Собачий бог (2) Fin⁠⁠

5

Матушка-кошка лениво дремала под солнышком на каменных ступенях, ведущих в небо. В ее мире стояла мягкая июльская пора. В садах созревали плоды валерианы. Вокруг соцветий кошачьей мяты хороводились и пели пчелята. Крупная мышь чесала ей за ухом коготками и тихонько шептала сказки о любви, и смерти, и старости. В этих древних руинах, увитых виноградом и плющом, кошачье божество с полуоткрытыми глазами могло по-филосовски созерцать мир и пребывать в умиротворении.

Ее ушки навострились и затрепетали, когда она услышала всплеск воды. Она дрыгнула задней лапкой, словно отпихивая подушку, и, потягиваясь, мурлыкнула:

— Слышу-слышу. Гости к нам.

Из полувысохшего пруда вышли, держась за руки, мальчик и девочка. Хлюпая, они восходили по ступеням, и глаза их горели восторгом. Матушка-кошка была породы сибирской, абрикосового окраса. Была она стройна и ростом высока, и этим фигура ее напоминала человеческую. Пушистая голова с умненькой мордочкой томно и с наслаждением упиралась макушкой в подступёнок.

Приближаясь дети замедляли шаг.

Мышка придвинула ей блюдце с молочком, и кошка, приподняв голову, вальяжно и аккуратненько начала лакать, при этом поглядывая на деток с восточной хитрецой. 

— Здравствуйте, Матушка-кошечка! — сказали дети.

— Мур-мур!

— Беда, Матушка. Одна из жриц ваших отравила песика.

Мордочка ее исказилась досадой.

— Призвали мы брата вашего Собачьего бога, чтоб вершил он суд в противовес суду людскому. Но наказание, Матушка, наказание несоизмеримо преступлению и ставит нас в затруднительное положение. Ваш брат сделал жизнь старушки совсем уж адской. Ей воздано уж слишком! Он сделал ее демоном! И страдают люди непричастные, и ест она человеков, и по лесам разбросаны тела, искусанные зверем, и кисти, ступни, отсеченные серпом! 

Изящно изогнув хвост она промурлыкала:

— Ох! Собиралась я поваляться на траве да быть убаюканной колыбельной! Но польщена, что вы меня поставили в известность. Собачек травить плохо, но и брат мой избрал наказание, как если бы несчастная убила собак миллион. Я попробую переубедить его.

В саду у подножия лестницы осыпались виноградные кисти. Тот дикий виноград оплетал выпуклости и округлости садовых статуй. Перепачканные черными ягодами мраморные львы и пантеры смотрелись вульгарно, заставляя вспомнить монаха, познающего женщину. Вперяя в рощу взгляд, острый, как звездный луч, Матушка-кошка бесшумно слетела вниз. Там, за выпревшими виноградниками и бездонными оврагами в пещере покоился ее корсет, который она надевала перед встречей с братом, чтобы скрыть свои восемь сосцов, так смущавших его. Сидевшие на спинах скульптур совы провожали Матушку преданными взглядами.  

А мальчик с девочкой ушли под воду.

Очарованный манерами сестры, ее мурчащей нежностью, ее покладистостью и мягкостью движений, Собачий бог быстро сдался. В этой стране он имел вид рогатого волка с телом человека, закованного в черные доспехи. Среди войска своего нашел он зверолова и повелел ему старуху изловить, чтобы вернуть ей облик человеческий. Так начиналось возвращение к жизни Нонны Петровны Курдюк.

6

И все же странные метаморфозы с живыми существами творят непостижимые нам силы, ведающие переходом из мира в мир, из измерение в измерение, из неживого в живое. Зверолов, отправленный Собачим богом, возник в Старушечьим лесу в виде немецкого философа Фридриха Ницше в возрасте тридцати лет. И телом, и лицом он полностью копировал мыслителя времен проживания того в Турине. Одет он был в двубортный изношенный черный сюртук, такого же цвета жилет и классические брюки, оканчивающиеся стоптанными кожаными туфлями. В летнем лесу гордо-пышные усы и нахмуренные в строгости брови делали его похожим на лешего, побывавшего в старинном городе и позабывшего сменить одежду. В мире Собачьего бога был он грубый воин и охотник, но здесь на ум приходили ему вещи странные, меланхоличные. В душе его тянуло к глубокой мысли и поэзии. И сам не свой, бродил он в лесном шуме, пытаясь совладать с собою. Но пообвык на третий день и о поручении помнил.

