищу выход, но всякий раз упираюсь в тупик. Я хочу выбраться из тупика, хочу зацепиться за что-нибудь позитивное. Хочу вырваться из ловушки.
По «теории пяти рукопожатий» все люди земли связаны друг с другом. Я дружу с одним человеком, тот с другим, второй с третьим и т.д. Если предположить самые невероятные узы, в цепочке между мной и президентом Америки или, скажем, вождём племени «мумба-юмба», или аборигеном Австралии максимум пятеро. Возможно, поди проверь. Если взять на веру, между мной и моим единственным расстояние составляют те же максимум пять человек. Может быть, он совсем рядом и сейчас занят поиском меня. Может быть, мы живём в одном городе, на одной улице, в одном доме и при встрече, как слепые, проходим мимо друг друга.
Мысли мои разлетаются в разные стороны, как бильярдные шары от удара кием. Чего я достигла в своей деятельной жизни? Посмотрим. Мне почти пятьдесят. Можно сказать иначе: ещё и пятидесяти нет. Так звучит гораздо лучше. У меня есть сын, единственный, замечательный, добрый и очень самостоятельный. У него своя жизнь. Он не нуждается во мне и в моих советах. И хорошо, надо радоваться. Я радуюсь. Что ещё? Работы нет. А что я умею? Многое. Например, наклеивать почтовые марки. Не берут. Спрашивают: «Сколько вам лет?» Отвечаю честно. В ответ слышу: «Спасибо, динозавры нам не нужны». К чёрту работу и работодателей!
К слову сказать, выгляжу я на десять лет моложе своего возраста. Друзья и знакомые твердят об этом в один голос. Я привыкла верить людям. Глаза у меня цвета бирюзы. Неверно. У меня необыкновенные глаза охренительного цвета бирюзы. Так будет правильно. По-моему, я нашла ёмкий, впечатляющий эпитет. Одним словом, я красавишна, но окружают меня отнюдь не поклонники, а кривые стены двухкомнатной квартиры. На её приобретение ушло двадцать три года. Двадцать три года я скиталась по чужим углам. На старте у меня был обтянутый дерматином фанерный чемодан, в него умещались все мои вещи, включая зимнюю одежду. Переезжая с места на место, я, как черепаха, таскала на горбу свой переносной дом. И вот загнала себя в брутально-бетонную клетку, чтобы, наконец, задвинуть подальше чемодан скитаний и расправить плечи. После всех временных жилищ, этих вокзалов ожиданий, я обрела независимость, исчисляемую в квадратных метрах, при этом лучшее осталось в прошлом. За финишной чертой оказались и молодость, и моя необходимость сыну, и все те, кто любили меня, и те, кого я любила. К Богу, который любит всех, так и не пришла, но я верю в существование Высшего Разума. «Дух укрепляется трудами и аскезой», – учит Православие. Я верю в истину: человеку нужен человек.
Но кто оказался рядом? Разве я выбирала их?! Звукопроводность в нашем доме высочайшая. Посторонний шум вторгается в моё личное пространство, врезанное в уродливую многоквартирную коробку. Надо мной живёт полоумная бабка. Она целыми днями кричит, как на митинге, вот и теперь на переходном балконе двигает лозунги. Голос у неё гортанный, хриплый, истеричный, отвратительный: «Свободу Луису Корвалану*! Да здравствует партия рабочих и крестьян! Все сволочи! Сволочи, впе-е-рёд!» Я не знаю её имени и называю Кларой Цеткин*. Скукоженное личико Клары торчит над широченным круглым воротом терракотового драпового пальто. Ворот похож на сдувшийся спасательный круг. Хозяйка утонула в своем безумии. На голове ее тарелочкой лежит плоская шляпка – а-ля шапокляк. Шляпка удерживается бельевой резинкой, завязанной бантиком под подбородком. Иногда Клара принимается петь, чаще других песен поет эту: «Ромашки спрятались, поникли лютики». В такие минуты митинг кажется меньшим злом. Кто бы заткнул полоумную? Она сводит меня с ума. Мне тоже хочется кричать, хочется исторгнуть из себя боль. Я на грани.
