Родина углежогов и убежище художников⁠⁠

Как уральская деревня стала местом притяжения прогрессивных советских живописцев и зачем сегодня их дети возвращаются туда, где когда-то творили отцы

Сегодня от наследия художников в свердловских Волынах сохранились лишь покосившиеся избушки и редкие арт-объекты. История деревни почти подошла к концу: постоянно там живут лишь восемь человек.

Пятьдесят лет назад деревня уже умирала — местные жители покидали ее из-за отсутствия работы, дома продавали за бесценок. Неожиданно их начали выкупать художники. В 1970-е, в течение десяти лет в Волыны переехали не менее полутора десятков представителей творческих профессий, среди них — знаковые для Свердловской области художники Геннадий Мосин, Герман Метелёв, Анатолий Калашников, Миша Брусиловский и другие. Одни хотели сбежать от городской суеты и излишнего внимания властей, другие просто любили проводить время с друзьями на природе.

Рождение, умирание и новая жизнь

Деревня Волынкина — так звались раньше Волыны — появилась в одно время с заводским поселком Акинфия Демидова, впоследствии ставшим Староуткинском, в 1729 году: производству тогда нужны были крестьяне, чтобы добывать руду и свозить ее на предприятие. Позднее они стали углежогами — людьми, выжигавшими леса для получения угля из древесины и доставляющими его на предприятие.

В XIX веке завод приобрели промышленники Строгановы. Они использовали производство в Староуткинске как вспомогательное для других своих предприятий на Урале. В 1920-е цеха национализировала советская власть. Алексей Мосин, сын художника Геннадия Мосина и историк, утверждает, что это было лучшее время Волын. По воспоминаниям старожилов, тогда там было две школы, клуб, магазины и фельдшерско-акушерский пункт.

В 1934 году в Первоуральске — ближайшем к деревне крупном населенном пункте — построили Новотрубный завод. Ему требовались рабочие, многих привлекала перспектива жить в городе, поэтому люди из ближайших поселков и деревень стали переезжать в Первоуральск.

В результате еще в советское время Волыны начали приходить в запустение: уже в 1960-е школы не работали, а большую часть населения составляли пенсионеры. Единственной точкой притяжения в деревне оставался пионерский лагерь «Соколенок», который, по сути, и запустил новый виток жизни в Волынах.

В 1972 году в деревню приехали работать две художницы из Свердловска, Аврора Сосновская и Евдокия Савицкая. Женщины прожили здесь все лето: расписывали стены в лагере и клали мозаику, а параллельно устраивали пленэры на берегу реки Утка, делали этюды и удивлялись тому, что дома в столь красивом месте, с живописными берегами и холмами продают за копейки.

После лета в деревне обе художницы мечтали обзавестись здесь дачей. Но в советские годы это было не так-то просто: не всегда можно было купить жилье, где хочется. Живописцы имели возможность приобретать дома для занятий творчеством, но лишь в определенных местах, Волыны в число таковых не входили.

Пришлось просить помощи у властей. Всем удалось договориться, несмотря на то, что покупка была не совсем законной, вспоминает Алексей Мосин.

«Вопрос решался через личную договоренность председателя регионального Союза художников и руководства района, [договаривались,] что дома в деревне будут использоваться не как жилплощадь, а как личные творческие дачи, при этом в статус официальных дач или творческой базы они не были оформлены. В таком неофициальном статусе просуществовали до 1990-х годов, когда стала возможна приватизация», — объясняетавтор работы о волынских художниках, доцент УрГАХУ Елизавета Нетреба.

О приобретении домов в Волынах Сосновская и Савицкая рассказали коллеге по мастерской Нине Костиной. Та съездила к ним в гости и, впечатленная местом, тоже купила там строение, продававшееся «на дрова». Заплатила 150 рублей — чуть больше средней зарплаты жителя СССР в 1970-е годы.

— Дома были настолько дешевые, что Костина окупила приобретение урожаем: просто продала всю картошку, выросшую на огороде за лето, — вспоминает Алексей Мосин.

Затем в деревню стали перебираться и другие свердловские живописцы. Поначалу они приезжали на пленэры и праздники, но желание работать на природе в кругу друзей многих подталкивало к покупке дачи. К тому же, утверждает Елизавета Нетреба, в среде свердловских художников тогда был тренд на осмысление локальной культуры и обращение к традиционному укладу жизни.

