Пустыня⁠⁠

Песок. Он не просто лежал – он жил. Дыбился барханами, вздымался вихрями, впивался кварцевой крошкой в потрескавшиеся губы, в воспалённые веки. Мы шли в него, пятеро, загнанных жаждой и золотой лихорадкой науки: профессор Элдридж, сухой, как гербарий; молодой Бартон, ещё верящий в учебники; молчаливый норвежец Хальвдан, чьи руки знали сталь и веревку; я; и старик Муса, костлявый сахелец, чьи чёрные глаза читали песок, как открытую книгу – пока не пришла эта пустошь.

Мы шли за Железной Звездой,  как ее называли местные жители последней деревни покинутой нами 9 дней назад. Метеорит, что, по слухам, упал в самое сердце Танезруфта, земли страха. Глупость? Да. Но слава и мифические деньги манили сильнее воды. И вот три недели мы дрались с Сахарой. Дрались по-настоящему, кулаками и волей. Но пустыня дралась грязнее.

Сначала ушла вода. Не испарилась. Не пролилась. Фляги, полные до краёв на ночь, утром звенели пустотой. Сухие, как кости верблюда, пролежавшие век под солнцем. Бартон тряс свою флягу, лицо его, обожжённое до красноты, побелело. Физика! Где твоя физика, профессор? Элдридж молчал. Его учёные формулы рассыпались в этом пекле.

Потом пришёл холод. Не просто прохлада ночи – ледяное дыхание из глубин земли. Он выворачивал наизнанку, пробирал до костного мозга, в то время как днём воздух колыхался маревами, плавя свинец в патронташе. Песок под ногами ночью жёг холодом, как вечная мерзлота. Муса сидел у потухшего костра, закутавшись в бурнус, и бормотал сквозь стучащие зубы: «Она дышит... Пустошь дышит льдом... Это не наша земля».

А потом – звуки. Не вой шакала, не свист ветра. Тишина стояла гробовая, тяжёлая, давящая. И вдруг – пение. Тонкое, пронзительное, как расщеплённое стекло. Ни мелодии, ни слов. Просто вибрация, исходившая не сверху, не сбоку, а изнутри. Из самого песка. Она дрожала в рёбрах, стучала в висках. Бартон зарылся головой в колени, скулил. Хальвдан схватился за винтовку, его голубые глаза метались, ища невидимого врага.

На рассвете мы увидели следы. Вокруг лагеря. Множество следов. Мелкие, изящные, размером как у ребенка но с раздвоенной стопой. Они кружили хороводом, сплетались, расходились, но ни один не подходил к палаткам ближе десяти шагов. И ни один не вёл к нам или от нас. Словно пляска теней на песке, пока мы спали. Муса плюнул на ближайший след. Джинны песков, – прошипел он, но тень страха легла на его выгоревшее лицо.

Дни превратились в марш смерти под палящим куполом неба. Солнце било наотмашь. Разум плавился. Пространство лгало. Дюна, казавшаяся в миле, вдруг оказывалась в двух шагах. Горизонт колыхался, как мираж, но миражем был и кажущийся близким скальный выступ. Однажды Бартон закричал, тыча пальцем в солнце: «Оно чёрное! Чёрное!» Мы подняли головы. И правда – ослепительный диск на секунду стал угольно-чёрным, бездонным пятном на синем небе, прежде чем снова ударить нас слепящим светом. Хальвдан просто сплюнул. Объяснений не было. Была только голая, жгучая реальность пустыни, игнорирующая наши жалкие законы.

Наш последний лагерь был у подножия скал, похожих на чёрные клыки, торчащие из пасти великана. Муса сидел, прижав колени к груди, его взгляд был устремлён внутрь, в какую-то бездну. Элдридж безуспешно колотил по мертвому радиопередатчику. Хальвдан методично, раз за разом, протирал свою винтовку. Бартон лежал на боку, тихие слёзы оставляли грязные дорожки на его щеках.

Я вышел за скалы, чтобы справить нужду. Луна висела низко, огромная, неестественно яркая, отбрасывая чёрные, как смоль, тени. И я увидел их. Фигуры. Высокие, невероятно худые, как скелеты, обтянутые пергаментом. Пять? Семь? Десять? Они стояли на гребне ближайшей дюны, безмолвные и неподвижные. Их руки были слишком длинными, неестественно свисающими. Головы – лишь тёмные сгустки в лунном свете. Они не приближались. Не делали угрожающих жестов. Они просто смотрели. И это был не страх, что охватил меня. Это было опустошение. Как будто они высасывали саму жизнь, тепло, надежду, оставляя лишь ледяную пустоту Сахары внутри моей груди.

Я вернулся. Голос мой звучал чужим и глухим.

«На дюне. Они».

Хальвдан вскинул винтовку, щёлкнув затвором. Элдридж поднял голову. Бартон всхлипнул сильнее обычного. Муса не пошевелился.

Мы вышли вместе. Вглядывались в лунный гребень. Никого. Только холодный песок да наши собственные, чудовищно удлинённые тени, тянущиеся к чёрным скалам. Но там, где они стояли, не было ни вмятин, ни следов. Лишь гладкая, ненарушенная поверхность песка, будто их никогда и не было.

Наутро Муса исчез. Его одеяло лежало скомканное. Его мешок с едой и водой был нетронут. Его старый, с насечками на рукояти кремнёвый пистолет – единственное оружие, которое он признавал – лежал рядом с холодным пеплом костра. Мы искали следы. Любые следы. Ничего. Он просто… перестал существовать. Как вода из фляг. Пустыня поглотила его без остатка.

Мы свернули лагерь молча. Шли весь день, движимые инстинктом загнанного зверя, а не разумом. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в кровавые тона, их тени удлинялись, тянулись к нам, как щупальца. Мы обогнули последний выступ и замерли.

Перед нами расстилалась обширная котловина. И не оазис. Долина Смерти. Весь её песчаный кратер был испещрён следами. Мириадами тех самых мелких, изящных следов с раздвоенными концами. Они покрывали всё, сплетаясь в безумный, нечитаемый узор, сходились и расходились, как приливные волны. И все они вели к центру, где песок темнел, становясь почти чёрным, и уходил вниз, образуя огромную, зияющую воронку. Как вход в чрево земли.

Мы стояли. Смотрели. Винтовка Хальвдана безвольно опустилась. Элдридж нервно дернул плечом. Бартон уставился в чёрную пасть воронки, его рот беззвучно открывался и закрывался.

Тени скал удлинялись, ползли к нашим ногам. Наступала ночь. С её холодом. С её пением. С ними.

Хальвдан хрипло кашлянул. Без слов. Он двинулся первым, ступив на поле следов. Мы пошли за ним. К воронке. Куда ещё? Обратной дороги не существовало. Пустыня стёрла её.

Мы шли. Песок хрустел под сапогами. Только этот хруст, шелест собственной крови в ушах, да тяжёлое дыхание. Мы шли по узору безумия, оставленному неведомыми существами. Шли к чёрной дыре в песке. Шли туда, куда вели следы. В никуда. Или в самое сердце этой старой, злой земли, которая никогда не отпускала своих гостей. Ни живых. Ни мертвых.