Там, где смертные видели придорожный камень, Ницше рассмотрел испуганный лик кикиморы. При охотнике имелась железная трость, помогающая разговорить язык. Сняв сюртук, поплевав на руки, стряхнув с усов мошек, он замахнулся тростью и от всей души ударил по камню.

— Ну что, мерзость! (ух!) Где старуха?! (ух!) Говори отродье! 

— Хе-хе-хе!! Прочь! Прочь! Собачий выродок!

— В сестры ее посвятили?! (ух!) Душу ее испоганили?! (эх!). — С маниакальной старательностью откалывал он песчинку за песчинкой, а тем временем послеполуденное солнце заслонила холодная туча, и посвежевшая полутьма напитала воздух.

Стукотня разбередила зловещие силы леса. Расправляя крылья, к месту расправы заспешили чертята, спящие до того в древесных корнях. Из поросшего сосняком забытого кладбища, взвихряя комариные тучи, воспархали вампиры, имевшие вид летучих лисиц. С ветвей черными розами спускались, заключая друг друга в тесные объятия, проклятые феи. В мучительном восстании поднимались из земли мертвые гномы. Все они столпились вокруг Ницше, и плотный запах прели и гари поглотил его, словно он был охвачен огнем, пожирающим тряпки.

Он замахал на них тростью. Твари отступили. Ведь Собачий бог был древнее их и сильнее их. А трость имела его печать.

— Пощади сестрицу! — Кланялись чудища.

А один смелый чертенок заслонил ее своим телом и пал от точного удара замертво.

— Скажи, скажи, чего хочешь?!

— Отдайте! (ух!) Старую каргу! (ух!) Мой бог простил ее и желает освободить ее (ух!) Она больше не Серпородица (ээх!).

— Ступай на запад, на запад к реке с каменным дном. Срослась старуха лоном с медведем и не может сойти с него. Чем питается медведь то проходит и через старуху. Серп-выкидыш всегда при ней. Скверна, скверна! — визжала стая. — Почему твой бог излишне жесток? В нас и то любви больше.

Ницше остановился. Эти слова выудили из его души нечто ранее им не познанное, наводящее на размышление о нравственности. Захотелось уединения. Зверолов понял, что новый облик перепечатывает его внутренний мир по образу этого человека, жившего так давно и страдавшего так сильно.

— Я сам знаю. И думаю об этом, — сказал он. — Если вы повстречаете меня в ином мире, в моем образе черного волка, скажите мне: вспомни себя в лесу, когда жезлом ты побивал голову. И я вспомню то, что чувствую сейчас, и обращусь к своему богу, и он ответит мне, ведь он создал меня.

Справившись с делом, Ницше покинул нечистую силу. Он дотемна бродил в чащах пытаясь понять себя и ладить с собою, а ночью уснул на взгорке под неумолчное разгулье сверчков и снились ему фарфоровые Мадонны. 

Утром он пришел к реке.

Река оказалась не широка, но тянулась на десятки километров. В каком месте у берега может быть старуха — уму не постижимо. Из воды в короне мертвеца показалась голова водяного. Ницше пригрозил ему тростью, и речной дух тотчас указал на луговину у противоположного берега. Оседланный медведь приходил туда, когда ему и старухе заблагорассудиться. На лугу они отдыхали. Но в этот день так и не появились. К вечеру из воды повылазили русалки, чтобы собирать невидимый человеческому глазу урожай цветущей разрыв-травы, дабы выменивать ее на младенцев в магический час у деревенских колдунов и ведьм. 

