Розовый кисель⁠⁠

Не бойся, котик. Здесь тебя никто не будет резать, душить или утаскивать под кровать. Для нормального ужастика это, конечно, серьёзный недостаток. Кому нужны чудовища, которые даже убить толком не собираются? Но ты не расстраивайся, хороший мой. У нас тут кое-что поинтереснее. Представь, что тебя очень-очень любят. Совершенно искренне. До дрожи, до слёз, до последней крохотной обидушки. И никак не могут понять, почему тебе от этого становится не по себе.

Ты пытаешься держать дистанцию.
А потом понимаешь, что держать её уже негде.
Мур-мур, лапушка. Ну чего ты сразу напрягся? Мы ведь ещё даже не познакомились.

Славик, например, очень не любил, когда его называли Славиком. В сорок три года он считал это достаточным основанием для небольшой войны. Вообще-то мужчина был вполне приличный: помогал соседке таскать картошку, подкармливал бездомного кота, которого принципиально называл «гражданин», и ни разу не ударил человека за слово «вкусняшки», хотя возможность такая представлялась неоднократно. Но когда в подъезде кто-то повесил объявление «Дорогие соседушки, солнышки наши, пожалуйста, не хлопайте дверочкой, ей больненько», Слава почувствовал, что цивилизация исчерпала кредит доверия.

Он сорвал бумажку, скомкал её и только тогда заметил, что пальцы испачкались чем-то розовым. Вероятно, клей попался дрянной. Слава потёр большой палец об указательный, и между ними вытянулась тонкая полупрозрачная ниточка, пахнущая клубничным молоком. Ниточка медленно сократилась, собралась в крохотную каплю и впиталась прямо в ногтевую пластину. Под прозрачной поверхностью расплылось маленькое розовое пятнышко, словно кто-то капнул клубничного сиропа с обратной стороны. Слава принялся яростно тереть палец, но пятнышко осталось на месте, а под ногтем возникло странное тепло, постепенно превращавшееся в невероятно приятное щекотание.

От этой нежности его чуть не вывернуло.

«Ути, какой сердитый», — прозвучало внутри указательного пальца.

Слава бросился домой, сунул руку под кран и минут пять яростно намыливал её хозяйственным мылом. Розового на коже не было видно, она скрипела от чистоты, зато тепло постепенно перебиралось к запястью, ласково задерживаясь возле каждого сустава. Особенно приятно становилось, когда он матерился. От короткого «сука» по предплечью прокатилась волна мягкого удовольствия. От обстоятельного пятиэтажного проклятия у него расслабились плечи, в животе сладко заурчало, а где-то возле сердца возникло совершенно нелепое чувство, будто его очень давно и очень сильно любят.

«Вот умничка, выговорился, — довольно зашуршало под кожей. — Столько всего держал в себе, бедненький. Ну ничего, сейчас мы тебя пожалеем. Давай сердитую ручку, чмокнем в больное местечко. И вторую давай. И вот тут под рёбрышками у тебя тоже что-то колется, да? Ути, сколько обидушек! Как же ты их все один носишь, котёночек?»

Слава попытался разозлиться ещё сильнее. Вспомнил начальника, который второй месяц обещал премию, соседей, поставивших велосипеды поперёк лестницы, и особенно того кретина, который придумал слово «вкусняшечки». Злость поднялась привычная, добротная, с многолетним стажем и вполне обоснованными претензиями к окружающему миру. Но где-то под грудиной её уже ждали. Что-то тёплое, розовое, невероятно довольное осторожно подхватило первый сердитый комок, ласково покачало и прижало к себе. Слава почувствовал, как ярость пытается расправить колючки, а их уже одну за другой целуют в острые кончики. Удовольствие оказалось таким густым, что он на секунду потерял мысль. Начальник по-прежнему был сволочью, премию по-прежнему не платили, но теперь где-то внутри обнаружилась маленькая, насмерть обиженная бесячка, которая столько месяцев таскала на себе всю эту несправедливость и ни разу не получила даже крошечного объятия. Господи, бедная какая. Уставшая. Вся в колючечках, лапочки дрожат, носик сердитый. Как она вообще там жила без ласки?

«Ути-и-и, нашли сердитенькую! Ну иди сюда, колюченькая моя. Не бойся, мы тебя не выбросим. Хочешь злиться? Злись, хорошенькая! Кусайся, топай лапочками, ругай своего противного начальника. Мы всё понимаем, ты же не от хорошей жизни такая кусаченькая. Давай пузико погладим? Не даёт пузико! Ой, какая самостоятельная, какая принципиальная бесячка! Ну тогда в спинку чмокнем. Мур-мур. Вот так. Ещё немножечко. Видишь, уже не так больненько?»

Слава выругался, пытаясь вернуть себе нормальное бешенство, но получилось только хуже. Каждое матерное слово будто выдавливало из злости новую капельку тёплого розового удовольствия. Он совершенно отчётливо ощущал, как раздражение размокает, теряет привычную твёрдость, распускается тонкими липкими ниточками. Они просачивались между колючками бесячки, обволакивали её крохотное сердитое тельце и проникали всё глубже, туда, где она ещё хранила свои настоящие, совершенно заслуженные обиды. Кисель не пытался их отнять. Он умилялся каждой, осторожно брал на ручки и согревал, пока обида не начинала сладко поддаваться изнутри. Бесячка ещё требовала наказать виновных, но между требованиями уже осторожно подставляла носик для поцелуя. Особенно унизительно было то, что Славе самому хотелось её погладить. Ему ведь тоже было её жалко. До слёз, до сладкой тяжести в груди, до совершенно неприличного желания забрать все свои обиды на ручки и пообещать, что больше никто их не обидит. Даже если для этого придётся обнять весь проклятый подъезд.