Каждое утро, в одно и то же время, Клара роняет что-то тяжёлое, может быть, десятипудовую гирю, а потом сверлит у себя в квартире пол. Чувствую вибрацию, исходящую от стен и внутри себя, будто нахожусь в зубодробильном кресле. Бируши не спасают. Бабка пробурила бетонную
В квартире подо мной живут молодые развесёлые демоны. Они любят слушать – особенно по ночам – рок-музыку. Говорю им: «Ребята, можно потише!» Они мне: «Мы специально шумим, чтобы досадить соседке, что живёт над вами. Достала она всех нас своим ором». Что тут скажешь, она и меня достала. Глупцы-голубцы! Клару голыми руками не возьмёшь. Она принимает на ночь таблетки и спит, храпит за милую душу. Утречком бодро тягает гирю, сверлит, буравит, буровит, кроет всех и вся на чём свет стоит. Может быть, она продолжает строить коммунизм? Бедная Клара! Так и вязнет на языке известное: «Бедный Йорик!» Злая шутка. Мне жаль Клару, но больше жаль себя. Каверзы русского языка: «больше жаль себя». Жалю. «Души прекрасные порывы». Душу. Вру ради красного словца. Не душу, культивирую в своей душе прекрасные порывы, чтобы не свихнуться. Творчество – спасение, психтаблетка, как говорит одна моя знакомая поэтесса.
Так и живу между полоумной бабкой и сумасшедшей рок-музыкой. Молчу о том, что чуть ли не еженощно перед моими окнами ремонтируют трамвайные пути. Что там может ломаться? Не разумею. Хотя, всё имеет свой срок прочности, и сталь – она тоже не железная. И, когда ритм рок-музыки попадает в унисон с дыр-дырканьем отбойного молотка, мои челюсти непроизвольно приходят в движение, я начинаю клацать зубами. О чём бишь я? Ах, да! Хотела зацепиться за что-нибудь светлое, позитивное. Надо правильно ставить вопрос, сударыня. Что было хорошего в моей жизни? Было ли? Конечно, было. Я много чего видела, испытала на себе. Про меня можно сказать – бывалый человек или тёртый калач. Я видела древнейшие города мира! Рыбачила в Сиамском заливе и даже поймала золотую рыбку с длинным ажурным хвостом и, загадав три желания, отпустила её. Два желания сбылись, а третье нет. Принц на белом коне, наверное, где-то сбился с пути, не там повернул, не ту встретил и сдуру женился. Не на мне. А я написала песню и назвала так: «Исповедь золотой рыбки».
Берег пустынный у моря и зной,
Вклёпано солнце горячее в небо,
и паутиной висит надо мной
крепко потрепанный временем невод.
Нетерпеливо буравлю ножом
в горле бутылки застрявшую пробку.
Руки и рот обагряя вином,
жажду свою утоляю торопко.
Я вспоминаю ушедшие дни:
переживанием сердце изрыто.
Рыбкой меня называли они –
те, что бросали чертям под копыта.
Верила в чудо… Осталась труха.
Кожа да кости. Ни жара, ни блеска.
Шепчутся волны. Дней шелуха
сказочной жизни прошла бесполезно…
Зельем тягучим себя веселя,
изнемогаю от жгучего зноя.
Чудится мне: покатилась земля
яблоком в детство мое золотое.
В доме детства моего потолком было небо, стенами – ширь горизонтов, доброй игрушкой – речка, рассекающая степь. Помню, какая радость захлёстывала меня, когда я, пятилетняя, шагала вдоль своей речки и пела про Щорса, оранжевое небо и про рябину. Я мечтала стать певицей, и степь слушала меня.
Игры мои были просты. Я бросала камешек в воду и считала круги, будто молитву читала: мама, бабушка, дедушка, скороговоркой называла двух старших братьев, подругу Аню и в последнюю очередь конопатого хулигана Коську – свою первую любовь. Посчитаю, перечислю всех и прыгаю камешком с крутого берега в прохладную зыбь. Вот так плюхнется человек в жизнь, и от него идут круги. Первые, близкие к центру «Я» – самые мощные. Они-то и поддерживали меня и я, нарушая законы физики, оставалась на плаву. Певчая птичка в клетке не поёт, погибает. Я пою.
У прабабушки моей были чёрные глаза.
И у бабушки моей были чёрные.
А у матери моей были карие глаза.
Бирюзовые глаза мне досталися.
У прабабушки была в пояс чёрная коса.
И у бабушки была в пояс чёрная.
А у матери была в пояс русая коса.
У меня была коса в пояс белая.
У прабабушки чулпы* были с золотом в косе.
А у бабушки чулпы были с серебром.
Мама в косу заплетала ленту шёлковую.
