Сполохи – северное сияние на берегу Белого моря
О том, что медведи тут перед тем, как в берлогу залечь, по деревне разгуливают – меня заранее предупреждали. Сказывали, что порой даже комендантский час вводится на территории деревни – чтобы люди шастали по улицам в своё время, а мишки в своё, не пересекались чтоб для безопасности. С одной стороны, медведи – они туточки умные, а оттого безобидные почти всегда, не бывает, чтоб заломали кого-то из людей. С другой стороны, всё равно познакомиться близко с ними никому не хочется – поди потом, разберись, от озорства он лапой тебя оскрёб или со злости. Оттого-то по глубоким сумеркам я не гуляю, сижу дома у печки – так и уютнее, и спокойнее как-то.
Зачиталась давеча почти до девяти вечера, поздновато уже, ложиться б пора. Тут Катя звонит:
— Не спишь ещё?
— Нет покаместь, читаю. А чего?
— Выдь-ко с северного крыльца, глянь, как небо-то споло́хами усыпало!
Набрасываю поверх ночнушки куртку, ныряю в сапоги, хватаю камеру, бегу на улицу. Вьются небесные зелёно-золотые змеи – споло́хи по-здешнему: над морем, над домами, над лесом. Даже и голову задирать без надобности, куда ни глянь – всюду они. Сколько лет я мечтала увидеть северное сияние, сколько кино о нём переглядела, и вот оно – не в кино, а в жизни. В моей жизни, вживую.
Вспомнила, что снимать вообще-то следует, когда пятой точке стало зябко. Не шибко хорошая идея в одной ночной рубашке на осенней северной земле сидеть, знаю. Фотографирую споло́хи: и сидя на попе, и сидя на корта́х, и стоя на прямых,и стоя на полусогнутых. Всяко снимаю, впервые они со мной, не знаю ещё, как с ними правильно – прилаживаюсь. Оглядываюсь на шелест шагов за спиной. Катя идёт.
— Ну, как, получилось снять-то?
— Вон, гляди, хорошо, вроде бы вышло. Я ещё поснимаю, попробую лучше.
— Ты это, особо по темноте-то не расхаживай! Слышала, чего медведь у школы натворил прошлой ночью-то?
— Нет, не слыхала…
— Так что, кусок забора здоровый отломал, доски пораскидал во все стороны. Видно, за рябиной полез, рябинки ему захотелось, а из-за забора-то не достать, вот и разхулиганил всё.
— Ладно, я аккуратно, я по теми особо не хожу, не переживай!
— А я хожу вот!
Катя хохочет и я тоже хохочу вместе с ней. Пожалуй, даже ежели сейчас рядом где медведь прохаживается, так он из-за шума голосов к нам не сунется, до того ухахатываемся громко. Катя уходит по улочке, освещаемой маслянистым светом четырёх фонарей и изумрудно-ледяным светом споло́хов. Я делаю ещё несколько снимков и тоже ухожу в тёплое нутро дома – рассматривать снятое. Теперь на экране моего телефона живут: кусочек деревянной крыши, три чердачных оконца, половинка рябинового дерева и над всем этим зелёная лента северного сияния. Чтобы помнить, что сбывается задуманное.
Пока перещёлкиваю фотографии в камере, пока увеличиваю, уменьшаю и снова увеличиваю каждый кадр (чтобы всё до звёздочки разглядеть, ну!), пока я со всем этим вожусь – фонари гаснут, значит уже полночь. Ещё одно знание об устройстве жизни в Лопшеньге – фонари здесь гасят ровно в полночь или за три-четыре минуты до неё, но никак не позже. Сверяюсь с часами – в самом деле, полночь. Спать пора давным давно, печка через пять с половиной часов сама себя не протопит, а тепло к тому времени уже выдует ветром. Ложусь. Это моя первая ночь под споло́хами.