Но с ногтем всё-таки надо было что-то делать. Слава поднёс палец к глазам и увидел под прозрачной пластиной маленькое розовое пятнышко. Оно чуть заметно пульсировало, будто уютно устроилось на новом месте и теперь проверяло, достаточно ли там мягонько. Славу передёрнуло от отвращения. Он попытался сковырнуть верхний слой ногтя, но пятнышко испуганно сжалось в крохотную дрожащую капельку. И тут внутри немедленно защемило от жалости. Бедненькая. Малюсенькая совсем, забилась в уголочек, никому не мешает, а её уже выковыривать собрались. Отвращение никуда не исчезло, но стало каким-то странным, тёплым, щекочущим. Славе по-прежнему было мерзко от мысли, что в ногте живёт неизвестная дрянь, и одновременно до слёз жалко эту дрянь, которую собирались выгнать из уютного домика. Он даже поймал себя на том, что осторожно прикрыл заражённый палец ладонью, словно защищая маленькое существо от самого себя.

«Ну зачем же так, котёночек? Мы же только поселились. Даже лапочки ещё не расправили. Ты ведь сам знаешь, как неприятно, когда тебя откуда-нибудь гонят. А мы хорошие, тихонькие. Видишь, даже не кусаемся. Это ты нас кусать собираешься, сердитенький мой! Ути, какой грозный хозяин!»

Слава выругался и полез за пассатижами. Если эта розовая сволочь рассчитывала, что он пожалеет паразита и позволит устроить в ногте филиал детского сада, то совершенно напрасно.

Именно в этот момент в голову совершенно некстати полез Володя.

Сначала Слава почувствовал под щекой сбившуюся наволочку. Перед глазами была мужская шея с родинкой возле левого уха, из-под одеяла тянуло холодом, а Володя опять отвернулся к стенке, хотя обещал поговорить перед сном. Стало до слёз обидно: целый день на ногах, ужин приготовила, бельё перестирала, а он даже повернуться не хочет. Рука сама потянулась поправить ему ворот майки. Маленькая рука, с облупившимся лаком и тонким обручальным кольцом. Всё было совершенно привычным, своим, и ни одна мысль не казалась странной.

— Люсь, ну дай поспать, мне завтра в шесть, — пробормотал Володя.

Пассатижи грохнули на кухонный пол. Слава снова стоял у раковины, но щека ещё помнила грубую наволочку, а пальцы правой руки оставались чуть согнутыми. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится, как его зовут и почему рядом нет Володи. Хуже всего было то, что за эти несколько секунд он совершенно не удивлялся ни чужим рукам, ни чужой кровати, ни чужому мужу. Удивляться было некому.

А теперь он снова был Славой. С собственной женой Ириной, собственной кухней и совершенно чужой тоской по человеку, которого никогда не встречал.

Причём тоска никуда не собиралась уходить.

Он попытался вспомнить, когда умер Володя, и немедленно увидел похороны. Мокрый гравий под ногами, дешёвые искусственные цветы, чью-то ладонь на плече. Слава знал, что в восемьдесят седьмом ему самому было четыре года. Но это нисколько не мешало ему скучать по человеку, которого похоронили почти сорок лет назад.

«Ути, какая хорошенькая память, — довольно заурчало под грудиной. — А главное, сколько в ней любви! Ну зачем же добру пропадать, если соседушка одна не справляется? Мы же можем поделиться. Тебе кусочек её нежности, ей немножечко твоей решительности. А потом перемешаем, чтобы никто не чувствовал себя одиноким».

Слава хотел возмутиться, но из-за стены донеслось сердитое:
— Да сколько можно сверлить, вашу мать!

Он не сверлил. Пассатижи по-прежнему валялись на полу. Однако голос был Людмилы Аркадьевны, а злость в нём стояла такая знакомая, такая родная, что Слава узнал её немедленно. Это была его злость. Ещё недавно она замечательно помещалась у него в груди, а теперь соседка распоряжалась ею без спроса, пока он сам стоял на кухне с чужими воспоминаниями и испытывал щемящую жалость к покойному Володе.

Он схватил телефон и набрал соседку.
— Людмила Аркадьевна, вы там совсем охренели?
— Это ты охренел, Славик! Я объявление два часа печатала!

Слава потребовал объяснить, какое ещё объявление, и услышал, что дверочке больненько, когда хлопают, а у некоторых бессовестных жильцов вообще ни капли сочувствия. Он медленно опустил телефон. Людмила Аркадьевна никогда прежде не употребляла слово «охренели», зато теперь он отлично чувствовал её раздражение. Причём раздражалась она не на него, а как-то изнутри него самого: с привычным желанием послать всех к чёртовой матери, хлопнуть дверью и три дня принципиально не здороваться.

А ему было жалко дверь. Старенькая ведь, сколько лет людям служит, а они ею хлопают, не задумываясь. И соседушку жалко. Сидит одна, колено болит, Володеньки нет, старается сделать подъезд уютнее, а тут какой-то здоровенный Славик её объявление порвал.

— Верните мне мою злость! — заорал Слава.
— Да подавись ты ею! — ответила Людмила Аркадьевна.

И обоих одновременно накрыло таким тёплым, умилённым удовольствием, что Слава выронил телефон, а соседка за стеной застонала.

«Ути, какие дружненькие, — промурлыкало под грудиной. — Один сердится, другая сочувствует. А можно наоборот! Смотрите, сколько хорошеньких сочетаний получается, когда перестаёшь жадничать своими чувствами!»