Дома с участками покупали неофициально, чаще приобретали как бы «на дрова», а местные власти закрывали на это глаза. Так, свой угол в деревне получили полтора десятка живописцев и графиков. Не только из Свердловска, но также из Москвы, среди них были Геннадий Мосин, Герман Метелёв, Миша Брусиловский, Анатолий Золотухин, Владимир Сысков, Спартак Киприн, Анатолий Калашников и другие.

Следом дачи здесь стали покупать и иные творческие люди — например, журналист «Уральского рабочего» Георгий Устинов, документалист Свердловской киностудии Валерий Савчук. Из-за выросшего спроса за десять лет средняя стоимость домов в деревне увеличилась со 150 до 800 рублей, вспоминает дочь Германа Метелёва Анна.

Она говорит: некоторые из поселившихся в Волынах были дружны настолько, что это «напоминало родственные связи».

Неидеальный «идеальный мир»

Художники стали приезжать в Волыны на все лето: одни проводили отпуск за охотой и рыбалкой, другие устраивали пленэры, а кто-то работал над городскими проектами.

— К примеру, отец вместе с художником Владимиром Чурсиным делал эскизы для мозаики в холле Дворца молодежи прямо в избушке в Волынах. Почему-то им было это комфортнее, чем в городских мастерских, — вспоминает Мосин.

Встречи художников в деревне не всегда проходили культурно.

— Они ходили в гости сначала к одному, потом ко второму, а потом и к третьему дому, и к вечеру около 30 человек сидели у Брусиловских. Это были бесконечные разговоры, встречи ну и «выпивон». К сожалению, у отца, как и у многих наших художников, была проблема с алкоголем еще со времен студенчества. Я сама видела, как люди из-за своего состояния падали под стол. Тогда это не считалось чем-то странным, все художники курили и пили. Это был общий принцип: для успеха ты должен выпить с заказчиком, с исполнителями, с начальником, — вспоминает Анна Метелёва

Местные — а в 1970-е в деревне продолжали жить пенсионеры, рабочие Староуткинского завода, их дети — поначалу приняли новых соседей с недоверием, презрительно называя их городскими.

— Было ощущение, что для них горожане — люди второго сорта: ничего не понимают, хозяйственно неграмотные. Поэтому в каких-то вопросах их нестыдно было и обмануть, — рассказывает Мосин.

Перед сном художники старались запирать все двери на замки, вспоминает Метелёва. Были случаи, что воры пробирались в дома во время отсутствия хозяев. Так, у семьи Метелёвых несколько раз крали мелкие вещи вроде банных полотенец или алюминиевых ложек.

Найти общий язык все же удалось. Художники предлагали местным помощь в ремонте, подбрасывали на машинах в магазин в соседнем поселке.

— Дом, где мы живем, находится на возвышенности, поэтому у нас и у соседей были проблемы с водой. Отец договорился с экскаваторщиком и сделал небольшой пруд. Мы протянули туда шланг с насосом, чтобы вода шла в гору. Еще у него был мотоцикл, и он возил местных за продуктами или на почту, — вспоминает Мосин.

Кто-то здесь вдохновлялся деревенскими видами, чтобы затем создавать иллюстрации. Например, считает доцент УрГАХУ Елизавета Нетреба, для Геннадия Мосина природные, бытовые и архитектурные элементы, увиденные в Волынах, стали «важным источником натурного материала» и воплотились в рисунках к сказам Бажова.

«Особенными» она считает и пейзажи Мосина, написанные в окрестностях Волын: они «великолепно передают атмосферу уральской природы». У многих художников, приезжавших в деревню, есть целые циклы картин, посвященных Волынам.

Некоторые оставались там жить и работать круглогодично. Один из таких — художник Анатолий Золотухин, создающий атмосферные пейзажи с окрестностями Волын, в которых, как пишет Нетреба, он отражает «свое представление об идеальном мире».

«Писал что хотел и бедствовал»

Для многих художников Волыны стали спасением и убежищем — примерно как Болдино у Пушкина, говорит Елизавета Нетреба. Желание сбежать в деревню от излишнего внимания государства было вполне естественным, учитывая, что отношения с властями не всегда были простыми.

Так, в 1964 году Мосин и Брусиловский совместно написали картину «1918». Работу критиковали за неканоничный образ Ленина, который предстал на ней яростным и грозным, а не кротким «другом всех детей». Картина была вызовом первому секретарю правления тогдашнего Союза художников Владимиру Серову, который специализировался на изображении вождя и которого, как рассказывал Брусиловский, Мосин не любил.

Несмотря на это, рассказывает Мосин-младший, полотно отобрали для участия в Венецианской биеннале в 1966 году, но — с условием.

