Рассказ "Дедовщина" и гвозди ч. 6.2⁠⁠

Один из "дедов" подошел, пьяно ухмыляясь, к Никитиной кровати и с трудом сказал:

- Иди, с тобой Шрам хочет поговорить один на один, в каптерке он - и ушел.

Никита с минуту подумал, подняв голову, потом спрыгнул с верхнего яруса, надел тапки и выходя к каптерке, увидел как оттуда вывалилась толпа "дедов", пьяных, радостных и шумных. Они прошли мимо него в казарму, Никита открыл дверь и увидел за накрытым столом поддатого Шрама - в первый раз за все это время.

- Проходи, присаживайся, закуривай если хочешь, угощайся, всем что на столе есть - сказал Шрам, закурив и наливая водку в две зеленого цвета, эмалированных трехсотграммовых кружки доверху. На столе стояли тарелки с котлетами, колбасой, нарезанным ломтями салом, маринованными огурцами, помидорами и хлебом, вареной говядиной, с треугольным высоким дырчатым куском сыра, две трехлитровых банки с компотом а над всем этим горделиво возвышались шесть полных, неоткрытых бутылок "Столичной" водки с бело-красной этикеткой.

Никита присел на табурет, осматривая содержимое стола и пытаясь для себя понять, зачем он понадобился Шраму, да еще в пьяном виде.

- Ну что, не побрезгуешь выпить со мной, Никита? Хватай баклажку ... - чуть улыбнувшись и сверкнув шальными глазами произнес Шрам и поднял свою кружку.

Никита на пару секунд замешкался, прокручивая мысли в голове для чего предлагают выпить и Шрам, угадав его недоверчивое состояние сказал:

- Пей, не бойся ничего, никакой подлянки не будет, слово даю, не для того позвал, да и не тот я человек, чтоб так по мелочи подставлять. Только пьем до дна, не отрываясь - сказал Шрам.

Никита еще мгновение помедлил, словно окончательно решаясь и взял кружку в руку. Сошлись с глухим стуканьем над столом две подружки для солдата на время службы, выпили до конца оба, долго отдыхивались, запивали и ловили по столу помидоры.

Раскуривая предложенную Шрамом сигарету, Никита услышал от него:

- А я ведь сразу понял, что это ты сделал ...

Никита на миг отвел пламя зажигалки от сигареты, раскурил ее, прикладываясь к огоньку еще пару раз и не отводя глаза от небольшого язычка пламени. Потом неторопливо положил зажигалку на стол, придвинул поближе пустую тарелку, используемую как пепельницу к себе поближе и молча посмотрел Шраму в глаза.

- Доказательств, конечно, у меня нет, как и у других. И судя по всему, уже не будет. Но это ты их убил, я чувствую, интуиция меня никогда не подводила.

Никита помолчал несколько секунд, потом привстал и пододвинул табуретку, поудобнее устроился, облокотился на стол и сказал, подняв на Шрама враз потемневшие от злости глаза:

- И что? Зачем ты мне это говоришь? Ты думаешь, что я буду тебя в чем то переубеждать что ли? Или доказывать, что на самом деле все не так? А может признаний и раскаяний ожидаешь, под водочку? Думай что хочешь, мне все равно. Нечего мне тебе сказать по этой бодяге, кроме того, что следователю говорил.

- Да ладно, не ершись ... Расслабься, че вскинулся то сразу, я и не собирался обвинять тебя в чем то а уж тем более вытягивать что то ... Я ведь тоже в таком заплёте, как и ты побывал. Вон, смотри - он повернул шею вправо и оттянул ворот кителя - видишь, какая отметина на всю жизнь осталась. Хотя, че я тебя показываю, видел сам много раз ...

Утюг, с-суки, прикладывали, да не один раз еще ... а держали всемером. Только потом все они инвалидами стали, все, до одного. И каждый из них похож сейчас на вон ту герань, что на окне стоит. И останутся такими на всю жизнь, до самой смерти. Троих сам уделал а четверых раскидали по другим частям тогда, но их на гражданке, после дембеля друзья мои да отец друга детства дурачками сделали - в каком городе живут и на какой улице обитают узнали и поучаствовали в деле, лично этих барбосов кастетами отбуцкали. А батя друга 14 лет отсидел за убийство, лютый дядька, кореша его часто у них доме бывали, где мы с другом все это с детства видели, их разговоры, манеры, образ жизни.

Я в таком районе вырос, где за металлический рубль, за бутылку водки могли запросто в печень нож загнать и дальше пиво пить, пока тот в агонии предсмертной бьется. С раннего возраста видел все это, одни отсидевшие вокруг, то с малолетки, то с особого или строгого режима. Освободятся, месяц гульнут, в трамвае подрежут кого нибудь или по пьянке голову отпилят собутыльнику да и обратно, по лагерям да тюрьмам. И я так же как и ты, наверняка, подумал - какого хрена вы то взялись определять мою дальнейшую жизнь, мое здоровье и судьбу? С чего это вдруг то? Зачем я должен потеть, пыхтеть и терпеть ваши обезьяньи выходки? Мне моя жизнь и состояние здоровья дороже, почему кто то должен перешагнуть через мою жизнь? Да и для тех людей, что видел будучи еще маленьким, вслушиваясь в их разговоры, человеческая жизнь не стоила ничего, как бревно на дороге, которое просто надо убрать со своего пути. Мне, моему другу твердили с малолетства, что ведь человек это такой же вид животной среды, как барсук, медведь, волк или заяц, свинья да овца. Пускай другого, более высокого порядка, но просто еще один тип в этой всей классификации. Так какая разница – убить и снять шкуру с волка, раздавить комара, отрубить курице голову или грохнуть человека, вынув из него, к примеру, позвоночник если это еще одна разновидность животного мира?