Ницше приходил каждый день, и в жару, и под проливным дождем, и когда ветер разгонял птиц. Он спускался к берегу, к молодым всходам таинственных трав, и сидел, прислонясь к стволу надречного дерева, среди русалок и душ утопленников, копошившихся в иле, и неусыпно следил за тем берегом, и ловил себя на том, что находит этот мир чарующим, но непостижимым для себя местом. И он хотел бы разгадать его. Он, должно быть, превращался в человека.

Спустя восемь дней, сквозь брызги пены, летящей на прибрежные камни, он наконец увидел ее. Это была чудовищно иссохшая старуха с морщинистыми, обвисшими, точно стекающие с кастрюли тесто, грудями. Она ерзала взад и вперед по хребту взрослого медведя, стучала пятою рукоятки серпа по его голове и смеялась как-то принужденно. Судя по всему, разум ее давно оставил. Медведь, помотав головой, опустился на брюхо и прикрыл глаза.

По отлогой дороге зверолов спустился еще ниже, к самой воде, и по сглаженному водой бревнышку перебежал на тот берег. Он затаился перед лугом среди деревьев, одетых мшистым лишайником. Он смотрел на задремавшего зверя и уловил в нем что-то сказочно трогательное. Но он одернул себя. Вспышка сентиментальности делала его уязвимым. Подкрадываясь со спины по мягкой траве, бесшумно приближался он к чудищу. Старуха сидела отстранено, и казалось, что она, как и зверь, ее, спит.

Подойдя достаточно близко, охотник занес трость. Но она обернулась. Он замер, не смея нанести удар. Растрепанная, воняющая кислыми ягодами, она глядела на ловца изничтожающей мощью глазищами. Ницше отступил. Он слышал стук ее свирепого сердца и впервые почувствовал, что такое человеческий страх. Это было по ощущению, как пересечь ледяное озеро и остаться на холодном ветру и пламенеть в морозе.

А старуха, подчиняясь кровавой страсти, многозначительно улыбнулась и потрепывая медведя за загривок развернулась к охотнику.

Он толком не успел ничего сообразить, когда острие серпа просвистело возле его уха. И вот она уже за спиной. Серпородица оказалась невероятно быстра. А в его теле человека отсутствовали присущие зверолову быстрые реакции. Он не мог одолеть чудовище в прямом бою и тогда кинулся к реке.

Медведь с ревом бросился за ним и придавил лапами к каменному дну. В холодном течении охотник ощутил на зубах слизистый камень, а в горле — ледяные потоки. Первая его мысль была о том, как глупо он погибнет за бога, что заварил эту кашу. И впервые за свою жизнь он усомнился в нем: любит ли бог его? И это распалило в нем ненависть, и на мгновение силы его вернулись. Тогда Ницше выскользнул из-под лап, повалился боком на дно, так, что половина туловища осталась над водой, и, сделав судорожный вдох и судорожный выдох, воткнул железную трость в открытую медвежью пасть. Мотая головой, зверь попятился на берег, и его голос и голос старухи слились в один дважды безумный крик. Ее обветренное лицо внезапно вспыхнуло желтым цветом, руки безвольно свесились вдоль тела, серп упал на землю, а голову она запрокинула к небу, и рот ее был открыт широко, как открыты денно и нощно врата ада. Медведь и старуха повалились на землю бездыханными. 

— Я страдаю во имя Твоих ошибок! — закричал Ницше. — Будь ты проклят, Собачий бог!

Еще не до конца разгадав своей природы, но осознавая извлеченную из него минувшими событиями истину и постигая глубоко коренящейся в душе его противоречия, он решил остаться человеком.

А с небесных берегов в реку дробью застрелял дождь.