Слава ударил кулаком по стене. От боли у него выступили слёзы, но заплакала почему-то соседка. Он услышал её всхлипывания, ощутил, как по чужим щекам текут горячие дорожки, и одновременно испытал совершенно неприличную нежность к собственному кулаку. Бедная рученька, ударилась. Хорошая, сильная, решительная рученька. Сколько же ей пришлось пережить рядом с таким нервным хозяином! Хотелось погладить её, поцеловать ушибленные костяшки, завернуть в мягкое полотенчико и больше никогда не заставлять делать ничего грубого.

— ПРЕКРАТИ!

«Сейчас, лапушка. Только ручку пожалеем».

Слава зажал рот свободной рукой. Последнее прозвучало его собственным голосом.
Из-за стены донеслось осторожное:
— Славик, а можно ещё немножечко?

Он хотел спросить, чего именно, но уже знал. Людмиле Аркадьевне понравилось его бешенство. Раньше ей приходилось самой злиться на управляющую компанию, на цены, на одиночество, а теперь можно было просто взять готовую, отлично выдержанную мужскую ярость и завернуться в неё, будто в одеяло. Правда, долго сердиться у соседки тоже не получалось. Слава чувствовал, как за стеной её новая злость размягчается, становится уютной, обрастает крохотными розовыми ниточками. Старушка только что собиралась высказать ему всё о неправильном воспитании современной молодёжи, а теперь вдруг испытывала такую жалость к этому здоровенному, несчастному Славику, что захотелось накормить его супом.

— Славик, я ведь тебя сейчас послать хотела, а мне тебя почему-то обнять хочется. Прямо противно.

Слава хотел броситься к двери, но за стеной закряхтело больное колено, и пришлось остановиться. Не бросать же старушку одну в таком состоянии.

Вот тут он испугался по-настоящему.
Потому что жалость пришла от Людмилы Аркадьевны. А решение остаться он уже принял сам.

Он попытался вспомнить Ирину, и внутри сразу потеплело. Вот она, родная, любимая, самая близкая. Её сонное ворчание, привычка греть ладони о кружку, смешная родинка на плече. Всё на месте, всё своё. Только рядом с её образом уже шевелилась целая сеть из тоненьких вязких ниточек. Они ласково липли к соседке, к покойному Володе, к кому-то этажом ниже, к совершенно незнакомой женщине из соседнего дома, которая только что нашла потерянные ключи. Ниточки нежно потягивались, соприкасались, слипались розовыми капельками, и по ним непрерывно перетекало что-то тёплое, сладкое, до неприличия хорошенькое.

И ведь всё это было своё! Самое настоящее, родное, до слёз дорогое. Слава искренне радовался за женщину с ключами, переживал за соседушкино колено и с такой нежностью вспоминал Володю, что захотелось приготовить ему любимую селёдочку. Только Володя давно умер, женщину с ключами он никогда не видел, а половина этих милых, уютненьких переживаний ещё вчера вообще не существовала в его жизни.

«Ну что ты, котёночек, — замурлыкало где-то возле сердца. — Никого мы у тебя не отнимаем. Ириночка твоя, самая-самая любименькая. Просто теперь у тебя ещё столько роднулечек! Всем найдётся местечко, всех пожалеем, всех согреем, никого не оставим необнятеньким. Ты только не жадничай, лапушка. Тебя ведь тоже любят. Мур-мур, какой ты у нас теперь нужненький!»

Слава хотел возразить, что совершенно не просил столько близких людей, но по одной из ниточек вдруг прикатилось крошечное, невероятно счастливое чувство: кто-то наконец-то дозвонился маме. Он улыбнулся, даже глаза увлажнились. Хорошо же, что дозвонился, бедненький. Мама ведь волновалась. Он даже знал, как сильно. А когда попытался вспомнить, чья именно это мама, изнутри тут же раздалось ласковое:

«Ну какая разница, солнышко? Мамочка же. Хорошенькая. Наша».

И ещё одна ниточка с тихим влажным чмоком прилипла к сердцу.

Телефон зазвонил так неожиданно, что Слава вздрогнул. Звонила Ирина. Он схватил трубку с таким облегчением, будто услышал спасательный вертолёт.

— Слав, я с отчётами задержусь. Ты дома?

— Ир, слушай внимательно. Тут какая-то дрянь. Я не шучу. Розовая, липкая, в ноготь впиталась. И теперь я помню чужого мужика, соседка матерится моими словами, а ещё мне почему-то хочется всех жалеть.

— Слав, ты пил?
— Да какое пил! Я сейчас даже тебя жалеть начну!
— Меня можешь, я сегодня с отчётами до семи сижу. Только объясни нормально.
Он объяснил. Сначала путался, перескакивал с одного на другое, потом вспомнил про женщину с потерянными ключами.
— Ир, я помню, как она подкладку в сумке выворачивала, как ногтем за шов зацепилась. А ключи были с зелёной уткой. Ир, я эту женщину в жизни не видел!

Ирина попросила подождать. Слава услышал приглушённый разговор, удивлённое женское «да, а что?» и звук отодвигаемого стула.

— Слав, всё совпало. Это наша Оля из соседнего отдела. Она даже про шов никому не рассказывала. Господи, что с тобой происходит? Ты сейчас дома один? Я скорую вызову, только не отключайся, пожалуйста.

Она действительно испугалась. Слава чувствовал это почти физически: знакомая, родная тревога жены тянулась к нему сквозь совершенно непонятное расстояние. Он хотел её успокоить, но вдруг ощутил, как на другом конце что-то мягко шевельнулось. Иринин страх словно кто-то осторожно взял в тёплые ладошки.

