Страх Гиены⁠⁠

-Привет, Зай … Прости, что так долго не заходил. Сама, думаю, понимаешь, дела… Ну… Как у тебя тут? Не обижают?.. – доставая из рюкзака и ставя небольшой пакет на стол, он продолжил – Я тебе тут покушать принёс. Извини, твои любимые пироги я не нашёл, придётся есть тушёнку. Но ничего, в следующий раз я их найду и принесу, обещаю… А может и сам испеку, от чистого сердца, обещаю! – потупив глаза в пол, не зная что сказать, он пытался из себя что-то да и вытянуть – Тебя тут не кормят, как я вижу, исхудала, бедная. Но ты не стесняйся, кушай, Зай, кушай, набирайся сил, может и выпишут скоро… - закурив сигарету прямо в палате, он продолжил, выдыхая едкий дым с паром, громко шипя и разминая скулы – Кстати, дорогая, как там сахар? Давно проверяли? Я на всякий инсулин принёс, а то вижу, что не заботятся совсем…
Минута тишины в ожидании ответа, но кроме завывания ветра и далёкого лая собак больше ничего услышать не удалось, и он продолжил говорить, будто с самим собой:
-Давай я тебе укольчик сделаю, на всякий, мне твой бледный вид не нравится… Не боись, малыш, я тебе вот сгущёночки достал, если плохо станет, съешь ложечку, полегчает. Хорошо? – подготавливаясь к уколу, мямля проговаривал он.
Игла с трудом вошла в плоть, остановившись на пол пути, и не хотела идти дальше, пришлось приложить усилие и вогнать её до конца, выпуская лекарство из своей ёмкости.
-Тс-с, знаю, больно, но потерпи, малыш, это во благо нашего сыночка... – проговорил он, проводя рукой по одеялу, под которым большой и округлый живот являлся ярким признаком последних сроков беременности. – Ладно, отдыхай, я сюда немного по другим делам пришёл, так сказать, приятный сюрприз для тебя…
Взяв молоток на пару с гвоздодером, что достал с рюкзака, он вышел в коридор, осматривая двери в соседние палаты, выбирая наиболее целые рамы на свой глаз.
-Вот, нашёл. Мне это куда нужнее, чем тебе, старик. – сказал он мужику, лежащему на одной из коек в палате напротив.
Немного пораздумав и покурив, он принялся дербанить одну из оконных рам в палате, одновременно выбивая остатки стекла в окне, отрывая доски и откладывая их в сторону в ровную кучку, а целые гвозди клал в карман своего пуховика.
-Так, думаю этого хватит. Ну а ты, старик, ещё раз извини, но мне нужна фанера! – в его голосе была нотка вины.
Достав из рюкзака простую газовую горелку он начал прогревать кровать, прожигая простынь, одеяло и кожу мужчины, что давало ужасный звук треска и запах горелого мяса, вперемешку с сырой, замоченной в моче тканью, благо, в потрепанном «Хомяке» данная смесь не чувствовалась.
-«Какой же ты тяжёлый, су-ука» - чуть больше усилий, и «БУМ» - Наконец-то! – крикнул он в голос, скинув тушу на кафель.
Постельное с матрасом с койки убрать было уже намного легче, оголив два больших листа фанеры, что, в общем, ему и надо было.
Взяв доски с рамы в охапку, оставив одну, позднее вернувшись за фанерой, он перенёс все в палату к жене. Снова вернувшись к палате где он взял материалы, он решил заколотить дверь, чтоб из неё не веяло холодом и не засыпало коридор снегом из полностью пустого оконного пространства.