— Тогдашний министр культуры Екатерина Фурцева перед отправкой картины в Италию попросила чуть-чуть смягчить образ Ленина. Готовить картину в Москве поехал Миша. В течение пяти часов он делал вид, что поправляет изображение, а в итоге ничего не заменил, и работу отправили в Италию без единой правки.

Представлять картину на биеннале должен был Мосин. Но, как рассказывает его сын, незадолго до поездки к отцу в мастерскую пришли неизвестные люди, предположительно, из КГБ, и начали убеждать, что в капиталистической стране его могут ждать провокации. Например, «принудят» провести в Союз что-то «запрещенное». От поездки он отказался. В итоге за всю жизнь так ни разу и не побывал ни в какой другой стране.

Работы Мосина тогдашним функционерам все же нравились, он часто получал заказы от государства и трудился в собственной мастерской на улице Ленина, а вот работы Брусиловского  вписывались в каноны соцреализма редко. Он долго не получал свою мастерскую, часто оказывался лишенным заказов и был вынужден просто помогать коллегам, чтобы заработать хоть какие-то деньги.

— Культура была сильно идеологизирована: если работа отступает от идеологического канона, то картина никуда не попадет. Тебе не дадут заказ, следовательно, будешь сидеть без денег. Так было у Миши Брусиловского. Многие умудрялись лавировать, но он так не делал. Он просто писал что хотел и бедствовал. Спасало то, что другие художники всегда брали его в команду. [Например,] многие делали мозаики, где количество исполнителей порой доходило до 15 человек, — рассказывает Анна Метелёва.

В 1984 году Брусиловский создал скандальную картину «Свиноводческая ферма совхоза Голубковский». На ней маленький художник робко, снизу вверх взирает на статных доярок, держащих в руках свиней. Коммунисты из Союза Художников критиковали автора за то, что он вписал в работу библейский образ мадонны с младенцем, только вместо младенца нарисовал поросенка. Картину публично осудил и Борис Ельцин, занимавший в то время пост первого секретаря Свердловского обкома партии.

Повышенное внимание государства к личной жизни художников было общей чертой того времени. Помимо контроля работ и поездок, в домах прослушивались телефоны, рассказывает дочь Германа Метелёва.

— У папы был дипломатичный характер, ему всегда удавалось договориться. Но без спорных ситуаций, конечно, не обходилось. Не в курсе подробностей, но у нас прослушивали телефон, а отцу в КГБ предлагали стать стукачом. Это было в порядке вещей. Папа не согласился, а потом некоторое время боялся, что из-за отказа его будут ждать последствия, — рассказывает собеседница.

Прошлое Метелёва было непростым. Он родился в 1938 году в Свердловске, куда из Тюмени перебралась его мать. Приехала одна, беременная, после того как пропал ее муж Сильвестр, работавший начальником на золотодобывающем предприятии. Она знала, что случилось с супругом, но ничего, никому и никогда не рассказывала, до самой смерти, говорит Анна.

— Скорее всего, он был репрессирован, а бабушку сильно запугали. Дед, кстати, был из семьи священников. Возможно, это стало причиной, — предполагает дочь художника.

Что в деревне художников делает Сталин

Волыны уникальны не только тем, что в свое время стали, по сути, арт-резиденцией. Еще это одно из немногих мест, сохранивших в названиях улиц имя Иосифа Сталина.

— Сейчас у нас есть стереотип, что главные улицы населенных пунктов всегда называли в честь Ленина. Но было много улиц имени Сталина, просто они сменили названия во времена «оттепели», [когда был развенчан культ личности]. Думаю, здесь наименование сохранилось просто потому, что деревня очень маленькая, — говорит Мосин.

В поселении всего три улицы. Названная в честь вождя появилась в 1930-е годы. И местным, и художникам она была безразлична. Мосин рассказывает, что, например, его отец всегда стремился «абстрагироваться от этой темы», отделить семью, творчество и друзей от государства. Понимал, что «с этой машиной возможны какие-то отношения», но «не допускал давления». Так, со слов нашего собеседника, было у всех из его круга общения.

В 1990-е, после распада Советского союза местные жители поделились на три лагеря. Большинство заняло нейтральную позицию, другие — среди них были родственники репрессированных — называли улицу позором, а третьи гордились ее уникальностью, ведь в России таких практически не осталось.

В начале 2010-х местный житель Василий Чигиринский отреставрировал все уличные указатели с фамилией Сталина. Сталинист Геннадий Шеваров даже снял об этом фильм.