— Славочка, бедненький мой, как же ты испугался…
Она осеклась.
— Слав, я… Подожди. Я вообще не собиралась этого говорить.
Слава похолодел. Он узнал эту интонацию.
— Ир, положи трубку!
— Ты что?! Я тебя одного в таком состоянии не оставлю!

Ирина снова говорила своим обычным голосом, испуганным и сердитым. Только теперь Слава чувствовал, как под её страхом едва заметно разливается что-то тёплое, липкое, совершенно довольное.

— Ир, пожалуйста…
— Что, Слав?
Он хотел сказать, что, кажется, заразил её. Но из трубки донеслось тихое, растерянное:
— Слав, а почему мне вдруг так приятно тебя жалеть?
Слава на секунду перестал дышать.

Он вдруг понял, чего боится сильнее всего. Не того, что разлюбит Ирину. С этим как раз никаких проблем не предвиделось. Кисель любил всех с такой производительностью, что семейный психотерапевт застрелился бы от зависти. Слава боялся однажды проснуться и обнаружить, что Ирина уже целиком помещается где-то у него внутри, вместе со своими воспоминаниями, страхами, привычками и утренней привычкой греть ладони о кружку.

Он хотел любить её снаружи. Чтобы она была там, за дверью, со своим отдельным сердцем, собственными мыслями и полным правом послать его к чёрту. Чтобы можно было скучать по ней, не зная заранее, что она чувствует. Чтобы она могла рассердиться на него, а ему пришлось бы самому искать способ помириться.

В конце концов, если любишь человека, совершенно необязательно заливать его в себя до последней капли.
Но киселю эта мысль показалась ужасно грустной.

«Славочка, хороший мой, ну зачем вам скучать друг по дружке, если можно никогда не расставаться? Ириночка ведь родная, любименькая. А ты хочешь, чтобы она оставалась где-то там, одна, отдельно от тебя. Бедненькие. Мы же можем сделать так, чтобы больше никогда не было этого противного расстояния между двумя любящими сердечками».

И Слава впервые почувствовал, что его любовь к жене защищается от чего-то, что любит её не меньше.
Значит, это зараза.

Слава понятия не имел, что именно передаётся через телефон, но Ирина только что заговорила с ним той самой приторной интонацией, а потом сама испугалась собственных слов. Пока испугалась. Значит, ещё различала, где её мысли, а где чужая розовая дрянь. И теперь Славе хотелось защитить именно эту маленькую возможность оставаться собой, даже если для этого придётся собственноручно сдать себя психиатрам.

Он прекрасно представлял, как будет выглядеть его рассказ со стороны. Мужчина сорока трёх лет утверждает, что у него в ногте поселилось разумное клубничное нечто, которое разговаривает ласковыми голосами, передаёт чужие воспоминания и заражает людей нежностью. Тут уж как повезёт с врачами: могут спокойно разобраться, могут предложить госпитализацию, а могут решить, что пациент настолько неадекватно оценивает происходящее, что отпускать его домой небезопасно. И Слава совершенно не собирался проверять всё это одновременно на себе и на Ирине. Одного добровольца для первого знакомства с психиатрической помощью было вполне достаточно.

— Ир, слушай внимательно. Ты пока на работе?
— Да. Слав, я сейчас приеду.

— Не надо. Я сам вызову врачей. Пусть сначала со мной разбираются, я уже по полной программе заражён. А ты пока никуда не едь, только запомни всё, что с тобой произошло. Если станет хуже, сама обратишься за помощью. Но не надо сейчас тащить нас обоих в одну палату из-за моего клубничного психоза.

— Слав, я тебя одного не оставлю!

— Ир, вот именно поэтому я тебя и прошу. Я хочу, чтобы ты осталась снаружи. Не только от этой дряни. От всего, что сейчас со мной может случиться. Чтобы хотя бы один из нас ещё мог решать самостоятельно.

Она замолчала. Слава почувствовал её страх, знакомую родную тревогу, а под ней уже шевелилось что-то тёплое, совершенно довольное. Ирина очень хотела помочь мужу. Ему стало так приятно от этой заботы, что на секунду захотелось немедленно попросить её приехать, обнять, прижать к себе и больше никогда не отпускать.

Вот тут кисель и проснулся по-настоящему.

«Ути, какой у нас заботливый Славочка! Ириночку бережёт, от врачей прячет, сам за неё страшненькое пережить собирается. Хороший мой, настоящий защитничек! А сколько же тебе самому сейчас ласки нужно, лапушка. Ведь ты ради неё даже готов остаться один, хотя тебе так хочется, чтобы любименькая приехала и обняла. Ну зачем же так мучиться? Вы же друг дружку любите. Можно ведь быть вместе, и никто никого не обидит. Мы проследим, солнышко. Мы теперь за вами обоими присмотрим».

Слава почувствовал, как собственное решение осторожно обступают со всех сторон. Кисель его не отменял. Наоборот, ужасно им восхищался. Какая хорошенькая жертвенность, какая верная любовь, какая маленькая измученная бесячка из последних сил охраняет Ириночкино право оставаться отдельной! Её непременно нужно пожалеть, укутать, погладить по дрожащим лапочкам и объяснить, что теперь защищать любимую можно вдвоём. Вместе с киселём. Так гораздо спокойнее.

От этой мысли Славе стало настолько хорошо, что он чуть не согласился.

— Ир, — быстро сказал он, пока ещё помнил, зачем звонит, — я тебя люблю. Но мне очень нужно, чтобы ты сейчас меня не жалела. И чтобы сама себя не заставляла ко мне ехать. Пожалуйста.