Открылась дверь, заглянул долговязый, с чуть косящими серыми глазами на широком лице "дед", лениво спросил:

- Ну че, Шрам? Долго еще тут переговоры вести будешь? Тебя ждем, Гаришин тебя искал че то, да и вобще, дел полно ...

Шрам тихим, спокойным как всегда голосом ответил:

- Да щас, еще немного. Позови там Козыря, ну этого, лопухастого. Пусть еще хлеба и сигарет притащит. Скоро закончим, выяснить тут нужно кое что для себя …

Дверь закрылась, минут через пять зашел ушастый, похожий на Швейка, весь мокрый от пота, суетливый, являющийся "дедом" с кличкой Козырь, притащил все что сказал Шрам и еще четыре бутылки пива, расставил на столе, замер в ожидании новых указаний.

- Иди, занимайся своими делами, позову если что – наливая водку сказал Шрам, Козырь незаметно исчез, медленно и осторожно закрывая дверь.

Они снова выпили по полной кружке, Шрам помолчал и продолжил:

- Так вот, Никита ... В самый последний момент, при такой жизненной философии, вбитой в голову с маленького возраста, что самое удивительное я смог остановиться и не убивать их. Для меня это ... непросто прошло, чтоб не вогнать их в могилы. Но чисто технически и морально никаких тормозов не существовало внутри. Как ты успел заметить, здесь все покрывается, не распространяется, никуда не уходит. В том году двадцать солдат уходили в побег, восемь человек погибло по разному, кого зарезали, кого с высоты скинули, от побоев скончались, кто сам повесился, застрелился после того, как его словно проститутку портовую отодрали – ни одного не осудили, никаких дел не заведено, расследований никто не проводил. Так же комиссия приехала, все дружно накидаются водки, командир части на дачу еще к себе свозит в баню, всё. У них свои связки меж собой, никто точно ничего не знает и не хочет узнавать, небезопасно для себя. Причину находили легко, сердце прихватило, несчастный случай на стрельбище, отпишутся отчего помер, все документы составят так как надо, задним числом тоже, в цинковом гробу который нельзя вскрывать отправят домой, как вот в последнем случае. Тут жизнь человеческая ничего не стоит, полный бардак. Но все это я говорю тебе для того, Никита, чтобы при такой кажущейся свободе действий и отсутствия наказания у тебя не засвистела фляга от того, что происходит. И не отыгрывался потом над теми, кто придет с новым призывом.

Кстати говоря, этого Мирона, кого мы первым обнаружили мертвым, чуть ли не каждый день в унитаз головой окунали, лупили целыми днями, постоянно весь синий ходил первые полгода, с опухшей мордой. Вот именно такие и будут тут гарцевать потом, отыгрываться за свои унижения, сам потом увидишь. Мой тебе совет - не лезь ты больше в эти дебри, уходи от всего, от любых конфликтов, драк, споров и выяснения отношений, чтобы спокойно дослужить и вернуться домой, к родным. Тем более, сам понимаешь, неизвестно кто придет с новым призывом, что там в головах тоже непонятно и кто на что способен неясно, в плане поступков. О своих мыслях и подозрениях я никому не говорил и не собираюсь этого делать, весь этот разговор дальше нас никуда не пойдет, обещаю. Все останется между нами.

Шрам разлил водку до самых краев, встал на ноги, пошатываясь:

- Захотелось мне выпить с тобой, Никита, напоследок ... С настоящим человеком, с мужчиной, не побоюсь этого слова, с большой буквы. Давно не встречал здесь такого. Близок мне твой характер и ты сам симпатичен как человек. Давай, по последней, да я пойду ...

Никита тоже поднялся с табурета, они выпили, Шрам вырвал лист бумаги из толстого журнала, лежащего на краю стола, быстро ручкой написал что то и протянул Никите:

- Вот мой адрес, если будешь в наших краях и появится такое желание пообщаться - заезжай в любое время, буду только рад.

Они крепко пожали друг другу руки, вышли вместе из каптерки, Никита пожелал удачи Шраму, тот кивнул и тут же его перехватил Гаришин, утянув куда то из казармы. Никита постоял еще с минуту задумавшись, зажав в правой руке лист бумаги и запоминая для себя адрес и вернулся к себе в кровать, почти мгновенно заснув.

Больше Никита Шрама в казарме и рядом с собой не видел, только издалека, возле КПП случайно рассмотрел как Шрам обнялся с несколькими дембелями на прощание и вышел за ворота.

Прошел год.

Убийство пятерых "дедов" подзабылось среди тех, с кем Никита призывался, покрылось толстым слоем пыли от прошедших дней и когда прибыл новый призыв в часть, как и говорил Шрам, те кого больше всего били и унижали по полной, с ходу начали вымещать на призывниках свои былые обиды, возмещая путем избиения, надругательств над личностью, измывательства и поношения над собой в прошлом.

А "духи" при всем этом кавардаке, одуревшие от того, что на них свалилось с первых же дней, видели странного "дедушку", с утра и до вечера лежащего на кровати с томиком "Граф Монте-Кристо" А. Дюма, который отвлекался от книги в двух случаях: только когда кто нибудь из 2-3 человек, постоянно находящихся при нем ставил ему обед или ужин на тумбочку, уважительно при этом обращаясь к нему: "... Никита, я принес поесть ..." либо когда клал под подушку сочинение классика, аккуратно заложив страницу закладкой, ложась спать ...