Расплела я, распустила косу по ветру…
Дал прабабушке моей Бог двенадцать сыновей.
Дал Он бабушке моей шестерых сынов.
А у матери из трёх – двое выжили.
У меня – один единственный.
Чулпы это связки монет, вплетаемые в косы. Строка «…А у матери из трёх двое выжили» требует уточнения. Самый старший мой брат умер в младенчестве, я не знала его. О судьбе двух оставшихся рассказала выше. В конце концов, стихи не калька с биографии.
Сколько же у меня ассоциаций насчёт себя! Я и лимон, и камешек, и певчая птичка, и рыбка золотая, и крыса, загнанная в угол, и принцесса на бобах, и прочее. Да, я многолика! А всё-таки кто я? Кто?! Кто?! Человек пишущий, выпускаю крохотным тиражом худосочные книжонки и раздаю друзьям. «Сколько ты за это получила?» – спрашивают. Ничего, говорю. Изумляются: «И зачем тебе это надо?» В самом деле, зачем? Книжонка – драгоценная радость – принимается в дар и оставляется на краешке стола забытой.
Развлечения – показатель достатка. Я отрываюсь в ближайшем супермаркете, хожу между сияющих рядов, кручу в руках яркие упаковки, вычитываю состав. Ага, в творог пальмовое масло добавлено, в аппетитную ватрушку – крахмал ГМО, фрукты странно глянцевые, значит, обработаны парафином или гадостью какой-то, йогурты сплошняком химией набиты и в конфетах красители-заменители ЕБЦ. Мясные, рыбные отделы меня в принципе не интересуют, и посему гордо кладу на дно тележки пакет молока, половинку чёрного хлеба и встаю в конец длинной очереди в кассу. Сегодня у меня денег нет. Если я говорю, что денег нет, значит, их нет совсем.
Я гордо зарекалась нищеты
и всё ж не избежала горькой доли.
Скажи, заплечный Ангел мой, не ты ль,
заботясь обо мне, шутить изволил?
Не ты ль за мной следишь из темноты
стеклянными глазами старых кукол?
И я смотрю во тьму до слепоты.
Я, словно крыса, загнанная в угол:
не отступить, не броситься вперед,
не убежать из собственного дома.
Меняю угол зрения – и вот
я прозреваю, вижу по-иному
всё тот же мир раздробленный, больной.
Я нахожу в себе его пороки.
Я постигаю страшные уроки –
и, значит, Ангел все еще со мной.
Итак, подобьём бабки. Мне почти пятьдесят, я одинока, работы нет, денег нет, холодильник пуст, соседи прессуют со всех сторон. Успешные друзья отдаляются от меня. Безденежье – холера, штука заразная. Запрокинув руки за голову, потягиваюсь от всей души. Клара наблюдает за мной сверху. Я подмигиваю ей. Лучше бы не делала этого. Бабуля прицельно стреляет в меня из водного пистолета. Что у человека на уме? Может быть, воображает себя шпионкой и расправляется со мной, как с классовым врагом? Утерев лицо, стараюсь абстрагироваться, пишу. К обломку бетона добавился молоток, отвёртка и даже вставная челюсть. Вот тут ты, Клара, погорячилась. Чем кашу жевать будешь? Неведомо. Переселиться удумала? Внизу включили музыку, от грохота стёкла в окнах дребезжат. Стучу молотком по батарее. Спасибо соседке, вовремя подбросила инструмент. Если у меня в ближайшие десять лет крыша не съедет, будем считать: прошла тест на психоустойчивость. Интересно бы знать, что свело с ума Клару?
Если разобраться, ничего плохого со мной не происходит. Во всяком случае, я жива, руки-ноги целы, голова на месте, но почему так подробно присматриваюсь к этой живой иллюстрации скорби? Клара очень пуглива, в лифт ни с кем не садится, от подъезда отходит не далее двадцати шагов, от прохожих шарахается. Она постоянна в своих привычках и точно соблюдает расписание. Сейчас отправится на прогулку, будет фланировать под моими окнами и митинговать, прижимая тощий портфель к тощей груди. После прогулки примется за обед, а у меня появятся полчаса тишины над головой. Интересно бы знать, кто снабжает Клару всем необходимым? Я посвятила ей стихи. Жаль, она никогда не оценит моих трудов.
Нет покоя! Соседка опять дотемна
о России шумит, о разрухе.
Из разорванных туч выплывает луна
осветить беснованья старухи.
Помутившаяся, не жалея пупк