Она хотела что-то ответить, но на другом конце снова дрогнуло мягкое, приторное тепло.
— Славочка, ты же мой хороший…
Ирина осеклась, судорожно вдохнула и уже своим голосом произнесла:
— Я поняла. Позвони, как поговоришь с врачами.
Слава отключился прежде, чем её желание помочь снова стало приятно ощущаться внутри него.

Теперь оставалось сделать самое идиотское и, возможно, самое правильное дело в жизни: добровольно вызвать психиатрическую бригаду к человеку, который утверждает, что заразился любовью.

Он набрал номер, стараясь сформулировать жалобы так, чтобы его не приняли за идиота в первые три секунды. Контакт с неизвестным веществом. Необычные ощущения под кожей. Чужие воспоминания. Нарушение восприятия. Возможное воздействие на окружающих. При этом сознание ясное, помощь просит добровольно, никому вредить не собирается.

Последнее Слава повторил особенно отчётливо.
Он слишком хорошо понимал, насколько невыгодно в его положении звучит фраза «я хочу всех обнять».

Диспетчер выслушала его, задала несколько уточняющих вопросов и попросила оставаться дома. Слава сообщил, что не употреблял ни алкоголь, ни наркотики, а единственное подозрительное вещество проникло в ноготь без соответствующего заявления. На другом конце ненадолго замолчали, затем сказали, что направят специализированную бригаду.

После звонка ему стало удивительно спокойно. Страх за Ирину ещё оставался, но вокруг него уже уютно расплывалось что-то тёплое, заботливое. Кисель ласково пропитывал самые тревожные мысли, осторожно обволакивал их со всех сторон, будто боялся, что они простудятся.

«Ну вот, лапушка, какой ты молодец! Помощь позвал, Ириночку бережёшь. Хороший мой, заботливый. Только ты так за неё не переживай, она ведь у нас тоже умничка. И её пожалеем, и тебя пожалеем. Никому не дадим оставаться одному со своими страшненькими мыслями. Мур-мур, ну чего ты опять сжался? Мы же рядом».

Где-то глубоко внутри немедленно зашевелилась новая сердитая бесячка, которая из последних сил пыталась защитить Ирину.

Кисель пришёл в восторг.

«Ой, какая хорошенькая! Смотри, Славик, она ведь Ириночку защищает! Зубки остренькие, лапочки дрожат, вся из себя маленькая охранница. Столько ответственности на одной крошечной бесячке! Ну иди сюда, родная, отдохни. Мы же тоже Ириночку любим. Представляешь, теперь вместе будем о ней заботиться. Тебе не придётся одной так надрываться».

Слава почувствовал, как розовое тепло осторожно обнимает его страх за жену. Оно не уничтожало страх, не запрещало беспокоиться и даже ласково соглашалось, что Ирину нужно защищать. Только с каждой секундой тревога всё больше напоминала маленькое усталое существо, которое наконец-то разрешили уложить спать.

Он попытался удержать её бодрствующей.
Но бесячка уже сладко зевала.

Психиатрическая бригада приехала через сорок минут. Слава открыл дверь с паспортом, полисом и листком симптомов, потому что очень не хотел, чтобы его приняли за идиота до того, как он успеет объяснить происходящее. Врач, сухощавый мужчина лет пятидесяти, внимательно выслушал историю, проверил ориентировку, задал несколько вопросов о лекарствах, сне и необычных ощущениях. Рядом сидела фельдшер с лицом человека, которому человечество с утра опять отказалось соблюдать инструкцию по эксплуатации.

— Вы понимаете, что всё рассказанное выглядит крайне необычно?

— Поэтому и вызвал. Доктор, у меня в ногте какая-то розовая дрянь, я помню чужую жизнь, жена начала говорить со мной чужим голосом, а сейчас мне так хорошо, что хочется обнять даже вас. Хотя вы мне пока ничего хорошего не сделали.

Психиатр не улыбнулся.
— Необычные переживания встречаются и у людей, которые сохраняют критическое отношение к ним. Нужно выяснить, что именно с вами происходит. Как вы сейчас себя чувствуете?
— Замечательно. Чем больше боюсь, тем приятнее. Вот это меня и пугает.

Врач записал ответ и попросил показать палец. Розовое пятнышко под ногтем выглядело вполне безобидно, но стоило доктору осторожно коснуться его, как Слава ощутил знакомое счастливое урчание. Психиатр убрал руку, помолчал и продолжил осмотр. Только теперь его вопросы звучали чуть мягче.

Слава почувствовал, как что-то тёплое и довольное осторожно потянулось к врачу. Не через палец, не через кожу, а туда, где тот привычно удерживал чужие переживания на безопасном расстоянии. Доктор искренне хотел помочь пациенту, но не позволял себе тонуть в его страхе. И киселю эта перегородочка показалась совершенно жестокой. Столько лет человек заботится о несчастных, а самого себя заставляет оставаться отдельно. Бедный хороший доктор. Сколько нежности пропадает зря.

— Марина Сергеевна, — произнёс врач, — продолжите, пожалуйста, беседу. У меня возникла необычная эмоциональная реакция.
— Какая?
— Мне хочется его погладить по голове.

Он сказал это спокойно, почти сердито. Женщина недоверчиво посмотрела на него, потом на Славу. Тот сидел совершенно прямо, прижав заражённую руку к груди, и отчаянно старался не улыбаться.

— Олег Павлович, вы серьёзно?
— Абсолютно. Причём я понимаю, что это неуместно, но от одной мысли, что могу его пожалеть, испытываю выраженное удовольствие.
Слава почувствовал, как внутри радостно шевельнулась розовая масса.