— Я узнала, что у нас в деревне есть улица Сталина только во взрослом возрасте, — говорит Анна Метелёва. — Сейчас это уже не важно. Деревня практически нежилая, кому это [смена названия] надо.

— Ну а зачем менять? — соглашается Александра Калашникова. У нее другие резоны: — Это наша история, тем более человек привел страну к победе в Великой Отечественной войне. Я проверяла, в мире таких улиц 17 штук, большая часть из них находится в Грузии.

На указателе дома Калашниковой даже есть металлический барельеф с изображением вождя.

Признаки жизни

Приток художников в село закончился к середине 1980-х. Летом здесь бурлила жизнь, но число людей, живших в деревне круглый год, продолжало уменьшаться. Периодически отключали электричество из-за экономии, даже здание медпункта продали дачникам. Из развлечений оставалось кино по выходным в деревенском клубе.

В 1993 году завод в Староуткинске передали в частные руки, объемы производства чугуна снизились, домна часто простаивала. Тогда из деревни уехали последние рабочие. Да и художники в 1990-е оказались в затруднительном положении: кто-то из-за проблем с деньгами продал дом в Волынах, кто-то был вынужден без перерыва трудиться в городской мастерской. Иные состарились и просто не могли больше ездить в деревню часто.

Сегодня о художниках здесь напоминает немногое: разноцветный забор в форме карандашей у дома Калашниковых, сделанный уже после смерти главы семьи Анатолия, скульптура дятла, приделанная к одному из столбов, и памятная табличка на доме Геннадия Мосина.

Из прежней компании в Волынах остался только Анатолий Золотухин, но он, как говорит Мосин, почти не общается с окружающими. Все наши собеседники просили ему не мешать, мы не стали заглядывать к художнику. Он построил на участке мастерскую, до сих пор пишет там картины, даже отправляет их на выставки в Екатеринбург, вот только присутствовать на открытиях отказывается.

Анатолий Калашников ездил в деревню до смерти в 2012 году. Сейчас участок и дом принадлежат его дочери Александре. Прежний вековой дом, который после смерти отца начал разваливаться, она перестроила, сохранив планировку.

— Наш прошлый дом пусть и был старый, но всегда ощущался очень уютным. Мне не хотелось терять эту атмосферу, поэтому я заказала идентичный сруб у строителей. Сохранила планировку и внутри, и у придомовых участков: пригоны для лошадей и овец, хранилища сена, пусть у меня и нет животных. Добавила только второй этаж и мансарду, — рассказывает Калашникова.

Как и отец, Александра занимается творчеством и живет на два места — в екатеринбургской квартире и волынском доме. Признается, что со временем все больше хочет жить в деревне: там ей удается лучше сосредотачиваться на работе, да и стоимость аренды мастерской в Екатеринбурге высока — от 20 тысяч рублей, без учета «коммуналки».

Обстановка внутри ее дома неординарная: вместо некоторых шкафов используются советские холодильники, на втором этаже можно найти ткацкий станок XIX века в рабочем состоянии, которую художнице подарили за одну из картин, а по углам — чучела лесных птиц. Александра рассказывает, что с детства любила ходить на охоту с отцом, а теперь это и ее хобби: сама охотится и сама делает чучела.

Художница тяжело переживает то, что любимая ею с детства деревня почти умерла.

— Сейчас тут ничего не говорит о том, что это место когда-то было центром прогрессивных художников, — признает она.

При этом сама старается сохранить память о поселении. Например, в 2021 году организовала большую экспозицию о Волынах, для которой собрали архивные фотографии деревни, работы художников, публикации о живописцах из газетных архивов.

Герман Метелёв с женой Зоей Малининой тоже возвращались в деревню и жили здесь с весны и до осени каждый год вплоть до смерти Германа. Она случилась неожиданно: по воспоминаниям дочери, за пару месяцев до этого отец решил завязать с алкоголем. На майские праздники складывал дрова, очень устал, пошел в баню, сорвался, выпил пива, а утром — умер. Похоронили в Волынах, как он и завещал.

При жизни отец ничего не разрешал менять в доме, рассказывает Анна: ни туалет установить, ни воду провести. Был из тех людей, которые, как говорит дочь, хотели «полностью прочувствовать атмосферу деревни». И туалет, и водопровод сделали уже после его смерти.

А еще рядом с домом построили мастерскую. Сейчас это мастерская Анны. Подростком она воспринимала поездки в Волыны как ссылку, теперь же каждое лето приезжает сюда рисовать.