Просунув трость между хребтом зверя и лоном старухи, Ницше навалился на рычаг всем телом и разъединил их. Затем перекинул ее через плечо и побрел по берегу лицезря как засеребрилась от дождя природа, и блестели размокшие тропы, и листья на кустах будто складывались ладошками, набирая воду. Преисполненный внезапно нахлынувшем чувством радости, он заговорил со своей безжизненной ношей: 

— Знаете, а ведь в детские годы я отлично карабкался по скалам. В моем селении все говорили, что быть мне собирателем горных плодов, растущих на вершинах. Бывало, прибегут посмотреть, как по отвесному утесу я взбираюсь, и аж ахают от головокружительных моих перескоков. Так мне тогда становилось хорошо и гордился я собою. Я наделся, что останусь с родными и исследую всю долину, и загляну за Острый хребет, куда не ступала еще ни одна лапа. Но нет, не сбылось. Наш бог забрал меня у родителей в рекруты, а сраженный горем отец прожил не долго. Должен ли я дальше служить ему? Все эти вещи я понимаю, только живя в этом слабом теле с могучим мышлением! Я уничтожу этого бога, я подниму собак этого мира на великую миссию — на свержение тирана!

Широко разлившаяся река вынудила его подняться на опушку и к дому старухи он пробирался сквозь хлыстающие кнутами ветви и больше не проронил ни слова. Он знал куда нести ее, он и Собачий бог были взаимосвязаны возвышенной мыслью, и по этой мысли Ницше и находил дорогу.

Он брел дотемна и уже во мраке пробрался в ее пустующий дом и уложил ее, а сам, изможденный и промокший, сел в изножье кровати и долго смотрел на ее разлинованное тенями оконной решетки лицо. Он бормотал и бормотал в свои пышные усы сакральные слова, вскормленные древними знаниями. И кормимая заклятьями старуха задышала, и началось ее преображение, и старая кожа сходила с костей, а оголенные кости будто поливались откуда-то с потолка чем-то похожим на сироп. Когда он убедился в ее переменах, он оставил дом и проник в сарай, и, зарывшись в хламе, почувствовал, как в нем закипает безудержная ненависть к тому, кто не дал ему когда-то стать собирателем горных плодов.

7

Заря занялась. На улицах никого. Дома по-филосовски вдумчиво старели в некрашеных стенах. Лишь квохчущие куры вносили оживление в унылую атмосферу дачного поселения. Зверолов обладал редким правом Единственного Собрания, когда по его зову, (зову приспешника Собачьего бога) все тявкуши, находящиеся в окрестностях, были обязаны прибыть к нему, и песье племя следовало такому закону беспрекословно. Он собрал их в ближайшем подлеске. Были здесь и Пират, и Жучка. Всего набралось тридцать особей. Отождествляя себя с Мессией, он выступил с обличительной речью, обвиняя оставившего их на произвол судьбы Отца в малодушии и равнодушии к детям своим. Говорил он долго, проникновенно, да так истово, что у него раскраснелись щеки. В заключении он настоял всемерно добиваться изгнания Собачьего бога, захвата власти и провозглашения его, Ницше, новым Сверхпсом. Кто останется со мною, говорил он, познает жизнь сытую и счастливую. Но где мы будем жить, вопрошали собаки, уж не с человеками ли? Нет, отвечал зверолов, я окончу войну с фарфоровыми Мадоннами, заключу с ними мир, и та земля станет нашим обиталищем.

Долго раздумывали звери, терлись о шершавые деревья, меж собою шептались о предложенных щедротах. Собачий бог помог свершиться мести, и это обстоятельство озадачивало одних, мол, бог – спаситель, на что другие возражали, дескать, то не спасение, а проявление наклонностей садистических. Помогать надо роду, и не от случая к случаю, а постоянно.

К полудню все же четвероногие, как говориться, снюхались и смутьяну поверили. А в скором времени к нему присоединились и другие. И постепенно собрал он армию в нашем мире, а в мире ином заручился поддержкой фарфоровых Мадонн. Так бывший соратник, как две капли воды похожий на немецкого философа Фридриха Ницше, объявил войну Собачьему богу.

И обрушились на далекую землю одиннадцать легионов-отщепенцев. Окропилась кровью и без того истерзанная страна. Некоторые псы и псицы людского мира преобразились в остроклювых соколов и было их так много в небесах, что, казалось, звезды уносились в темноту от страха. В ночных полетах соколы разбивали крыльями окна и, брав осколки в клювы, воздымались выше ветра и насылали режущий дождь на неприятеля. В проломах земных недр, в погруженных во тьму пластах сражались кротоподобные существа. В безмолвье мрака, в давленье мглы и духоте когтями издирали они друг другу морды и шкуры. И челюсти смыкались на толстых шеях, и красные фонтаны били в стены пещер. А в провалах пучин лихорадочно змеились по дну сходственные с морскими леопардами твари. Ими кишели воды, и против них сражались каменные миноги. 