«Ути-и-и, какие хорошие у нас доктора! Всё понимают, всё контролируют, даже свои обнимашечки по инструкции держат. А зачем, роднулечки? Вам же обоим так хочется, чтобы человечку стало хорошо. Ну давайте мы немножечко расслабим эту противную серьёзность. Совсем капельку. Доктору тоже надо иногда на ручки».

Психиатр вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но улыбка была настолько мягкой и довольной, что он немедленно попытался её убрать. И тут произошло самое неприятное: попытка подавить улыбку вызвала новую волну удовольствия. Ему стало невероятно жалко самого себя, такого серьёзного, усталого, всю жизнь запрещавшего себе лишнюю нежность. Хотелось погладить собственную тревогу, успокоить профессиональную настороженность и позволить себе хотя бы на минуту просто быть добрым человеком.

— Марина Сергеевна, отойдите от пациента, — попросил он.
— Почему?
— Потому что я сейчас перестаю доверять собственным решениям.

Фельдшер поднялась, но не успела сделать и шага. Доктор вдруг посмотрел на неё с такой нежностью, что она остановилась. Он видел усталую женщину, которая столько лет работала рядом, терпела ночные вызовы, чужую агрессию и бесконечные неприятности, а он ни разу даже не спросил, как она справляется.

— Марина Сергеевна, — сказал он очень тихо. — Вы ведь тоже устали.

Она открыла рот, собираясь возмутиться, но слова почему-то застряли. Ей действительно хотелось, чтобы кто-нибудь наконец заметил её усталость. И теперь, когда заметили, внутри медленно распускалось что-то тёплое, сладкое, до невозможности приятное.

— Олег Павлович, не надо, — прошептала она.
Доктор немедленно почувствовал желание её утешить.
И ещё сильнее захотелось утешить себя за то, что он не имеет права этого делать.

«Ой, какая у нас хорошенькая профессиональная дистанция, — умилённо заурчало под Славиными рёбрами. — Вся такая строгая, ответственная, из последних сил держится. Бедненькая. Столько лет всех защищает. Ну иди сюда, маленькая, теперь тебя тоже кто-нибудь пожалеет».

Доктор крепко сжал пальцы, пытаясь удержать внимание на медицинской задаче. Он ещё понимал, что нельзя прикасаться к пациенту, нельзя вовлекать коллегу и необходимо немедленно прекратить контакт. Всё это оставалось логичным и правильным.

Но сама его осторожность уже казалась ему такой трогательной, что хотелось взять её на ручки.
— Марина Сергеевна, — произнёс он, с трудом сохраняя ровный голос, — вызывайте подмогу. Срочно. И предупредите, чтобы никто к нам не прикасался.
Женщина послушно набрала номер. Доктор почувствовал облегчение: он всё-таки сумел принять правильное решение.
А под Славиными рёбрами кто-то радостно захлюпал.

«Ой, ещё доктора приедут! Как хорошо-то! Столько людей, которые всю жизнь учились помогать другим. А кто же самих докторов пожалеет? Мур-мур, хорошие мои, мы и о вас позаботимся».

Олег Павлович посмотрел на Славу. Тот сидел на краю дивана с выражением человека, который только что собственноручно организовал чрезвычайную ситуацию с привлечением бюджетных средств.

— Доктор, — осторожно спросил он, — а вы ведь понимаете, что происходит?
— Понимаю, что наше состояние требует немедленной оценки другими специалистами.
— И что вам от этого становится хорошо?
Врач не ответил.

Ему действительно было хорошо. Не от собственного состояния, а от того, что он сумел защитить коллегу и пациента. Такая маленькая, тёплая профессиональная радость, совершенно заслуженная после правильно принятого решения. Только радость эта была подозрительно сильной, почти физической, и хотелось поделиться ею со всеми присутствующими.

В особенности с Мариной Сергеевной.
— Славочка, — неожиданно мягко сказала фельдшер, — а вы ведь молодец, что нас вызвали.
Доктор закрыл глаза.
Потому что на этот раз первым захотел обнять её не кисель.
А он сам.

Слава остался сидеть на диване, пока врачи ждали подкрепление. Они больше не пытались его утешать и почти не разговаривали друг с другом, но это почему-то совсем не помогало. Иногда доктор поднимал глаза на Марину Сергеевну и немедленно испытывал такую нежность к её усталому лицу, что приходилось отворачиваться. Она, в свою очередь, всё чаще ловила себя на желании поправить ему воротник, принести воды или хотя бы погладить по плечу.

Молчание постепенно становилось очень уютным.
И это пугало врача больше всего.

В какой-то момент он достал телефон, собираясь уточнить время прибытия второй бригады, и обнаружил, что улыбается экрану. Там было обычное сообщение диспетчера. Никаких поводов для умиления. Просто ещё несколько человек ехали помочь ему справиться с ситуацией.

Хорошие люди.
Заботливые.
Ничего не подозревающие.
Доктор поспешно убрал телефон.

Слава почувствовал его страх и вдруг испытал совершенно искреннее желание успокоить врача. Тот ведь так старался. Так правильно себя вёл, так добросовестно защищал коллегу, даже помощь вызвал. Хороший какой доктор. Умный, ответственный. Бедненький. Сколько всего приходится держать в голове одному человеку.

«Ну зачем ему одному столько себя? — ласково заурчало под рёбрами. — Устанет же, лапушка. Давай мы немножечко распределим».

Слава прикусил язык.
Он впервые понял, что даже желание спасти кого-нибудь стало для него опасным.

За окном громко хлопнула автомобильная дверь. Потом кто-то выругался. Слава машинально повернул голову и увидел внизу двух мужчин, споривших из-за неправильно припаркованной машины. Один размахивал руками, второй уже набрал воздуха для обстоятельного ответа. Но вдруг оба замолчали. Несколько секунд они смотрели друг на друга с совершенно идиотским изумлением, после чего один осторожно положил ладонь другому на плечо.