Теперь же он приступил к косметике в палате жены. Аккуратно прибив фанерные листы в два слоя к более-менее целой оконной раме и обрубив излишки топором, он начал окаймлять по краям досками так, идя косыми прямыми, чтоб все выглядело ровно и красиво. Вбив последний гвоздь, он решил посмотреть на время:
-Без двенадцати семь. Ох, вашу-ж мать, задержался я. Так, милая, теперь тут будет тепло и не будет ветра, это и был мой подарок. Отдыхай. Лампу я тебе оставлю, пользуйся и не стесняйся. Ну а я побежал, срочняком. – чмокнув холодный сморщенный лоб, он вылетел из палаты, параллельно запирая дверь на ключ, который нашёл в сестринской и побежал галопом вниз с 4-ого этажа, потея и задыхаюсь, пытаясь успеть и избежать полного захода итак еле видного днем солнца.
Выбежав через главный вход, он вновь посмотрел на время, и сразу отвёл взгляд под ноги: лежит мужчина в белом халате с примороженными к лицу очками с металлической каймой. Солнце ещё виднелось в хмуром небе и он решил сдержать обещание данное жене, попутно тянувшись за горелкой.
Взяв её в левую руку он начал поспешно отогревать левое бедро трупа, а правой в это время достал «Щуку» из ножен, что на поясе. Как только он вырубил свой аппарат, извергающий мощную струю пламени, сразу потянулся за пачкой «Честера» и подметил, что больно уж стало темно и шумно на улице: скрежет ветра, усиливающийся лай собак, но очень отдаленный, и… Топот. При этом – очень странный: и тяжёлый, и в то же время такой, будто стая ежей перебегает асфальтированную дорогу, цокая своими ноготками.
Этот тяжелый «цок-цок-цок» казался единовременно далеким и тут же – близким; настолько близким, от чего тот, кто срезал большой кусок мяса с себе подобного, напряг все тело и боялся встать с колен, чтоб собраться и уйти в свое укрытие. Его руки тряслись, голова закружилась, а его любимый нож, который с 16-ти лет всегда с ним в любое время, с того момента как его ему подарил дядя, будто прирос к ладони и казался не просто продолжением его руки, как он это всегда ощущал и знал, а частью, и не давал ни капли уверенности, не говоря о чувстве безопасности.
Цоканье было все ближе и ближе, но одновременно все дальше и дальше. Дышать стало сложно, глаза наполнились влагой, тряска перешла на всё тело и стало очень, и очень холодно, хотя его экипировка позволяла выдержать одни из самых экстремальных температур. Чтоб окончательно не задохнуться, ему пришлось найти в себе все усилия, чтоб снять «Хомяка», сделать несколько глубоких вздохов, извергая пар, потом снять одну из перчаток, чтоб вытянуть из пачки зубами последнюю сигарету, закурить и пустить слезу.
«ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК»
Едкий, ядрёный мороз пробирал каждую лицевую мышцу и, казалось бы, сам череп, а так же, не дай бог, мозг. Рука, по ощущениям, превращалась в натуральный кусок льда, как тот, с кого он срезал мороженное мясо; он курил, чувствуя как слезы застывают мёртвой хваткой не доходя до щёк, и думал о том, какой он «умственно-отсталый» в матерной форме, что пришёл сюда так поздно, вместе с тем барыгой, что задержал его своим пьяным бредом и вечным переспрашиванием чего-либо, от чего чуть не хватил по морде.
Ноги ужасно затекли и пришлось дать усилие, чтоб встать, отрывая слегка примороженные штаны от снега. И только тогда, когда он пульнул окурок в сторону, он прислушался и понял то, что намного хуже того, что было до этого и начал в быстрой спешке натягивать свой утеплённый «Хомяк», обшитый снутри ватой и тканью, перчатку, обоими руками одновременно совать нож в ножны и расстегивать кобуру с ПМ, что под бочком, продолжая так же трястись и лить слёзы.
Что произошло? Наступила абсолютная тишина. Темнота настолько надавила на глаза, что не видно даже ног. Вспомнив, что он оставил свое последнее светило в больнице, начало приходить осознание того, что это – конец его пути. Конец его жизни.
Становилось все теплее и теплее. Тепло настолько, что пришлось расстегнуть пуховик, приставив пистолет к подбородку…

Продожение следует...