В главном поединке выступил Ницше против Собачьего бога, но был повержен. Как побитая псина, скалил он свои острые зубы и рычал громко, но был обессилен и приготовился к смерти. А бог бросил его истекать кровью. И пролежал он ночь у моря, пролежал один, и вода омывала его, а в голосе моря слышал он траурный шепот. Взирая на яркие звезды, он думал о сыром мясе и больше ни о чем. А к утру волны подхватили его и унесли к далеким берегам, которые позже стали зваться Адом. И оставшееся войско последовало за ним и обосновалось в тех краях. Ницше выжил, и Собачий бог провозгласил его Сатаной. Так у всех собак мира появился Дьявол, и тьма вверила ему ключи от трех тайн.

8

Но вернемся к Нонне Петровне. На утро, после поливания жидкостью, похожей на сироп, проснулась она предовольная в сухой кровати. Ведь та жидкость за ночь испарилась. Лежала Нонна Петровна ничком и не помнила того, что была демоном. А последнее, что помнила, это сон о близости с покойным мужем своим Авдеем Семеновичем, взявшим ее в виде кентавра. И она воспылала желанием и как ни в чем не бывало, принялась оглаживать себя и поняла, что страсть не утихомирить. В смущении приникли ее пальцы к теплеющему лону. После она перевернулась на спину и долго не могла опомниться. В ее то годы… срам… но как? Она присела в постели и скинула одеяло, и глазам своим не поверила, и сидела долго в недвижности, пока, наконец, не сообразила, что ее тело стало умопомрачительно красивым. Теперь это была молодая девушка лет двадцати с матовой кожей, упругой грудью третьего размера и крепкими, в меру пышными бедрами. Ошарашенная, она повалилась обратно в кровать и продремала до вечера.

Пробудившись, взволнованная Нонна Петровна долго смотрелась в зеркало и не могла взять в толк, как получилось, что последние пару лет шла она к смерти, а теперь, выходит, вернулась с полдороги, да еще в теле, вылущенном от старости и более прекрасном, чем было оно в молодости? Видимо, есть на свете непредставимый человеку закон, запускающийся в отношении разменявших восьмой десяток теток. А еще не заметила она, что и ум изменился — чудовищные события лесной жизни были теперь глубоко похоронены на задворье девичьей памяти.

Был теплый вечер, надушенный ромашками. Нонна Петровна одела брюки Авдея Семеновича и его рабочую рубашку и присела на садовой скамейке у дома. Где-то шла пирушка, и хохотали. А на участке Нонны Петровны трава, земля, воздух дышали покоем, и на душе у нее было хорошо, и с надеждой смотрела она в будущее. А сейчас хотела немногого, почему-то хотела ликера в шоколаде. Черные выпуклые тени тут и там перебегали проселочную дорогу — это сновали кажущиеся призраками собаки. Поразмыслив о дальнейшей жизни, она поняла, что как женщина нуждается в опоре, и неплохо бы найти ей пассию, и деньгами разжиться тоже было бы неплохо. И в сиянии дальнего уличного фонаря у бочки с водою разглядела она мешочек размером с кочан капусты и отливавший серым цветом. В нем Нонна Петровна обнаружила золотые царские червонцы, и мешочек оказался тяжел как гиря. От восторга у нее даже дыхание перехватило. Семье решила она не показываться, не поверят ведь, и все золото решила оставить себе.  

А на следующий день покинула она дачный поселок. И недоумевающие собаки глядели ей во след и гавкали сонно и с ленцой и не торопились бежать за ней.

Через несколько лет вышла она замуж и обосновалась в другой стране. И родила двойню — мальчика и девочку. И посейчас живет она счастливо в доме у моря, с двумя стоящими на входе беломраморными львами.

F I N