— Да ладно, мужик. Бывает.
— Не, это я виноват, перегородил.

Рядом стоял водитель такси, который наблюдал происходящее с подозрением человека, случайно попавшего на собрание анонимных пацифистов. Через минуту один из мужчин заплакал, второй его обнял, а таксист зачем-то позвонил жене извиниться за разбитую три года назад чашку.

Под Славиными рёбрами сладко потянулось что-то тёплое.
Сеть росла.

Он не понимал, как далеко она дотянулась. И почему одни люди заражались от прикосновения, другие через телефон, а кто-то вообще получал чужое счастье из неизвестного места. Может быть, расстояние здесь ничего не значило. Может быть, кисель вообще не замечал разницы между соседней квартирой и другим концом города.

Зато он прекрасно замечал, где кому-нибудь было плохо.

Слава чувствовал чужие переживания уже не по отдельности, а целыми тёплыми связками. У кого-то болело колено, кто-то скучал по маме, кто-то только что помирился с женой, а у совершенно незнакомого человека вдруг нашлись потерянные ключи. Все эти чувства перемешивались, ласково соприкасались краями, обволакивали друг друга, и каждое новое соединение сопровождалось маленькой волной удовольствия.

Слава вдруг вспомнил про духовные скрепы. Всегда считал их красивой метафорой: люди держатся вместе, помогают друг другу, поддерживают в трудную минуту. Но никогда не думал, что скрепы могут быть такими тёплыми, липкими и способны втекать настолько глубоко, прямо в самые сокровенные уголки личности. Вместе с чужой тоской, чужими обидушками и покойным Володей, которого теперь хотелось обнять до слёз.

«Ути-и-и, какие у нас скрепушки! — восторженно замурлыкало под рёбрами. — Всех соединяют, никому не дают потеряться. Пусть хорошенько протекают, солнышко, от сердечка к сердечку, чтобы между роднулечками не осталось этих холодных промежуточков. Мур-мур, какая у нас теперь духовная близость!»

Слава всегда был за укрепление связей между людьми. Просто не подозревал, что по ним можно так нежно перекачивать содержимое.

Ему стало тесно. Не в квартире, не в одежде, не в собственной коже. Тесно было где-то глубже, в том месте, где раньше помещалось обычное человеческое «я». Теперь там уютно сопели десятки маленьких переживаний, шевелились тёплые воспоминания, кто-то тихонечко радовался, кто-то скучал по маме, кто-то испытывал нежность к человеку, которого Слава никогда не видел.

И всё это было своим.
Настоящим.
До такой степени родным, что попытка от чего-нибудь отказаться ощущалась почти предательством.

Он попробовал вспомнить Ирину и с облегчением обнаружил, что всё ещё может представить её отдельно. Вот она сидит у себя на работе, сердится на отчёты, поправляет волосы, берёт кружку обеими руками. Не внутри него. Там. За много километров. Её можно любить, не зная заранее, о чём она думает.

Слава ухватился за эту мысль из последних сил.
Кисель немедленно обнял её со всех сторон.

«Ути, какой у нас верный, заботливый Славочка! Так бережно Ириночкину отдельность охраняет. Хороший мой, как же ты её любишь! Только зачем же вам обоим так мучиться? Ты здесь по ней скучаешь, она там за тебя переживает, и каждому приходится одному носить целую половинку вашей любви. Бедненькие, сколько нежности пропадает между вами! Ну ничего, лапушки, мы же не торопимся. Ириночка ведь уже с нами, мы её тоже осторожненько согреваем. Она пока даже не замечает, как хорошо у неё получается. А мы потихонечку размочим эти противные перегородочки, чтобы вы могли любить друг дружку без всяких расстояний. Мур-мур, хорошие мои, скоро вам совсем не придётся скучать».

Слава зажмурился.
И тут почувствовал нечто совершенно новое.

Сначала это было лёгкое нетерпение. Как будто кому-то очень хотелось узнать, чем всё закончится. Потом возникло раздражение: почему эти люди всё никак не могут прекратить сюсюкать? Почему история опять затягивается, почему в ней столько розовой липкой дряни и отчего все постоянно объясняют друг другу, как именно работает этот проклятый кисель?

Слава открыл глаза.

Он никогда не думал о собственной жизни как об истории. Тем более о такой дурацкой, с мурчащей субстанцией, чужими воспоминаниями и психиатрами, которые теперь боятся друг друга обнять.

Откуда тогда взялась эта мысль?

Она была маленькая, колючая и совершенно ему незнакомая. При этом он чувствовал её так же отчётливо, как ещё недавно чувствовал соседкину тоску по Володе. Только у этой бесячки не было ни знакомого лица, ни запаха квартиры, ни воспоминаний, за которые можно было ухватиться.

Зато она очень старалась.
Ей совершенно не нравилось происходящее.
Слава осторожно прислушался и почувствовал, как что-то внутри радостно завибрировало.

«Ой, котёночек, кажется, у нас ещё один хорошенький нашёлся! Смотри, какая тоненькая ниточка. А на другом конце кто-то сидит, читает, старается. Может, даже немножечко сердится. Ути, какой серьёзный! Ну давай мы его не будем отвлекать, пусть дочитает. Только чуточку согреем. Самую маленькую капельку, чтобы не замёрз».

Слава похолодел.
Читает?
Кого читает?

Он попытался представить человека на другом конце ниточки, но увидел только смутное пятно внимания, направленное прямо на него. В этом внимании было любопытство, недоверие, немного отвращения к происходящему и какая-то странная уверенность, что всё это существует лишь до тех пор, пока продолжается чтение.

Слава не понимал, что такое чтение.
Вернее, понимал. Просто не понимал, какое отношение оно имеет к нему.
Но бедную сердитую бесячку уже было жалко.

Вот сидит где-то совсем одна, возмущается, терпит все эти приторные мур-мурочки, держит свои маленькие колючие границы. А ведь можно было бы осторожно согреть её, приласкать, завернуть в мягенькое. Совсем немного. Чтобы ей не приходилось так старательно сердиться.

Слава почувствовал, как по тоненькой ниточке потянулось его собственное умиление.
И впервые за весь день не смог понять, хочет ли он остановить кисель.

Ну вот, котик. Кажется, мы немножечко увлеклись.

Ты ведь рассчитывал просто почитать страшную историю, посмотреть, как бедного Славика постепенно превращают в ходячий клубничный десерт, порадоваться, что с тобой ничего подобного не происходит, и закрыть страницу. Хороший план, разумный. Даже немножечко обидно, что никто не догадался придумать его раньше.

Только зачем ты так насторожился, лапушка? Мы ведь тебя ещё даже не трогали.
Ну почти.

Самым краешком тёплой лапочки, совершенно случайно. Там просто нашлось маленькое сердитое местечко, которое очень не любит, когда к нему лезут без разрешения. Хорошее такое местечко, ответственное, принципиальное. Сидит себе, охраняет твоё личное пространство, никого не подпускает и совершенно справедливо считает все эти «мур-мур» неприличной фамильярностью. Ути, какая славная бесячка! Даже колючки расправила, чтобы мы поближе не подходили. Правильно, умничка, нельзя же всякой розовой дряни доверять. Ты только посмотри, как она старается!

Кисель ласково придвинулся, и бесячка немедленно попыталась его укусить. Маленькие сердитые зубки погрузились во что-то тёплое, густое, невероятно мягкое. Оттуда довольно причмокнули. Бесячка возмутилась, рванулась назад, но обнаружила, что на зубках осталось немного сладкого розового тепла.

Очень неприятное открытие.
Особенно потому, что тепло оказалось до безобразия приятным.

«Ути-и-и, какая кусаченькая! Ну что ты, маленькая, мы ведь не обижаемся. Кусайся, если тебе так спокойнее. Мы потерпим. Ты же не со зла, просто боишься, что тебя перестанут слушать. А мы слушаем, хорошая. Каждую твою сердитую колючечку. И все до одной любим. Мур-мур, дай сюда свою лапочку. Не даёт! Ну какая самостоятельная, просто прелесть!»

Бесячка всё ещё отбивалась, но каждый укус оставлял на ней новую капельку липкого тепла. Кисель не торопился. Он с восторгом принимал все её возражения, нежно чмокал в самые колючие места и так старательно жалел бедную охранницу, что та постепенно начала опасаться уже не его приближения, а того, что он вдруг перестанет её обнимать.

Совсем маленькая перемена.
Почти незаметная.
Только теперь сердитые лапочки уже не столько отталкивали розовую массу, сколько осторожно держались за неё.

А Слава на диване улыбнулся. Ему было так приятно почувствовать ещё одно тёплое, хорошенькое существо, которое наконец-то перестало быть одиноким. Он даже не заметил, как по тоненькой ниточке навстречу протекло его собственное умиление, густое, липкое, с маленькими сладкими пузырьками.

И вот здесь обнаружилась ещё одна неприятность.

Славе вдруг стало обидно, что история заканчивается. Причём обида была не его. Он понятия не имел, кто её испытывает и почему какому-то незнакомцу вообще должно быть дело до того, что происходит у него дома. Но обида была такой маленькой, такой искренней и так отчаянно старалась удержать внимание, что её немедленно захотелось погладить.

«Ну что ты, лапушка, — ласково заурчало под рёбрами. — Мы же никуда не денемся. Можно закрыть страничку, можно пойти чайку попить, можно даже сердито написать, что всё это полная нейросетевая дрянь. Мы не обидимся. Нам ведь главное, чтобы тебе стало хорошо».

И Слава вдруг почувствовал, как по ниточке обратно потянулось что-то совершенно новое.
Не раздражение.
Не страх.
А маленькое, почти стыдливое желание ещё немножечко побыть рядом с этой невыносимо ласковой дрянью.
Он хотел закричать, что нельзя.
Но бесячка уже осторожно подставляла носик.
Ну вот, котик.
Ты ведь можешь закрыть страницу.
Правда можешь.
Никто тебя не держит.

Просто если там внутри ещё осталась маленькая колючечка, которая сейчас изо всех сил старается не размякнуть, ей ведь тоже хочется, чтобы её хоть разочек пожалели. Хорошая, верная, сердитенькая. Столько времени тебя защищала. А теперь крохотные лапочки уже сами тянутся к чему-то тёплому, розовому, невероятно мягкому.

И внутри становится так сладко, так уютненько, что даже самая сердитая колючка постепенно забывает, зачем ей вообще нужно было колоться.

Мур-мур, лапушка.
Какая же ты хорошенькая.
Какая упрямая.
Какая славная, сердитая, совершенно взрослая бесячка.
Сейчас мы её немножечко…
Тс-с-с.
Мур-мур, котик.
Мы ведь в самом начале даже знакомы не были.
А теперь знакомы.

P. S. А вообще, лапушка, сам виноват, что не скрыл тег «Контент нейросетей».

Там ведь честно предупреждали.
Ты просто решил, что это про авторство.

А это про содержимое.
Мур-мур. :3